Часть 12. Джинни Поттер и Принципы Устранения Последствий

      Гермиона светилась.       Не просто «день хорошей кожи лица», но и недалеко от «да, я из тех беременных, которые светятся».       Лёгкий румянец на щеках, кудри, собранные блестящими заколками, мечтательная улыбка, играющая на её губах, пока она погружала пальчики в розовую воду. Она даже не вздрогнула, когда спа-ведьма спросила, хочет ли она блестящее покрытие.       — Блёстки, Гермиона? — Джинни приподняла бровь. — Может, заодно заинтересуешься выпуском «Ведьмополитена», чтобы завершить образ неудержимой женственности?       Джинни поцеловала бы её в губы, если бы они не были на людях, а также, в основном, гетеро. Наверное.       (Ну, по крайней мере, замужней. Остальные сапфические размышления Джинни оставила на потом.)       Гермиона пожала плечами, немного застенчиво, но не извиняясь.       — Неделя выдалась удачной.       И вот оно. То, чего Джинни не видела долгое время. Не стресс и переутомление, не вечная усталость, что липнет к большинству министерских работников, как зачарованный туман, а действительную удовлетворённость.              Джинни откинулась назад, наблюдая за подругой с тихим удовлетворением. Она знала, что этот день настанет. Ждала его с терпением женщины, которая наблюдала годы томных взглядов, мучительную сдержанность и эмоционально зажатого хорька с нулевыми коммуникационными способностями, который был так или иначе горяч. Безумие.       Джинни знала всё.       Не потому что была излишне любопытной, хотя, конечно же, была и даже гордилась этим, а потому что Гермиона рассказывала ей всё на универсальном языке лучших подруг: жалобами, вздохами и четырнадцатью тысячами неотправленных писем, которые она разрешила Джинни прочитать и выбросить в камин.       Она была рядом, когда всё началось. Наблюдала, как Гермиона медленно падала в эту влюблённость в течение восьмого курса. Наблюдала, как с высоко поднятой головой она защищала непростительное. Наблюдала, как освобождала место в своей жизни для того, кого раньше и на пушечный выстрел не подпускала.       Джинни не понимала этого поначалу. Но, когда это было нужно, она была настоящей подругой, которая всегда оставалась на стороне девчонок. Да и слепой она не была. Хорёк был хорош собой. Не то чтобы ей всё это нравилось, но она не собиралась отказывать Гермионе в праве попробовать его на вкус.       Так что Джинни дала добро.       До поры.       А затем началось томление. Такое долгое, тихое томление, расплавляющее до костей. Джинни наблюдала за этим в режиме реального времени. Гермиона, достойно, как никогда, играла долгую партию. Ждала. Притворялась, что не ждёт. Говорила, что не готова к серьёзным отношениям, что всё ещё разбирается с Роном.       И, возможно, какое-то время это было правдой. Джинни купилась — пока Гермиона не отклонила пять разных свиданий вслепую. У пятого были настолько острые скулы, что ими можно было открывать конверты и, возможно, проводить магловские операции (что, как недавно узнала Джинни, скорее клёво, чем по-варварски). У него была даже магловская степень одновременно с первоклассным образованием в Ильвермони — кого ещё и насколько глубже могла Джинни накопать ради своей подружани?       Чертовски, блять, глубоко. Потому что её последним кандидатом был Оливер, чёрт побери, Вуд, который, как Джинни знала точно, был одной из первых влюблённостей Гермионы. У него, может, и не было читательского билета, но зато были чёртовы плечи, за которые Гермиона могла схватиться и прокатиться.       (Они как-то разоткровенничались насчёт своих подростковых сексуальных фантазий и согласились, что Оливер выдержался, как элитный огневиски. Так что нет, Гермиона не могла сказать, что от него идёт «плохой вайб». Блядская дерзость.)       В тот момент Джинни снова начала беситься на Драко Малфоя.       Что было досадно, потому что во многих случаях он ей нравился. Как игрок в квиддич. Как мракоборец. Как человек, которому Гарри доверял свою жизнь, а это о чём-то да говорило. Она даже впечатлилась тем, как легко он сошёлся с Роном — одним из своих смертельных блядских врагов.       И Джинни нравилось, как Драко относился к Гермионе. В основном.       Он относился к ней, как подобает парню. Как к кому-то, кого он обожал. Был рядом в важные моменты и в мелочах. Вдумчивые жесты. Долгие разговоры. Помнил детали, но никогда не переходил черту к настоящему, искреннему выбору быть с ней.       