Часть 1

Понедельник. И снова эта херня по кругу. Минхо с силой хлопнул дверью шкафчика, закинул капюшон и двинулся в класс, весь на взводе. Не потому что рано. Не потому что математика. Потому что она будет там. И как по расписанию — появилась. Наби ввалилась в кабинет с наушниками в ушах, задрав подбородок, будто она тут хозяйка. Эти её чёртовы глаза, будто всегда смотрят сверху вниз. Волосы в беспорядке, футболка навыпуск, будто только что с кровати — и, чёрт возьми, именно так она выглядела лучше всего. — Уёбок на месте, день можно считать начавшимся, — пробросила она и прошла мимо его парты. — Закрой ебало, Наби, — огрызнулся он, даже не оборачиваясь. — Уже завёлся? Быстро ты сегодня. Я ещё даже не старалась. Сука. Сука. Сука. Не смей говорить со мной таким тоном, когда выглядишь как мечта с похмелья. Он поднял глаза — и поймал её взгляд. Она смотрела прямо, с вызовом, но без агрессии. Будто играла. Всегда играла. — Ты реально думаешь, что твои приколы кого-то веселят? — прошипел он. — А ты думаешь, что от твоей злобы кто-то дрожит? Расслабься, Минхо. У тебя брови вот-вот оторвутся. Минхо чуть не опрокинул парту. Он всерьёз чувствовал, как закипает. Он хотел... хуй знает, что он хотел. Прижать её к стенке? Врезать? Поцеловать так, чтоб она замолчала? Ты рвёшь мне мозг. Каждый день. Какого хера я до сих пор не стер тебя из головы? На уроке он вообще ничего не слышал. Весь взгляд — на неё. Она сидела, жуя кончик ручки, что-то чертила в тетради, а потом — снова, как будто почувствовала — повернулась и уставилась прямо на него. — Чё пялишься? — шепнула. Он подался вперёд, чуть склонив голову. — Считаю, сколько дней я смогу прожить, прежде чем тебя придушу. Наби прищурилась, но не убрала взгляд. — А я считаю, сколько раз ты ещё сорвёшься, прежде чем признаешь, что я тебе нравлюсь. Блядь. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Всё. Конец. Она знает. Или чувствует. Или издевается. Или всё сразу. И он не может больше это скрывать. Ты ебанутая. Ты красивая. Ты как болезнь. Я болен тобой, и мне это не нравится. После уроков он рванул в спортзал — иначе бы кого-нибудь ударил. Мяч в руки, бег, удары о паркет — всё впустую. Никак не выветрить её из головы. На выходе его догнала Мара. — Эй, Минхо, подожди! Ты же рядом с Наби сидишь? Она забыла тетрадь по химии. Дашь ей завтра? Он остановился, зубы стиснуты до хруста. — Конечно, передам. Передай ей, что если она ещё раз будет флиртовать через оскорбления — я её реально поцелую. Прямо в классе. Мара округлила глаза, но ничего не сказала. Только усмехнулась и ушла. А он остался — в темнеющем дворе, с бешено колотящимся сердцем. Ты меня бесишь. Ты сводишь с ума. И если ты когда-нибудь подойдёшь слишком близко — я тебя уже не отпущу. На следующей день. Когда Минхо услышал своё имя и имя Наби в одном предложении — он сразу понял: сегодня его терпение пойдёт нахуй. — Минхо, пересаживаешься к Наби, — сказала училка, будто приговор зачитала. Он застыл. — Серьёзно? — Очень, — отрезала она. — И без лишнего базара. Наби уже сидела, как всегда — развалилась на стуле, жевала жвачку и листала что-то в телефоне. Услышав шаги, не подняла головы, только бросила, как нож: — Только не чавкай рядом, псих. Он опустился на стул. Медленно. Близко. Настолько, что чувствовал