Глава 2. Бессилие

      Смертельную скачку Генри запомнила плохо.              Дорога, ругательства половцев (или что там они ей кричали?), свист стрел, крики людей и её собственные вопли — предупреждения о захвате Скалицы слились в одно мутное пятно воспоминаний. Не помогло и ранение — половецкая стрела распорола ей плечо, чудом в нём не оставшись.              Проклятые ублюдки преследовали её до самого Тальмберга. Разве что вовнутрь замка не попытались заехать, остановившись на пригорке, да прокричав что-то ей в след. Наверняка оскорбительное, но Генри восприняла это как похвалу — как же — простая девчонка, а от вояк сбежать сумела, да не просто сбежать, а её и расправится минимум с одним ублюдком. Или двумя, если считать Терезу.              Похлопав взмыленную лошадь по спине, она сползла c с её спины, совсем не по-героически упав на землю.              — Что происходит? — тут же завалили её вопросами подошедшие люди во главе с седовласым стариком — самим паном Дивишем.              Генри и рада была бы ответить, да не могла. Лишь открывала и закрывала рот как снулая рыба, не в силах переварить весь тот воздух, скопившийся в груди.              — Дайте воды, — скомандовал кто-то и в руки Генри всучили деревянную плошку с такой ледяной водой, что у Генри свело зубы. Зато дыхание восстановилось и она, с трудом, но смогла объяснить то, что произошло.              — Значит, Рацек укрылся в замке… — то ли переспросил, то ли констатировал пан, на что Генри на всякий случай кивнула и попыталась встать. Двигалась она лишь за счёт невыносимого ослиного упрямства, не позволяющего ей лежать в грязи как какой-то бродяга. Поднявшись на ноги, девушка выпрямилась и уставилась пана Дивиша, стараясь дышать как можно спокойнее. И быть незаметнее, конечно, а ну они возьмут и отправят её куда подальше. На ту же конюшню, например.              Ни на какую конюшню Генри не отправили. Скорее наоборот, раздав команды, пан Дивиш поманил её за собой. В замок. Не в главную залу, конечно, но на кухню, где лично приказал налить ей мясной похлёбки, да вручить стакан вина, от кислоты которого у Генри вмиг свело лицо.              Есть Генри хотелось даже меньше, чем пить, но делать было нечего. Не отказываться же от столь доброго внимания. Глядя на то, как девушка вяло ковыряется в тарелке, пан ласково погладил по плечу свою молодую жену — пани Стефанию, шепнул ей что-то на ухо и направился к выходу, но развернулся. Уставился на Генри внимательным взглядом и спросил:              — Как, говоришь, тебя зовут?              — Генри, — представилась девушка, опуская ложку. — Меня зовут Генри, пан Дивиш.              — Генри… — пробормотал он. — Генри из Скалицы... И почему мне кажется, что я тебя где-то уже видел…              — Отец часто брал меня в Тальмбрег, пан — отозвалась Генри, в душе недоумевая. В замке, она, конечно, бывала, но вот пана Дивиша почти что и не видала. Ну не считать же встречей те моменты, когда он стоял на крепостной стене, а Генри ехала в телеге с товаром. — Может в один из тех дней вы меня и видели.              — Может быть… — пробормотал пан Дивиш себе под нос. — Может быть. — Куда более уверенно повторил он, но кухню не покинул. Продолжил стоять, сверля Генри косым взглядом.              Подобное внимание раздражало. Взгляд пана Дивиша напоминал мерзкого комара, зудевшего в снаружи палатки — вроде и укусить не может, но спать не даёт. Пытаясь игнорировать столь неприятное внимание, Генри распрямилась и как можно равнодушнее погрузила ложку в похлёбку. Варево у поварихи вышло отменное, в меру густое, сытное… Но уж очень пресное. Ма готовила куда лучше. Прикусив кончик губы, Генри аккуратно зачерпнула ложкой бульон, отпила.              Пан Дивиш, отчего-то удаляться не спешил, а потому Генри мысленно пожала плечами, да продолжила давиться едой, размышляя о странностях, буквально сопровождающих благородных панове. Странные переглядывания, шепотки, смешки… Неужели в тальмебргском замке всё настолько уныло, что, увидев простую девицу из Скалицы сам пан ведёт себя будто базарная баба, да сплетничает?              «А может у них мозги вверх тормашками повёрнуты?» — мелькнула в голове Генри насмешливая мысль, но тут же улетела. Не до смеха сейчас. Героически запихнув в себя последние три ложки похлёбки, она невозмутимо допила вино и, приподняв бровь, посмотрела на пана.              Тот неожиданно громко хохотнул, хлопнул по плечу подошедшего пана Борека, шепнул ему что-то и, посмеиваясь, удалился.              — Удивительные дела творятся, — пробормотал пан Борек себе под нос, окончательно убедив Генри в том, что Тальмбрег полон ну очень странных людей.              Едва за Бореком закрылась дверь, нарочито скучающая пани отложила вязание и забросала Генри горой вопросов, на которые ей совсем не хотелось отвечать. Увы, но желания (или, скорее, нежелание) девушки явно не учитывались, а потому она до заката рассказывала сначала пани, а потом и парочке особо любопытных слуг о том ужасе, что произошёл. Не упоминая родителей, конечно. В этой череде безумия Генри порадовал один момент — особо любопытной оказалась одна из прачек и Генри удалось выторговать котелок чистой воды, да чистую одежду. Не панский пурпуэн, конечно, вполне добротную рубаху, да цельные брюки. Кстати, панские. Пан Дивиш носил их, когда был ещё совсем юным.              Смыв с себя чужую кровь и став похожа на нормального человека, Генри озадаченно ощупала то непотребство, что творилось на голове. Пришлось вновь обращаться к прачке. Добрая женщина отчего-то сама не помогла, но вызвала цирюльника (любопытный мужик примчался так быстро, что Генри заподозрила неладное ровно в тот момент, когда он защёлкал ножницами, да открыл рот, завалив её горой вопросов). Вновь повторив собственную историю, весьма ладно складывающуюся, надо признать, Генри опасливо провела рукой по голове, ощупывая волосы. Очень короткие волосы. Пытаясь разглядеть своё отражение в прозрачной воде из котла, Генри даже пропустила приход пани Стефани              — Очень красиво! — выдохнула она, едва завидев её, но тут же покраснела.              Столь странное внимание со стороны молодой госпожи заставило Генри впериться в неё удивлённым взглядом, да поплотнее зашнуровать рубаху. А то мало ли что. Глядишь подумают что-то плохое, да вышвырнут за ворота.              Пан Борек, явившийся в комнатушку вместе с пани, лишь негромко хмыкнул.              — Раз такое дело, негоже нам тебя на конюшню селить, — проговорил он, подзывая Генри простым движением руки. — У замковой кухни каморка есть, так ты там ложись. Отдохни. Или, вернее будет сказать, выдохни. Да и раны твои посмотреть нужно, а то они загноиться могут.              Он хмыкнул и выдохнул. Тяжело так выдохнул. Невесело.              Генри благодарно кивнула. Рана на плече щипала, отбитый саблей бок ныл. Даже колени зудели. Ладно ещё никакой ужасной боли, о какой писали в книгах думать не приходилось. Да и вообще Генри вообще старалась думать поменьше, иначе на неё тут же накатывали воспоминания о застывших глазах отца.              — Садись, — спокойно сказал пан Борек, указывая на кровать и вытаскивая из небольшой сумки мазь и бинты. Генри подчинилась, чувствуя, как с каждым движением её тело всё сильнее ноет от боли.              Сотник немного помедлил, словно сомневаясь, стоит ли ему самому этим заниматься, но затем вздохнул и, избегая прямого взгляда, осторожно сказал:              — Рубашку спусти с плеча, нужно рану осмотреть.              Генри, едва скрывая смущение, отвернулась и расшнуровала ворот, неловко оголив плечо. Почувствовала холодный воздух и невольно вздрогнула, когда пальцы сотника коснулись воспалённой кожи.              — Чисто, — одобрительно пробормотал он. — Сама промыла?              Генри лишь коротко кивнула, стараясь не смотреть на его руки, осторожно намазывающие на рану пахнущую календулой мазь. Пальцы сотника двигались быстро и уверенно, без лишних прикосновений. Вскоре повязка была наложена и затянута.              — До свадьбы заживёт, — пошутил Борек, едва заметно улыбнувшись, стараясь разрядить неловкость. — Что ещё болит?              Генри коснулась бока.              — Покажи, — потребовал он.              На этот раз Генри подчинилась без лишних колебаний, приподняв рубашку лишь настолько, чтобы обнажить синяк, не более того.              