Глава 2. Пена дня

      Подземелье было тише, чем обычно. Последняя пара. Пятый курс. Контрольная работа по зельям. Старшекурсники склонились над пергаментами, и в помещении почти не было слышно ничего, кроме скрипа перьев и редких вздохов. В воздухе висел лёгкий запах мела, чернил и едва уловимой усталости — не той, что приходит после труда, а той, что накапливается к концу недели. На полках у стен переливались склянки, ровно выстроенные, как часовой механизм. Саймон Грейвуд сидел за самой дальней партой, ближе к двери. Прямо, как по линейке, руки сложены, взгляд сосредоточенный. Он держался с тем типичным спокойствием, которое взрослые часто принимают за воспитанность. В его лице было что-то — что-то очень «хорошее», как любят говорить пожилые профессора: правильные, тонкие черты, чуть выступающие скулы, аккуратно подстриженные подвивающиеся русые волосы. Чистая кожа с легкими веснушками, немного покрасневшие уши от вечернего холода, и серо-голубые глаза, в которых пряталась живая, цепкая мысль. Он выглядел как мальчик, которому можно доверить ключи от лаборатории. Или поручить присматривать за младшими. Или — случайно — позволить чуть больше. Мантия была аккуратно закинута на спинку стула. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута — с лёгким вызовом, но на грани приличия. К этому часу дня рубашка уже выбивалась из-за пояса, рукава были закатаны. Не из дерзости — из практичности. Он не выглядел неряхой. Он выглядел человеком, который устал соблюдать форму, но не хочет объяснять, почему. Он писал. Писал быстро, ровно, уверенно. Не идеально, но стабильно. Аккуратным почерком — чуть наклонённым, с мелкими петлями. Не вылизывая, не подбирая особо слова, но так, чтобы ни у кого не возникло повода задержать его ещё на полчаса. Лицо у него было почти скучающее, но сосредоточенное. Выражение того, кто не на пределе — но делает усилие, чтобы всё выглядело как следует. Глаза не бегали по странице, а плавно двигались, строчка за строчкой. В его манере письма не было паники, торопливости, суеты. Только лёгкое внутреннее раздражение от самого факта, что приходится делать это не по своей воле. Это был четвёртый вечер подряд, когда он приходил в класс зельеварения ровно в семь. Без опозданий. Без отговорок. С пером, чернилами, книгами. Заходил молча, кивал, садился за дальнюю парту — и начинал писать. Первые пару раз он пытался отшутиться — тихо, не вызывающе, с тем самым обаянием, на которое, возможно, надеялся. — Вам, наверное, не слишком интересно наблюдать за тем, как я заполняю третий свиток подряд, да? Ответа не последовало. Даже взгляда. Снейп просто продолжал заполнять журнал, иронично подчёркивая что-то в колонке замечаний. Теперь он писал. Не идеально. Не с блеском. Но вовремя. Достаточно аккуратно. Достаточно содержательно, чтобы его оставили в покое. Снейп почти не обращал на него внимания. Он проверял контрольные старшекурсников, делал пометки в журнале, иногда проходил мимо, не останавливаясь. Но Саймон чувствовал его присутствие — как чувствуют давление воздуха перед грозой. И всё бы, возможно, обошлось, если бы не пятница. Пятничный вечер шел, как и положено пятничному вечеру в Хогвартсе: уставшие старшекурсники, шорох мантии, зацепившей край двери, так и не выветрившийся запах подпаленного пергамента, случайно попавшего в пламя под котлом рассеянного третьекурсника на прошлой паре. В этот раз шестой курс писали контрольную. В кабинете было тихо, слышался лишь шелест пергаментов и скрип перьев. Саймон пришел вовремя. Сегодня он выглядел чуть иначе. Не растрёпан — скорее собран чересчур. Галстук не был ослаблен, верхняя пуговица на месте, и даже мантия аккуратно застёгнута. Но было в его походке что-то излишне пружинистое, в лице — лёгкий блеск возбуждения, в глазах — слишком быстрая смена фокуса. Он поздоровался коротким кивком и сел на привычное место. Не разложил всё с обычной размеренной аккуратностью, а почти с хлопком достал книгу — за что получил негодующий взгляд