её тепло. Настолько, что хотелось отодвинуться — или схватить. — Сама рот закрой. У тебя жвачка воняет, как твои мысли. — А твои пахнут спермой и агрессией. Он резко повернулся, глядя в неё в упор. — Скажешь ещё что-то — я тебя поцелую. Жёстко. До крови на губах. Она, наконец, оторвалась от телефона. Повернулась. Их лица — в десяти сантиметрах. Глаза — как лезвия. Напряжение — как перед взрывом. — Попробуй, Минхо. Я тебе нос сломаю, — сказала спокойно. Почти шёпотом. Почти соблазнительно. И именно это бесило его больше всего. — Сломай, — прошипел он. — Только потом не удивляйся, что я тебя выебу так, что забудешь, как говорить. Её зрачки дрогнули. Но она не отступила. — Мечтатель. — Манипуляторша. — Псих. — Блядь, ты мне нервы сжигаешь. — А ты мне мозг выносишь. Он сжал кулаки. Он не должен был так говорить. Не должен был хотеть это. Но она была рядом. Слишком. Её нога случайно коснулась его. Или не случайно. Он почти застонал от ярости. Если она сейчас облизнёт губы — я реально сорвусь. Она облизнула. Минхо встал. Резко. — Пошла ты нахуй, Наби. — Очередной день, очередной оргазм в твоей голове, — бросила она и снова уткнулась в телефон. Убью. Или поцелую. Или и то, и другое. Физра. Последний урок. Минхо надеялся, что отделается лёгкой пробежкой и пинанием мяча с кем-то нейтральным. Но нет. — Пары по два. Наби — с Минхо. У него в голове щёлкнул рубильник. Твою ж мать. Почему именно она? Он видел, как Наби выпрямилась, как потянула волосы в хвост. Медленно. Будто знала, что он смотрит. Она всегда знала, когда он смотрит. Она подошла. Босоногая на скользком полу. В тонкой футболке, через которую почти проступает контур белья. Волосы чуть мокрые — душ перед уроком. И это его добивало. — Без лишней драмы, хорошо? — сказала она и встала напротив него. — Просто поиграем. Не рвись. — Если ты опять начнёшь пиздеть — я тебя прибью этим мячом, — буркнул он. Не потому что злюсь. Потому что не могу больше видеть тебя так близко. Минхо кинул мяч в воздух, подал — сильно, резко. Она приняла почти идеально. Отбила — он снова поймал. Игра пошла. В напряжении. Молча. Но в какой-то момент она ударила слишком сильно, и мяч отлетел в сторону. — Следи за руками, Наби. — А ты следи за своими истериками, — бросила она. Он рванул к мячу, вернулся с ним, кинул прямо ей в грудь. Не больно, но с вызовом. — Ты даже не стараешься, — процедил он. — Либо играешь, либо уходи с площадки. — О, ты начал командовать? Дай угадаю, чувствуешь себя альфой? Он подошёл ближе. Очень близко. Почти вплотную. Между ними — только мяч, прижатый к её животу. — Хочешь, чтоб я действительно показал, кто здесь главный? — голос низкий, хриплый. Он не шутил. — О, вот он — твой внутренний психопат. — Он просыпается только рядом с такими, как ты. Она смотрела в его глаза. Без страха. Только чистая злость и… что-то ещё. Что-то, от чего у него внутри всё сжалось. Зачем ты так на меня смотришь? Зачем ты, сука, такая красивая, когда злишься? Он видел, как у неё дрожит ключица. Она тоже на пределе. Просто лучше прячет. — Наби, — выдохнул он, опираясь рукой о стену рядом с её головой. — Последний раз предупреждаю. Если ты не заткнёшься... — …Ты что? Поцелуешь меня? — прошипела она. — Перестань вечно с этим угрожать. Ты же всё равно не... Минхо схватил её запястье. — Не