Борек нахмурился, аккуратно ощупав сине-лиловый синяк.              — Это же половецкая сабля, — констатировал он и оправил её рубашку. — Это ты как же так умудрилась?              Пришлось Генри рассказать и про Терезу, и про двух половцев.              В отличие от пани Стефании и обитателей кухни, слушателем пан Борек оказался отменным. Не охал, не заваливал вопросами, а просто молча выслушал и кивнул. Весьма уважительно. Ну и посоветовал за мечом приглядывать, наказав сходить в караулку, да найти там масло и чистую тряпку.              Когда Генри вернулась с искомым, он кратко объяснил, что нужно делать (Генри советы приняла без возражений — и ей урок лишним не будет, и старику приятно), потом потопталась на месте, понимая, что уходить пан никуда не собирается, да уселась на кровать. Звякнув мечом, непривычно оттягивающим бок, она вытащила его из ножен и, вооружившись всем необходимым, принялась применять инструкцию на практике.              — Пан Борек, — осторожно начала она, проходясь тряпкой по гладкому металлу. — Они ведь сюда пойдут да? Ну, войска эти.              Борек кивнул.              — Тогда почему мы ничего не делаем?              Усмехнувшись в седые усы, сотник побарабанил по столу, отбивая известную только ему мелодию.              — А что мы делать должны? Народ в замок согнали, дозорных выставили, ворота закрыли.              — Но… Их же очень много. Они попросту сметут…              — Именно поэтому мы сделали всё, что нужно, Генри, — голос Борека звучал устало, но понимающе. — Твои слова правильны — коли захотят они с нами разделаться, то мы ничего с тем поделать не сможем. Оттого и смысла большого копошиться нет… И не хмурься, это — не позорная сдача, а тонкий расчёт. Знаешь, есть такое искусство — дипломатия…              — Вы думаете, они на переговоры пойдут? — удивлённо приподняла брови Генри.              Борек пожал плечами.              — Поживём — увидим. Ты, если что, бдительна будь.              Генри кивнула. Она вообще сомневалась в том, что сможет заснуть.              Удивительно, но здоровому организму на все переживания было начхать. Стоило ей улечься, положив голову на подушку (перьевую, вот так удивительно), как Генри мгновенно погрузилась в сон. Или, что было бы вернее, кошмар. Удушающий, липкий, наполненный кровью и хрипами.              Вырваться из него Генри смогла не сразу. А когда смогла едва не пожалела о том, что в нём не осталась.             

* * *

      Генри стояла на крепостной стене, стискивая в ладонях рукоять меча.              Дождь заливал глаза. Мешал. Не давал разглядеть ничего, из того, что творилось за стенами замка. Тальмберг, казалось, отгородился непреступной стеной от внешнего мира. Жаль только, это всё была иллюзия. Генри не сомневалась — та нестройная вереница факелов, упрямо движущаяся прямо на них, с лёгкостью её разрушит.              Несмотря на осознание этого, опасности она не ощущала. То ли дело было в интуиции, то ли небольшом количестве дрожащих фигур, но Генри могла поставить собственный зад на то, что подбирающиеся к ним люди не были воинами Сигизмунда.              — Их очень мало, — негромко сообщила она пану Бореку, стоящему как раз перед ней. — Странно это.              — Неужто всё-таки разведчики? — почёсывая усы, предположил он, но тут же мотнул головой. — Да нет, они бы не стали так растягиваться на дороге.              Где-то рядом завыла повариха Божена — у престарелой женщины то ли нервы сдали, то ли она попыталась воздействовать на врага звуком, убеждая в том, что соваться в замок с умалишёнными, а то и одержимыми демонами, людьми (ибо нормальный человек подобные звуки никак издавать не мог бы) Впечатляющее зрелище, но вот беда — потрясены оказались бы обе стороны... Если раньше воины на стенах стояли спокойно, то сейчас стали переступать с ноги на ногу, да мрачно коситься по сторонам, прижимая к себе оружие.              Почуяв упадок боевого духа, пан Дивиш велел увести повариху, но лучше не стало — хор голосов (на кухне к Божене присоединились ещё пара замковых девок), утробно завывающих будто из самых глубин ада, никак не способствовал его поднятию и теперь весь Тальмберг сотрясался от их потустороннего завывания.              