от профессора, на который он не обратил никакого внимания -, вытащил пергамент, перо, резко открыл чернильницу и сразу начал писать. Быстро. Даже по его стандартам — слишком быстро. Он будто хотел успеть до гонга, которого никто не объявлял. Через сорок три минуты Саймон аккуратно поставил точку, выдохнул, сложил принадлежности и приготовил нужные пергаменты. Он не стал вставать в полный рост — только выпрямился настолько, чтобы оказаться в зоне видимости. — Закончил, сэр. Снейп подошел. Помолчал, оценивающим взглядом окидывая ученика. Потом взял свитки, пробежал глазами — быстро, но не формально. — Приемлемо. Он отложил работы и посмотрел прямо на Саймона. — Но не обольщайтесь. Если вы снова перестанете выполнять свою домашнюю работу или будете выполнять ее некачественно, сдавать откровенную халтуру, как это было в первые две недели, место за этим столом за вами закрепится до окончания школы. — Понял, сэр, — быстро, чётко, почти механически. — Хорошо. Можете идти. Саймон кивнул, очень коротко. Взял сумку, небрежно закинул мантией через плечо. Он не ушёл — он ускользнул, как струя пара из подогретого зелья, стараясь не задерживаться ни на мгновение дольше. Снейп проводил его взглядом. Не напряжённым — скорее аналитическим. Что-то было не так. Не явно. Не в словах. Но в ритме. Саймон почти бегом покинул подземелья, свернул с коридора у западной лестницы и шагнул в знакомую нишу. Фред и Джордж уже были на месте: один стоял у стены с разложенной схемой зала, другой держал в руке свиток с заклинанием-таймером. — Точно отпустил? — спросил Фред, поднимая голову. — Конечно, но прочитал лекцию про «место за этим столом до конца школы», — отозвался Саймон, передразнив тон Снейпа, гримасничая. — Кто бы сомневался, — кивнул Джордж. — Всё готово? — спросил Саймон. — Шесть вёдер. Уже расставлены. В нишах по периметру — вот здесь, здесь и вот тут, — Джордж ткнул в места на схеме. — Активируем под столами, когда зал будет почти полон. Колдовать будем с тех мест, где сидим. Без взмахов. Все тихо и аккуратно. Так, как распределились. — Надо успеть до появления преподавателей, — заметил Фред. — Не совсем, — поправил Саймон. — В идеале надо начать, когда в зале наберется побольше людей, но еще будет мало преподавателей. Тогда поток людей и магии спутает следы. Мы будем в той же каше, как все. Никто не подумает. Джордж почесал подбородок. — Значит, работаем слаженно. Без лишних жестов. У нас есть привязка ко времени? — Не позже, чем через пятнадцать минут после начала, — сказал Фред. — Я сделаю вид, что потягиваюсь, и подниму руки вверх. После этого распыляем. Саймон кивнул. — Главное — не переусердствовать, — сказал он. — Полное покрытие не нужно. Хаос, не катастрофа. Должно быть весело, а не страшно. — А мы что на бессмертных похожи? — хмыкнул Джордж. — Если будет страшно, нам явно живыми из этого не вылезти. — Учителей не трогаем. Ни пылинки на мантию, — кивнул Саймон. — Но на нас тоже должно попасть, иначе спалимся, мы тоже должны быть частью толпы. — Да, среди всех, — подтвердил Фред. Саймон на секунду задумался. А потом медленно сказал: — Это будет красиво. — И весело, — добавил Джордж. — Если, конечно, нас не поймают, — Фред усмехнулся. Саймон не ответил. Только чуть дернулся уголок его губ. Не в улыбке. В предвкушении. За ужином Саймон сидел на своём привычном месте за слизеринским столом, ближе к краю. Близнецы заняли позиции за гриффиндорским, уплетали картошку, изредка переглядываясь. Саймон ел. Механически. Внимание было рассеянным: он следил за ритмом входящих учеников, за тем, как заполняются ряды. Лавки были уже почти полны. И вот — сигнал. Потягивание Фреда, поднятые над головой руки. Почти незаметный жест — пора. Несколько незаметных быстрых взмахов волшебных палочек под столами. С потолка — как будто из воздуха — над головами учеников начали подниматься лёгкие, сверкающие пузырьки. Они не сразу привлекли внимание — лишь спустя секунду кто-то хихикнул, кто-то провёл рукой по волосам, оставив