провоцируй меня. — А если провоцирую? Ты же хочешь. — Я хочу тебя заткнуть. Любым способом. Она резко дёрнулась, будто хотела оттолкнуть, но не ушла. Просто осталась. Между их телами почти не осталось воздуха. Только жара. Это же пытка. Постоянная. Её кожа. Её запах. Этот хрип в голосе. Я тебя ненавижу. Я тебя хочу. Я тебя… блядь. Он смотрел на неё так, будто сейчас набросится. И он бы набросился. Если бы в зал не зашёл учитель. — Эй, что там у вас? Давайте, играем! Минхо медленно отпустил её руку. Развернулся. Сделал вид, что ему плевать. Хотя сердце било, как бешеное. Она осталась стоять. С тем самым взглядом. Победным. Но дрожащим. Ты хочешь войны, Наби? Получишь. Я сделаю так, что ты сама приползёшь ко мне. Со слезами на губах и с криком в горле. Он уже не видел ничего, кроме неё. Её усмешка. Эти медленные движения. Тело, которое будто нарочно изгибается при каждом шаге. Она издевается. Она специально. Она хочет, чтобы я сорвался. — Подай нормально, Минхо, — бросила Наби, встав в позицию. — Или ты настолько жалкий, что даже мяч боится тебя? Он не думал. Просто сжал мяч. И кинул. Силой. С яростью, которую копил неделями. Мяч ударил её в лицо. Хлопок. Треск. Тишина. Она пошатнулась. Сделала шаг назад. Рука к носу. Пальцы в крови. В зале замерли. Даже учитель что-то крикнул, но Минхо не слышал. У него в ушах звенело. Блядь. Блядь. Что я сделал? Но Наби не закричала. Не заплакала. Не убежала. Она посмотрела на него. Сквозь кровь. Сквозь боль. С таким взглядом, что у него внутри всё сжалось. Не от вины — от того, как сильно он хотел её прямо в эту секунду. Как она стояла — красивая, раненая, гордая, с кровью на лице, и не сводила с него глаз. Ты должна была ударить меня. Или уйти. Но ты смотришь. Чёрт, ты смотришь так, будто хочешь ещё. Учитель увёл её к медпункту. Все начали что-то обсуждать. Минхо ушёл в раздевалку первым. Не из страха — из злости на самого себя. Он сорвался. Опять. Но не потому что ненавидит её. Потому что она сводит его с ума. Раздевалка. Через 15 минут. Он стоял, умываясь ледяной водой, когда услышал дверь. Оглянулся — и замер. Наби. С ваткой к носу, кровь уже почти остановлена, но следы остались. Она стояла в проёме, не говоря ни слова. — Что, пришла бить мне морду? — выдавил он, но голос был хриплый. — Нет, — ответила тихо. — Я пришла посмотреть, как выглядит еблан, который чуть не сломал мне нос. — Вот он. Смотри. Она подошла ближе. — Ты реально ебанутый, Минхо. — А ты — сука с языком, который рано или поздно кто-то прикусят. Мне повезло первым. Она была в метре. Потом в полуметре. Потом… в дыхании. — Знаешь, — прошептала она, — когда ты ударил… Я подумала, что вот он — пик. Что дальше ты исчезнешь из моей жизни. А потом посмотрела на тебя. И поняла — ты сам не знаешь, кого хочешь больше: меня или своё спокойствие. Он посмотрел на неё. В её глаза. В лицо с кровью. В приоткрытые губы. — Я тебя не хочу. — Врёшь, — сказала она, и сделала шаг вперёд. Он не двинулся. Не дышал. Она подняла руку, прикоснулась пальцем к его скуле. Медленно, как будто щупала, где он треснет. — Хочешь сломать меня, Минхо? Придётся заплатить. Потому что я ломаюсь с огнём. Он сжал кулаки. Грудь тяжело вздымалась. Сделай ещё один шаг. Один. Я сорвусь, Наби. Клянусь, я не сдержусь. Она не сделала. Она