Воины, перешёптываясь, обсуждали страшные вести — тальмбергские дозорные вернулись с рассказами о том, насколько огромна армия Сигизмунда, болтали о сожжённой Скалице, разграбленной Ровне и повешенных вокруг дороги людях.              — Ладно ещё скалицкий замок стоит, — мрачно проворчал тогда пан Дивиш. — Глядишь, тамошнюю осаду затеют, а про нас и позабудут.              Генри подобное равнодушие к судьбе соседа покоробило, но возмущаться этим (по крайней мере публично) она не стала. Спорить с панами вообще было вредно для здоровья, а уж в такой напряженной ситуации явно гарантировало неприятности. А ну скинут со стен в назидание другим? Однако мысль о том, как легко они бросают соседей на произвол судьбы, жгла её изнутри.              Хорошо одно — долго гадать о стороне незнакомцев не пришлось. Каких-то десяток минут и за замковыми стенами, аккурат перед воротами, показался всадник на коне, ведущий за собой вооружённых и не очень людей. Мокрых, понурившихся и дрожащих, но зато живых.              — Повезло же тебе, старый хитрец, — прошелестел совсем рядом пан Дивиш и принялся громко приветствовать гостя.              — Вот уж не чаял, что меня сразу узнают, — усталый, но звонкий голос пана Рацека показался Генри песнопением ангелов. — Как и то, что наш маленький отряд будет ждать столь тёплый приём, — он махнул рукой, обводя ею стеновых лучников… — Я уже было приготовился всю ночь орать под стенами, чтобы вас разбудить, но ты меня приятно удивил. Неужто тебя бессонница замучила?!              Попытка пошутить вышла вялой. Слабой. Пан Рацек явно был расстроен и даже не пытался это скрыть.              — Да уж какой тут сон, когда твой гонец нам такие страсти понарассказывал, — пан Дивиш повертел головой ища Генри, а найдя грубо схватив её за больное плечо, да подтолкнул к краю стены. — Именно из-за его храбрости мы узнали о том, что произошло!              Пан Рацек впервые оживился.              Резко поднял голову, вглядываясь в темноту замковых стен, будто пытаясь разглядеть неведанного посланца. Пришлось Генри свеситься с бойницы и замахать рукой. Привлечь к себе внимание и дать возможность рассмотреть себя среди десятка других лиц.              — Генри… — вскрикнул Рацек, наконец найдя её взглядом. — У тебя получилось!              — Да, пан Рацек! — с замковых стен было делом непривычным, но Генри старалась как могла. — Как видите, мне удалось добраться до Тальмберга!              — Удивительно. Хоть какие-то хорошие новости! — пан Рацек рассмеялся, одаривая её широкой улыбкой. Слишком широкой для того, кто потерял почти всё в бесстрастном огне. Генри в ответ не улыбнулась, но это было и не нужно — пан Рацек явно готов был довольствоваться малым.              Пан Дивиш, переглянувшись с Бореком, тяжело вздохнул и предложил:              — Пан Рацек, ну сколько можно стоять и кричать как петухи перед рассветом? Вы же явно не будете ночевать на улице…              — Не искушай меня сладкими речами о тёплой постели, пан Дивиш. Мы идём в Ратае, — тут же поднял руки Рацек. — Сигизмунд не захочет завязнуть в осаде столь большой крепости, а значит и я, и мои люди там будут в безопасности… Генри, спускайся! Поедешь с нами…              На несколько мгновений Генри замерла, позволяя себе посмаковать эту идею. О доме, которым станет для неё Ратае. В нём будут и старые знакомые, и даже друзья… Вот только родителей там она уже не найдёт. Да и надежд на то, что дом никто не разрушит у Генри тоже не было. Скорее наоборот.              Сделав шаг назад, Генри замотала головой, отчего доходящие до ушей волосы разметались по лицу, скрывая глаз.              — Нет, — сипло проговорила она и громче добавила: — Нет, я не могу поехать с вами!              — Почему? — Рацек, казалось, искренне удивился.              — Мне нужно вернуться в Скалицу. — Голос Генри прозвучал твёрдо. Даже не дрожал.              Рацек шумно выдохнул, провёл рукой по мокрому лицу, будто силясь понять, как перед ним вдруг оказалась самая упрямая девица на свете.              — Не сходи с ума, девчонка! Ты не найдёшь там ничего, кроме смерти…              — Мне нужно похоронить родителей. Я не смогу жить спокойно, зная, что они отданы на растерзание зверью…              Объяснение Генри пана Рацека явно не устроило. Всплеснув руками, он возвёл их ко лбу, растирая капли, медленно стекающие по коже. Видимо, хотел призвать Бога для того, чтобы продемонстрировать самого глупого человека на свете. Бесполезно, конечно. Бог давно отвернулся от этого места, иначе бы не подобного вовсе не произошло.              Будто читая её мысли, пан Рацек фыркнул, хлопнул себя по коленке, отчего металлические вставки на перчатке глухо зазвенели и с досадой заявил:              — То, что планируешь называется самоубийством. А это, к твоему сведению, тяжкий грех…              — А оставить тела на потеху бандитам — не грех? Разве праведная дочь не должна в последний раз почтить отца своего и мать? — отбрила Генри, как никогда хорошо помнившая воскресные проповеди и приходские книги (других-то в Скалице было не найти).              Будто не понимая пустоту и бессмысленность спора в разговор влез пан Дивиш.              — Дети, будьте послушны родителям своим, — многозначительно проговорил он и похлопал её по плечу. — То же самое можно сказать и в отношении своего господина, Генри.              Проигнорировав явный намёк о том, что она ведёт себя излишне нагло, Генри приподняла бровь и уставилась на пана таким мрачным взглядом, что он кашлянул и отступил.              — Ты слышал мою просьбу, пан Дивиш, — сталь в голос Рацека не могла соперничать с твёрдостью во взгляде Генри. — Она не должна покинуть Тальмберг. Хочешь — закрой её в комнате, а ключ выброси, хочешь — посади в колодки… Главное, не выпускай её, пока всё не наладится.              Нарочито громко хохотнув, пан Дивиш хлопнул девушку по плечу.              — Не переживай об этом, старый друг. Генри показала себя разумной девицей, что ни за что бы не стала нарушать приказы своего господина.              Даже будучи насквозь промокшей, с обкорнанной головой и опухшим лицом, Генри умудрялась выглядеть строптиво. Строптиво и весьма надуто. Прикусив полную губу, она так потешно нахмурилась, что пан Дивиш лишь умилился подобному поведению, а потому ругаться не стал. Только ласково улыбнулся, да пообещал, если что, заживо замуровать в стенах замка.              Удовлетворившись подобным решением, Рацек выдохнул, но гнев на милость не сменил. Достаточно резко высказавшись о сложившейся ситуации и назвав Сигизмунда рыжим ослом, он рассказал об удаче, позволившей им сбежать. Кошмарная буря, срывающая флаги с знамёнами и залившая тальмбергский ров до краёв, помогла им незаметно покинуть скалицкий замок, оставив в нём, как сказал пан Рацек, лишь свинью, да слепую прачку. Сварливая баба категорически отказалась покидать его, а свинью, как поняла Генри по ухмылкам стражников, оставили специально. Закончив посмеиваться, пан Рацек посоветовал старому другу не поддаваться «тлетворному влиянию бабьей глупости» и был таков.              Проводив взглядом процессию, больше походящую на погребальную, народ разошёлся по постелям, не в силах стоять и ждать неизбежного.              На крепостных стенах остались лишь дремлющие стражники, да взъерошенная, усталая Генри, которой в наказание за непокорность вверили самую скучную повинность — ночное бдение. Думали, наверное, что строптивый нрав остынет на пронизывающем ветру.              О наказании, разумеется, никто не говорил вслух, но Генри и без слов всё поняла. Её поставили в караул не за доблесть, а за длинный язык. Достаточно было вспомнить сиплый голос пана Борека, ворчавшего о том, что от бесконечной болтовни он должен либо отсохнуть, либо замёрзнуть. Его самого явно устроило бы и то, и другое.              Первые минуты она честно вглядывалась в кромешную тьму, но вскоре глаза начали слипаться, а ночной холод, казалось, лишь затуманивал сознание. Спустя полчаса Генри уже моргала всё реже, а ближе к рассвету и вовсе прислонилась к стене спиной, прикрыла глаза — всего на одну минутку, не больше. И задремала. Снилась Генри всякая чушь. Не кошмары и ладно. Во сне она очень долго поднималась по винтовой лестнице — вверх, вверх, вверх, пока, споткнувшись, не сделала шаг в пустоту. Тело дёрнулось, и она едва не свалилась на каменные плиты, мгновенно очнувшись.              