после себя мыльную плёнку. Пузырей стало больше. Они шипели, искрились, переливались в свете заколдованного неба. Кто-то вскрикнул от неожиданности, но не от боли — от весёлого испуга. Гриффиндорцы радостно стали ловить пузырьки руками, когтевранцы пытались понять, откуда они берутся, пуффендуйцы смеялись громче всех. Слизеринцы… Смотрели угрюмо. Некоторые — в раздражении. Один из старшекурсников прямо сказал: — Что за идиотизм? Но было поздно. Пузырьки распространились по залу — почти равномерно. Почти. Именно это «почти» и стало проблемой. А через минуту всё вышло из-под контроля. Из-за пара от еды в скоплениях пузырьков возникла неожиданная реакция. Один из секторов — тот, что ближе к столу когтевранцев — дал перегрев. Сверху посыпалась вязкая, шумная пена, и один из студентов вскрикнул, когда шипящая масса попала на шею. Не больно. Но страшно. И этого было достаточно. Ученики закопошились. Кто-то начал вскакивать с мест. Кто-то закрывать голову сумкой или рукавом мантии. Кто-то закричал, кто-то попытался отогнать пузырь заклинанием — и только заставил его лопнуть и обрызгать вязкой пеной соседей. В зал буквально вбежал Снейп. Он уже на подходе услышал непривычно громкие вопли студентов. Его глаза сузились. — Что это за… — выдал было кто-то из преподавателей. И тут Саймон понял — ошибся. Не в заклинании. Не в химии. В деталях. Во-первых, вёдра в нишах остались, а на них сохранились следы их магии — теперь их можно в два счета отследить. Во-вторых, их реакция была неестественной. Слишком спокойно. Близнецы переглядывались — и это видели профессора. Саймон рефлекторно потянулся к волосам, стряхивая пену, — но не посмотрел вверх. Он уже знал, что это такое, не удивился, не испугался, и это — выдало его. Снейп уже смотрел прямо на него. Шум в Большом зале нарастал, как прибой — хлопанье мантиями, возгласы, скрежет скамеек. Пузырьки шипели, расползались пятнами пены, кто-то уже начал скользить по полу, кто-то — жаловаться. Паника была ещё не тотальной, но росла. И тут — тишина. Неестественная. Сухая. Как будто звук в зале резко выключили. — Finite Incantatem, — негромко, но чётко произнёс Дамблдор. Пузырьки исчезли. Пена растворилась в воздухе. Шорох, смех, вопли — стихли. Осталась только тишина и разбросанные взгляды: недоумённые, напряжённые, ищущие виноватых. Снейп, молча пройдя вдоль слизеринского стола, приблизился к Саймону. Весь его облик дышал сдержанным раздражением, но голос был ровный, как всегда. — Мистер Грейвуд, после ужина, жду вас у выхода из зала. Саймон поднял глаза и попытался изобразить вежливое удивление: — Простите, сэр, но… а что я сделал? Снейп не ответил. Он просто посмотрел на него — так, что из этого взгляда можно было понять — он все знает. Затем развернулся и направился в сторону преподавательского стола. Тем временем у гриффиндорского стола профессор Макгонагалл уже остановилась напротив Фреда и Джорджа. Она что-то быстро и тихо им сказала. В её голосе не было ни крика, ни обвинения — но что-то в её интонации заставило близнецов синхронно выпрямиться. Фред что-то сказал, изображая замешательство. Джордж что-то добавил, глядя с притворной невинностью. Макгонагалл лишь что-то строго ответила, её лицо не дрогнуло. Ужин продолжался, но как будто в глухом фоне. В зале стояла тишина — не физическая, а эмоциональная. Та самая, когда уже всё ясно, и осталась только форма. Все перешептывались и обсуждали случившееся. Слизеринцы мерзко усмехались, бросая колкие комментарии Саймону — они знали, что он влип, и Снейп не оставит это безнаказанным. Когда столы начали пустеть, Саймон поднялся. Близнецы уже стояли у выхода. Они не шутили. Не переговаривались. Только кивнули ему, когда он встал рядом. Минуту спустя к ним подошли профессора. Снейп — к Саймону, Макгонагалл — к Уизли. У каждого в руках было по ведру из-под порошка. — Идёмте, — сказал Снейп. — Пожалуйста, за мной, — произнесла Макгонагалл. Они пошли. Молча. Каждый — вслед за своим преподавателем. Веселье закончилось.