отвернулась и вышла. Он остался. Один. В этой грёбаной тишине. С её запахом в воздухе. С её следом на своей коже. Ты отравила меня. И мне, сука, это нравится. — Серьёзно, ты чуть ли не с переломом носа, а глазища у тебя блестят, как будто ты влюбилась, — сказала Мара, закидывая рюкзак на стол. Наби выдохнула и откинулась на спинку стула. Салфетка на носу уже в крови, но боли почти не чувствовалось. Только злость. И что-то… куда более странное. — Заткнись, — буркнула она. — Это просто злость. Я готова его убить. — Ты говоришь «убить», а звучит как «снять с него футболку и посмотреть, как дергается кадык». Наби метнула в неё ручку. Мара увернулась, ржала. — Ну ладно, ладно, не бесись. Просто ты реально вся… вон, смотри на себя. Глаза дергаются. Дышишь, как будто курила кальян из пороха. Наби провела рукой по лицу. Пальцы дрожали. Образ Минхо — врезался в память. Его лицо, когда он ударил. Не с испугом — с гневом. Сожжённым самоконтролем. Как будто он сделал это и сам охуел от себя. И всё равно — не попросил прощения. Даже не извинился. Только смотрел. Прожигал. — Хочу напиться, — сказала она тихо. Мара оживилась. — Во-о-от, вот это я понимаю. Значит, идём. — Куда? — В клуб. Сегодня «Бейс». Девчонки идут. Пьяные тела, дешёвый ром, музыка, от которой отваливается грудная клетка. Всё как ты любишь. Наби посмотрела на неё. — Мне вообще-то раздробили лицо. — Тебе раздробили нервы, не лицо. Нацепим чёрную помаду, сделаем из тебя арт-объект, и ты будешь самая злая богиня на этом танцполе. — Мара, я серьёзно… — Нет, ты не серьёзно. Ты в ахуе. Ты задыхаешься от злости и возбуждения. Ты сейчас как динамит — тебе нужен алкоголь и громкая музыка. Иначе ты либо позвонишь Минхо, либо напишешь ему, либо... ещё хуже, начнёшь думать. Молчание. Мара сделала глаза щенячьи, но с подколом. — Ну давай. Потанцуем. Поорём. Посмотрим, кто будет пялиться на твою чёрную губу. А потом мы решим, кого трахать, а кого проклинать. Наби вздохнула. Медленно встала. — Только один коктейль. — Ага. А потом ещё семь, как всегда. Клуб. Люди. Алкоголь. Всё, чтобы забыть его. Или… окончательно признать, что он внутри. Глубоко. Клуб трещал. Музыка вбивалась в грудную клетку, как удар в барабан. Наби стояла на танцполе в черной майке и короткой юбке, заливая в себя третий шот подряд. Всё равно всё болит. Всё внутри гудит, как будто кто-то лупит по нервам. Минхо, блядь. Его лицо. Его глаза. Его запах. Хватит, хватит, хватит. — Ещё один? — прокричала Мара, держа два шота. — Залей меня, — ответила Наби, и опрокинула стакан в себя. Было жарко. Жарко так, что кожа на спине прилипала к ткани. Голову кружило. Музыка смазывалась. Ноги ныло. Она танцевала. Она дёргалась в ритм, сжимая зубы. Мужские руки мелькали где-то рядом. Кто-то прошептал: — Эй, ты классная. С тобой можно… — Отвали, — рявкнула она. Или, может, прошептала — не поняла. Всё плыло. Сердце билось в ушах. Мара рядом уже не танцевала. Она писала кому-то. Потом посмотрела на Наби и сказала: — Мне надо к Тэю. Он ждёт. Ты норм? — Я в порядке, — с усилием сказала Наби. — Мне просто надо… чуть-чуть… потанцевать. Мара напряглась. Смотрела. Видела: Наби на грани. — Слушай… — сказала она. — Я не могу тебя вот так оставить. Ты не норм. Ты очень не норм. — Уходи, — отмахнулась Наби. — Серьёзно, всё