Генри тряхнула головой, смахнула капли влаги с непокорных волос и потянулась, ощущая, как сводит затёкшие мышцы. Пытаясь разогнать ноющую боль, она принялась растирать плечи, тихо ругаясь сквозь зубы.              Она бы продолжила потягиваться, считая ворон, но вдруг далеко за стенами послышался звон железа, а за ним — крики. Сонливость исчезла, сменившись беспокойством. Генри шагнула к краю стены и застыла, цепенея от увиденного. Горизонт был затянут чёрной тенью — бесконечной колонной вооружённых людей, вытянувшейся до самого края видимой земли. Или нелюдей? Половцы, чёртовы бестии, проклятые ублюдки, топчущие чешскую землю.              На переговоры с ними явился тот самый человек, чей образ преследовал Генри в кошмарах. Маркварт фон Аулитц, как он назвался, «пришёл от имени Сигизмунда Люксембургского, короля Венгрии и Хорватии, чтобы восстановить порядок во имя его брата, короля Вацлава IV» прошли быстро. Дипломатия, на которую так надеялся пан Дивиш сработала и Тальмберг остался цел. Нетронут. Не пострадала даже честь пана Дивиша, которому пришлось сознаться лишь в нейтралитете сторон.              Обрадованные этим люди вознесли хвалу их любимому пану и, после доклада разведчиков, сообщивших об отходе армии в противоположную от замка сторону, стали медленно разбредаться по своим углам.              Позавтракавшая к тому времени Генри тёрлась вокруг ворот. Будто лиса у курятника, она шныряла то тут, то там, пытаясь улучить момент и сбежать, но стражники, науськанные сотником и им же хорошо обруганные, неустанно бдели. Быстро поняв тщетность своих поступков, Генри сунулась, было к самому пану Бореку, но была им лишь позорно обсмеяна. Как же — дура-девка хочет сбежать и попасть на заклание половцам или разбойникам!              Вернувшись в замок, она столкнулась с пани Стефанией. Скучающая дева такой встречи порадовалась и утащила её в спальню. Генри, не привыкшая к общению с дворянами, да, к тому же, настолько знатными, подчинилась без возмущений.              — Значит, ты теперь у нас останешься? — воодушевлённо спросила пани, усаживая Генри на собственную кровать и вручая кубок с диво ароматным вином. Совершенно некрепким, но очень-очень сладким.              — Не хотелось бы, — содрогнулась Генри, но тут же осеклась, увидев её удивлённо поднятые брови и поправилась: — То есть, хотелось бы задержаться подольше, но дочерний долг зовёт…              Рассказав о желании придать христианскому погребению тела родителей, Генри смахнула абсолютно правдивые слёзы (ну, может не совсем правдивые, но доказательств иного не было ни у кого) и нагло попросила помощи. Пани Стефания таким делом заинтересовалась и тут же предложила несколько вариантов. Неосуществимых, конечно, ибо украсть броню и притвориться стражником Генри бы точно не смогла. Ну, может и смогла бы, конечно, но признать в ней стражника смог бы явно что старик, причём глухой (чтобы не услышать приказ панов), да подслеповатый (чтобы не узнать саму Генри). Увы, но на службе подобных не было, а потому и всерьёз воспринять идею не получилось.              Продолжая размышлять над задачкой, Генри поддакивала пани, выслушивая её наитоскливейшую историю — выйти замуж, стать вдовой при живом муже на целых пару лет, а потом получить бессильного деда, вместо нормального мужчины — та ещё неудача. Конечно, с горем самой Генри это не сравнить, но приятного мало. Посочувствовав столь грустной судьбе, они проболтали до самого обеда. Говорила, разумеется, одна лишь пани, самой Генри нужно было лишь кивать в нужных местах, да проговаривать сочувствующие восклицания.              Время тянулось медленно. Очень медленно. У Генри едва мозоль на заднице не появилась от постоянного ёрзанья. Проговорив до обеда, Генри вышла из замка и задрала голову вверх, разглядывая солнце. Яркое и палящее. Заставившее высохнуть камни, а землю потрескаться. Разве что воды во рву хватало…              Задумчиво покосившись на ров, Генри озабоченно прошлась туда-сюда, да и вернулась в предоставленную комнату, где и провела всё оставшееся до вечера время. Дела до неё никому не было — не крутиться под ногами и ладно, а потому она провалялась на кровати, отсыпаясь после мучительной ночи на стене. После скудного ужина, на котором Генри не досталось ни мяса, ни мёда, девушка выпросила пару лепёшек, да бурдюк с водой и начала готовить план побега.              