А Гермиона? Гермиона бы полюбила его. Полностью. Без остатка. Она балансировала на краю годами. Но она не была интрижкой. Не из тех, кто ложится в постель просто так. Ей нужна была ясность. Определённость. А Драко никогда не мог ей этого дать.       Три года эмоциональной поддержки, продуманных подарков и глубоких, пронзительных взглядов, затрагивающих душу? Дьявольское поведение для мужчины, который отказывался сводить её хоть на одно свидание. Строго платоническое. Естественно.       Так что, когда случилась Астория…       Он вдруг приглашает её на свидание, их первое настоящее свидание, когда у него всё ещё, очень даже, есть девушка?       Это блядски больно. Но это помогло.       Это заставило Гермиону посмотреть правде в глаза. Провести черту. Отступить. Она не могла больше оправдывать сохранение надежды. Не когда он был чьим-то парнем.       Она подвела черту. И потом Вселенная вознаградила её за это.       (Честно говоря, Джинни была обижена от имени Гермионы, что Вселенная не вступила раньше.)       Его имя было Селиан Чертов Ворьен.       Гениальный. Красивый. Изысканный. Такой мужчина, который гладил бы Гермионе ножки, пока она зачитывает любимую главу из книги «История Хогвартса», а потом задавал бы уточняющие вопросы и приносил бы на следующий день интересные книги, которые она упомянула из сносок.       И, очевидно, заинтересованный. Он выучил, какой кофе она любит, меньше чем за три дня, а предпочтения в чае — к концу недели.       Джинни была в таком восторге от этого развития событий, что трахнула своего мужа дважды за ночь. Ради дружбы.       Она до сих пор помнила лицо Гермионы, когда та впервые описывала их встречу: моментальный щелчок, зрительный контакт, тихое напряжение, ощущение, что всё это может перерасти во что-то большее.       И ладно, да — Селиан был немного запретным плодом на шесть месяцев, что было разочаровывающе. Чёртова политика Отдела тайн. Но он ясно выразил свою заинтересованность на второй неделе. И даже Луна заметила, что сексуальное напряжение мешает работе защитных чар.       (Они были обречены на взрыв. Были даже сделаны ставки. Джинни поставила на «двухмесячную работовщину». Гарри — на «отключку на корпоративной вечеринке». Луна, разумеется, на «Весеннее равноденствие под магическим знаковым деревом». Минерва, которая была заинтересована в тотализаторе больше, чем кто-либо из них смел представить, добавила «случайный нумерологический инцидент» и утроила общий котёл.)       Джинни не получала удовольствия, наблюдая за барахтаньем Драко. Она не была жестока. Он заботился. Конечно, заботился. Годами. И доказывал это в тысячах мелочей.       Но хотеть кого-то — не то же самое, что выбрать его.       А Гермиона заслуживала того, чтобы её выбрали. Полностью. Без колебаний. Без трёх лет отмазок и только-что-упущенных шансов.       Но сегодня, в салоне маникюра, когда Гермиона хихикала над блёстками и выбирала розовый — такой агрессивно яркий, что он должен быть запрещён, — Джинни не чувствовала триумфа. Она просто чувствовала… облегчение.       Потому что Гермиона заслуживала обожания. Поклонения. Исполнения серенад, если она сможет перешагнуть испанский стыд за это.       — Эй, — тихо и непринуждённо сказала Джинни спустя некоторое время. — Ты выглядишь счастливой.       Гермиона улыбнулась, мягко и искренне.       — Да, — сказала она.       И тут, всего на секунду, её выражение изменилось. Проблеск чего-то более сдержанного. Она опустила глаза на свои руки, пальцы расправлены под мягким навесом осушающих чар.       — Скажи честно, Джин, — пробормотала она. — Думаешь, я пожалею? Если действительно пойду дальше?       Джинни не ответила сразу. Она откинулась на спинку, позволила голове склониться набок и обдумывала ответ, как стратегический выбор в финальных минутах жестокого квиддичного матча.       — Я не знаю, — честно сказала она. — Ты можешь. Никогда не узнаешь, что могло бы быть.       Она замолчала. Подарила Гермионе широкую кривую улыбку.       — Но я точно знаю, что один горячий невыразимец хочет сделать невыразимые вещи с твоим телом, и шесть месяцев — не так уж долго, да?       Гермиона взорвалась смехом, звонким и беззаботным. Она потянулась через подлокотник к Джинни и сжала её руку.       Улыбка Гермионы была сияющей. Если Драко Малфой ещё хочет получить шанс, ему придётся попотеть.