заебись. Через минуту Мара была в другом конце клуба. Достала телефон. Дрожащими пальцами открыла контакты. Минхо. Она ненавидела его. Он был безбашенный, агрессивный, хам. Но сейчас был единственный, кто мог… остановить всё. — Алло, — прошипела она в трубку. — Минхо… Только не ори. Наби в клубе. Она пьяная в говно. Одна. Я ухожу, но она не даёт себя увести. Тут… короче, кто-то к ней лезет. — Что? — голос Минхо был хриплым, сдержанным. Лавина перед сходом. — Приди. Просто приди. Пока её не унесли. Я серьёзно. — Где вы? — Клуб "Бейс". Танцпол, центр. Он повесил трубку. Без слов. --- Минхо выбежал из дома. Накинул чёрную куртку. Кроссовки. Телефон в карман. Его несло. Он даже не думал. Только ощущал. Кто-то к ней лезет? Она одна? И пьяная? После того, как я ударил её? После того, как она смотрела на меня так, будто… сука, я убью кого-то. Он бежал, как будто его тянуло к ней магнитом. Каждая клетка требовала: увидеть её. Убедиться, что она цела. И, может быть… сорваться к чертям собачьим. Дверь клуба с грохотом отлетела в сторону, когда Минхо вошёл. Свет резал глаза. Музыка била по черепу. Толпа извивалась в дыму. Он почти не моргал. Он шёл через людей, как через мясо. Где ты. Где, блядь, ты, Наби… Он увидел её. Центр зала. Её тело качалось в ритме басов. Но движения уже были не танцем — просто попыткой не упасть. Её губы дрожали. Глаза стеклянные. Ноги еле держали. И рядом — двое. Один трогал её талию. Второй что-то шептал на ухо, слишком близко. Минхо закипел. Он не думал. Он влетел в них с такой силой, будто включили режим убийцы. Первому врезал кулаком в челюсть — тот улетел в пол, сбив пару людей. Второго схватил за горло и прижал к стене. — Трогал её? ТРОГАЛ, БЛЯДЬ? — рычал он прямо в лицо. — Эй, мужик, она сама… — начал тот. Минхо ударил. Один раз. Потом второй. В глаз. По зубам. Кровь на кулаке. Кто-то закричал. Кто-то снимал. Но ему было похуй. Она шатается. Она одна. Она — моя. И я вас всех сожру, если ещё раз подойдёте. Он бросил того урода на пол. Подошёл к Наби. — Вставай, — сказал он тихо. Ни злости. Ни обвинений. Просто голос, почти хриплый. Она подняла глаза. — Минхо… — прошептала она. — Что ты… Он подхватил её. Не спросил. Просто поднял на руки. — Замолчи, — сказал он. — Просто заткнись. — Мне плохо, — пробормотала она, уткнувшись в его грудь. — Я… тупая, да? — Очень, — выдохнул он. — Такая, что я с ума схожу, блядь. Он нёс её сквозь толпу. Все расступались. Он — весь в чёрном, в крови, с пульсом под сто. Она — как кукла в его руках, тёплая, живая, беззащитная. Ты сводишь меня с ума. Ты моя проблема. Мой ад. И я не отдам тебя никому. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что подъезд вздрогнул. Минхо втащил её внутрь, будто с улицы принёс пожар — держал за талию, грубо, с силой, сжимая пальцами, как будто она развалится, если ослабит хватку. — Осторожно, ты мне ребра сломаешь, — проворчала она, вваливаясь в прихожую. Пьяная, растрёпанная, красные губы в полусмехе. — У тебя всегда такие нежные манеры? Он не ответил. Закрыл дверь, защёлкнул замок, а потом развернулся к ней — и взгляд был как выстрел в упор. — Ты воняешь, как барная тряпка, — сказал он. — И несёшь хуйню. — Я — живое развлечение, — она облизала губу, приближаясь. — Признайся, ты скучал? Он схватил её за подбородок. Резко. Поднял