Исполнить задуманное оказалось куда проще, чем казалось. Воспользовавшись сменой часовых, Генри попросту спрыгнула с подъёмного моста. Поскользнувшись на гладких камнях, она чуть не угодила в ров, но сумела удержаться на ногах. Спуститься с холма, на котором стоял Тальмберг оказалось задачей нетривиальной — сухая земля оказалась лишь иллюзией и под тонким слоем высохшей корочки оказалась гладкая глина. Последние пару метров до дороги Генри преодолела быстро: попросту запнулась о камень и проехалась на заднице, чудом не порвав единственные штаны. Приглушённо ругаясь, Генри с трудом поднялась на ноги, бессмысленно отряхнула одёжку, да отправилась в путь. Весьма неблизкий.              Дорога от Тальмберга до Скалицы в обычные времена занимала полчаса. На добром коне. Аллюром. Подобного чуда у неё не было, а значит пришлось ей идти пешком. Сквозь леса, мимо дозорных и патрулей, неустанно бдящих за Сигизмундовскими прихвостнями. Люди пана Дивиша, на счастье Генри, особого рвения не проявляли: в кустах не шныряли, шли достаточно быстро, максимально освещая и себя, и дорогу, да демонстративно громко гремели доспехами. В общем делали абсолютно всё, чтобы залётный соглядатай увидел их, да сбежал, сверкая пятками.              Ровну она обошла, точнее — проползла по краю леса, настороженно вслушиваясь в каждый шорох. Вымершая деревня выглядела не столь ужасно, как сгоревшая Скалица, но всё равно внушала страх. Волчий вой, раздавшийся ровно в тот момент, когда девушка пробиралась мимо Церкви, вовсе заставил Генри ускориться, позабыв о любых бандитах. Лишь добравшись до двух речушек, она позволила себе выдохнуть и даже потратить время на передышку.              Ближе к самой деревне звёздное небо затянуло тучами. Поднявшийся ветер принёс отвратительный запах гари вперемешку с чем-то неуловимым. Таким, от которого у Генри закрутило живот, а к горлу стал подбираться мерзкий комок, сглатывать который получалось всё сложнее и сложнее. Чем ближе Генри подбиралась к скалицким воротам, тем сильнее дрожала. И дело было даже не в дожде, уже давно промочившем её до нитки, а в том, что Генри увидела. Тела… Очень много тел.              Замученных, зарезанных, окровавленных людей, попытавшихся найти спасение, но встретивших лишь ужас и смерть. Как она и думала, погибших никто не похоронил — люди оставались ровно там, где до них добрались половцы: на дорогах, земле, полях. Генри старалась на них не смотреть. Отворачивалась, не в силах видеть то, как смерть обезобразила знакомые лица.              Идти к воротам Генри не стала, а попросту перелезла через них, с лёгкостью взобравшись по гладкому столбу. Спрыгнув вниз, она мельком огляделась по сторонам, прислушиваясь к стуку капель по остатками крыш и пошла вперёд. К замку. Идти по знакомой дороге оказалось сложно, перед её глазами то и дело накладывались совсем другие воспоминания — не сожжённая корчма с перевёрнутыми столами и обгорелой мойщицей, пришпиленной к брусу будто бабочка, а звонкий гогот друзей, стучащих кружками, да расставляющих тарелки с солёными лепёшками.              В отличие от Ровны, в Скалице было далеко не тихо — скрипели и хлопали распахнутые ставни, стонали деревянные перекрытия, потрескивали медленно тлеющие брёвна. Идти в темноте было тяжело, но зажигать факел она побоялась — не хватало привлечь чьё-то внимание. В Ровне ей удалось избежать встречи с мародёрами — те были слишком заняты трупами. Но если они добрались и до Скалицы, привлечённые мыслями о замковых богатствах. Или шахтах. Конечно, никаких сокровищ они бы там не нашли — всё замковое серебро пан Рацек забрал с собой. С шахтами тоже, наверное, что-то поручил сделать — Генри не видела, привычного дыма, что круглый год шёл с той стороны.              Пройдя сквозь дворы, Генри вышла в центр деревни и остановилась.              Уставилась на два тела, лежащих друг на друге именно там, где она их видела в последний раз.              