лицо вверх, их глаза встретились — близко. Слишком близко. Он видел каждую ресницу. Как трясутся губы. Как колышется грудь под дыханием. — Хочешь знать, зачем я пришёл? — прошипел он. — Потому что, если бы кто-то тронул тебя… я бы вырезал всех, Наби. Всех. Поняла? Она улыбнулась. Медленно. Легко. Почти с нежностью — но внутри этого была больная дерзость. — Знаешь, в тебе есть что-то… хищное, — прошептала она. — И это возбуждает. Он отпустил её лицо и с яростью потянул за руку вглубь квартиры. Она споткнулась о ковер, но не отстала. Хохотнула. Он знал — она провоцирует. Бросил её на кровать, будто швырнул вызов. Она упала, раскинувшись. Волосы по подушке. Щека вспыхнула. Но она смотрела вверх, в упор. — Сильно хочешь меня, Минхо? — прошептала. — Прямо руки чешутся? Он сел рядом. Опёрся локтями на колени. Молчал. Потом поднял руку — и провёл пальцами по её животу. Сначала легко. Потом сильнее, по коже под топом. До пояса. — Я хочу тебя выкинуть из головы. — И не можешь, — ответила она. — Потому что ты… — он замер. — Ты бедствие. И я хочу тебя настолько сильно, что мне хочется тебя сломать. — Тогда ломай. Молчание. Только дыхание. Её — прерывистое, его — хриплое. Он навалился на неё. Не обнял. А прижал — всем телом, всем весом. Губы — в шею. Туда, где бился пульс. Он не целовал — вжимался. Дышал ей. Стирал границы. — Скажи мне “стоп”. — Не скажу. Никогда. Он поднял её руки — вверх, за запястья. Прижал к подушке. И начал целовать. Медленно. Губы — по подбородку, по щеке, у уха. Она вся дрожала. Изнутри. Пальцы его — по бёдрам. Под ткань. Он снял её майку. Не рвал — поднял, медленно, ощущая каждый сантиметр кожи. — Ты дрожишь, — прошептал. — Боишься? — Я дрожу, потому что тебя слишком много, — ответила она. И он целовал её дальше. Он не торопился. Он брал своё. Каждый изгиб, каждый звук, каждую дрожь. Он хотел, чтобы она помнила это кожей. Они не говорили больше. Только тела. Только язык на шее. Только ногти по спине. Только бёдра, сомкнутые крепче, чем мысли. И в этой тьме — они наконец совпали. Её тело горело. Не от стыда, не от алкоголя. От него. От того, как он нависал — тенью, жаром, злостью. Он держал её руки у подушки, сжал запястья — твёрдо, будто боялся, что она исчезнет. Пальцы его дрожали. Но не от страха — от сдержанности. Он провёл губами по её шее, медленно, будто метил. Её кожа вспыхнула от его дыхания, от языка, от лёгкого прикуса у ключицы. — Ты не представляешь, как долго я хотел это сделать, — прошептал он. Голос — с хрипотцой, как будто ему больно дышать. — Как я выл от желания, когда ты проходила мимо, пахнущая грёбаным яблоком и сигаретами. Её бёдра сжались под ним. Он почувствовал это. И это сорвало его. Он опустил руки, прошёлся ладонями по её бокам — от рёбер до таза. Она выгнулась под ним, ловя каждый его касание. Он дотронулся до её груди — пальцами, потом губами. Она судорожно выдохнула, сжав зубы. — Минхо… — хрипло. — Тише, — прошептал он, скользнув рукой между её бёдер. — Только чувствуй. Он раздвинул её колени — медленно, с нажимом. Целовал живот, линию костей таза, потом ниже. Она зацепилась пальцами за его волосы, спина выгнулась, грудь вздымается. Он смотрел на неё снизу вверх — глаза темные, горячие. И в этот момент, впервые, она увидела в нём не врага, а мужчину, которого хочет до безумия. Он вошёл в неё медленно, с усилием — тёплый, тяжёлый, глубоко. Она разорвалась выдохом. Пальцы — по его спине, ногти — в кожу. Он двигался внутри неё, будто мстил за всё. За каждый спор. За каждый взгляд. За каждый её смех. И она принимала его — как яд, как лекарство, как огонь. Каждое движение — резкое, полное, будто границы тела стёрлись. Он накрыл её собой, губами ловя стоны, прикусывая губы, царапая кожу щетиной. — Ты… — она не договорила. Он поймал её голос поцелуем. И продолжил. Двигался быстрее. Жёстче. Она не просила остановиться. Наоборот — прижималась ближе. Сильнее. Глубже. Кульминация настигла их почти одновременно — вспышкой, как взрыв в замкнутом пространстве. Он сжал её так, будто боялся отпустить. Она замерла под ним — глаза открыты, губы приоткрыты, дыхание в груди. Молчание. Он остался внутри неё, навалившись всем телом. Только сердце билось — в груди и в шее. У него. У неё. В унисон. Потом он перекатился на бок, притянул её к себе. Она не говорила ни слова. Только прижалась. Голая спина к его животу. Его рука на её талии. Её пальцы на его запястье. Утром В комнате — тишина. Но в воздухе ещё стояло напряжение. Грязное, сладкое, настоящее. Она спала. Или делала вид. Дыхание — ровное. Спина прижата к его груди. Его рука всё ещё лежит у неё на талии. Он не двигается. Будто если пошевелится — всё исчезнет. Она исчезнет. Блядь. Он закрыл глаза. Что ты наделал, Минхо? В голове грохотало. Не от похмелья, не от усталости. От неё. От того, как она смотрела. От того, как звучала её кожа, когда он касался. От того, как её бедра обвивали его, будто это было не в первый раз, а последний. Он должен был просто забрать её из клуба. Вытащить из-под чужих рук, довезти домой, кинуть на диван и забыть, как зовут. А вместо этого — он снял с неё всё, вошёл в неё, утонул в ней. Какого хрена ты сделал, мудак? Но тело — не жалеет. Пальцы помнят её бёдра. Губы — её шею. А душа… если она у него вообще есть, — дрожит. Он не любит её. Не может любить. Она его бесит. Раздражает. Вытаскивает наружу всё гнилое, что он пытается прятать. Но сейчас — её спина в его ладони. И он знает: если она завтра скажет, что это была ошибка — он, возможно, разнесёт весь грёбаный мир. Он уткнулся носом в её волосы. — Чёртова ты девочка, — прошептал он. — Я не знаю, что ты со мной сделала, но, если ещё раз посмеешь исчезнуть из поля зрения — я тебя прибью. Она не ответила. Спала или просто молчала. Но он остался так — с прикушенной губой, с бешено стучащим сердцем, и с мыслью: Я попал. Конкретно, по уши, в тебя, Наби. Чуть позже Ткань шортиков зашуршала по коже, когда она натягивала их на бёдра. Тихо. Осторожно. Он лежал на кровати, спиной к ней, простыня сползла с бедра, волосы растрёпаны. Она схватила майку. Его майку. Набросила через плечо. И сделала шаг к двери. — И куда ты, нахуй, собралась? — раздалось из-под одеяла. Голос — хриплый, с утренней глухотой, и каким-то звериным нажимом. Он даже не повернулся. Не открыл глаз. Но слова — будто удар в живот. Она замерла. Рука на дверной ручке. — Домой, — сказала она холодно. — Домой? — он хмыкнул. — После всего? Надев мою чёртову майку и делая вид, что между нами ничего не было? Она напряглась. — Именно. Это была просто ночь. — Ошибочка, принцесса. Это была не просто ночь. Это было… всё. Он откинулся на спину, растрёпанный, голый, глядя на неё. Глаза — медовые, тяжёлые. Лежал, как хищник, лениво, но готовый прыгнуть. — Подойди, — сказал он тихо. Тон — будто приказ. Она не шелохнулась. — Нет. — Я не повторяю дважды. Подойди, — снова сказал он, уже властнее, ниже. Голос стал другим — тёплый, скользящий, как мёд по коже. От него в висках запульсировало. Она сделала шаг. Один. Второй. Стояла у края кровати, не глядя ему в глаза. Он медленно поднялся на локтях. Взгляд скользил по её ногам, бёдрам, талии, и остановился на лице. — Сними, — прошептал, касаясь подола майки. — Я хочу видеть. Напомни себе, как ты вчера дрожала подо мной. — Минхо... — попыталась остановить. Он притянул её за бедро. Осторожно. Но сильно. — Ты вчера называла моё имя, будто оно — твоё спасение. А теперь делаешь вид, что я — просто ошибка? Он наклонился. Провёл губами по её животу, сквозь ткань. — А если я напомню? Прямо сейчас? Как твои колени дрожали, как ты захлёбывалась дыханием, как стонала, когда я был внутри? Она впилась пальцами в его волосы. Сильно. — Прекрати. — Поздно. Он встал, взял её за талию, повернул к себе спиной и притянул к коленям. — Я помню, как ты просила. Как выгибалась. Он прижался — твёрдо, телом к телу, дыханием в ухо. — Если это была просто ночь — почему ты не ушла сразу? Молчание. Он знал: она не уйдёт. Уже не может. И он не даст. — Потому что я теперь под кожей. Он поцеловал её в шею. — Потому что ты вся моя. Она развернулась к нему. И на секунду — всё исчезло. Стены, утро, страх. Только они. И эта грёбаная химия. Грязная. Живая. Идущая вглубь. Он стоял за её спиной. Руки на её бёдрах. Дыхание — горячее, ровное, уверенное. Не мальчишка. Мужчина. Тот, кто знает, как именно ты будешь стонать, и когда перестанешь сопротивляться. Она дрожала. Не от страха. От возбуждения, которое накрывает волной — первой, второй, третьей. Грудь вздымалась. Щёки — алые. Он касался её не спеша. Не раздевая — властвуя. Проводил пальцами по бедру. Поднимал майку медленно. С наслаждением. — Теперь ты всё чувствуешь, — прошептал он в ухо. — Ни алкоголя, ни шума. Только я. И ты. Он целовал шею. Туда, где бился пульс. Потом спустился ниже — ключицы, плечи, лопатки. Пальцы легли на грудь, сквозь ткань, сжали — нежно и грубо одновременно. — Ты думала, я забуду, как ты стонала моё имя? — хрипло. Он развернул её к себе. Глаза — в глаза. И она увидела в нём всё, что боялась. Всё, что хотела. Жажду. Боль. Привязанность, от которой он бы отплевался вслух, но нес в себе до дрожи. Он притянул её за талию. И поцеловал. Жадно. Долго. С языком. Целовал так, будто хотел стереть ей память, вытеснить любого другого. Майка слетела за секунду. Он подхватил её на руки и опустил на кровать. — Сегодня ты будешь помнить каждую секунду, — выдохнул он, скользя пальцами по внутренней стороне бедра. — Сегодня — не просто секс. Это пометка. Я на тебе оставляю себя. Навсегда. Она выгнулась под ним. Он двигался медленно. Спокойно. С контролем. Он смотрел ей в глаза, когда входил. И она не отвернулась. Тела — снова стали одним. Но на этот раз — не в ярости. А в тишине. В ощущении, что этот миг — как точка невозврата. Она прильнула к нему, ногти по спине, зубы в губу, дыхание в шею. И всё. Забыла всё. Кроме него. Минхо.