Стиснув ладони в кулак, Генри медленно подошла, не обращая внимания ни лай, доносящийся с другой стороны улицы, ни на хлюпающие лужи под ногами. Дойдя до них, Генри опустилась на колени, протянула руки, но не смогла дотронуться до матери. Замерла, широко уставившись на широкую, давно потемневшую рану на её спине, разорвавшую и платье, и кожу.              Зажмурившись до красных пятен в глазах, Генри набрала полную грудь воздуха, собралась с духом, коснулась холодного тела и тут же отшатнулась. Поскользнувшись, упала на задницу, и, до сих ощущая неестественную твёрдость, сжала ладонь. Разжала. Потом снова сжала… Просидев так пару минут, она сумела собраться. Поднялась на ноги и попыталась приподнять мать, обхватив её за плечи. Жёсткое тело показалось тяжёлым. Практически неподъёмным и Генри, сдавшись, разжала руки. Наклонившись, она отдышалась, откинула назад мокрые пряди волос и направилась к дому.              Найдя на заднем дворе тележку, она также молча вернулась к родителям. Стиснула зубы, наклонившись, подняла тело матери и, споткнувшись, переложила (а, скорее, уронила) её в тележку и чуть не упала прямо на неё. С трудом сдержав громкий всхлип, Генри потратила несколько секунд на то, чтобы отдышаться и обтереть влажные щёки, а потом наклонилась за отцом. Тело его было куда тяжелее, а распахнутые глаза, невидяще глядящие в пустоту, пугали даже больше, чем спина матери. Невесть как обретя силы, Генри обхватила его за плечи. Подняла. Зазвенели металлические звенья — бесполезная кольчуга зацепилась за край тележки, натужно заскрипело колесо, послышались всхлипы, срывающиеся в скулёж…              Лишь встав на ноги и протолкав тележку до самого дома, Генри поняла — скулила она сама. От страха, горя и боли. Остановившись около ветвистой липы, она зашмыгала носом, разжала дрожащие, непослушные руки, но садится на землю и рыдать не стала.              «Пока не время сопли распускать», — наказала она самой себе, и мысленными пинками отправила себя за лопатой. Удивительно, но проклятого инструмента нигде не было: ни в доме, ни в разграбленной кузницей, Генри задержала взгляд на потухшей печи, до крови прикусила губу и пошла назад. В основную часть деревни. Остановившись на том месте, где нашли свою смерть родители, Генри прищурилась, разглядывая странный желтоватый свет, виднеющийся сквозь обгоревшие дома. Свет, который она увидела ещё тогда, но не обратила внимания.              — Неужели живой кто-то? — пробормотала она себе под нос, да направилась в ту сторону.              Живые там действительно нашлись — Збышек — дружок сынка Немца, да собака мясника по кличке Барбос. К её сожалению, встреча эта не принесла Генри ничего, кроме сорванного от крика и ругательств горла, да дрожащих рук. Збышек, как оказалось, промышлял мародёрством и был очень раздосадован этой встречей. Удивительное дело, но знание немногочисленных матерных слов Генри помогли — Збышек то ли впечатлился, то ли обиделся, а то ли вовсе побежал за пером и бумагой, чтобы их записать (в последнее Генри не верила, так как знала — ублюдок писать не умел).              Отогнав ублюдка от тела мясника, Генри потрепала Барбоса по голове, взяла лопату, которой Збышек пытался приподнять упавшую балку, мешавшую пройти в мясницкий дом, да вернулась к липе. Раскапывать притоптанную землю оказалось не так-то просто — руки скользили по деревянному основанию, нога срывалась с черенка, а сама лопата то и дело норовила попасть в корень. Несмотря на это Генри не сдавалась. Лишь сильнее стискивала руки, да продолжала дело с большим рвением.              Закончила Генри с рассветом. Утерев пот, девушка аккуратно расстелила простыни, переложила ни них родителей и остановилась. Присела рядом с не закопанной могилой, разглядывая аккуратно уложенные тела. Потянулась, прикрыла глаза отцу и не выдержала. Расплакалась. Некрасиво. С соплями, завываниями и ругательствами, отправленными прямо в светлеющее небо. Подбежавший Барбос поддержал её тоскливым воем, от которого Генри разрыдалась пуще прежнего и поклялась отомстить. Всем и каждому, кто был причастен к этому ужасу.              Успокоившись, Генри нашла в себе силы вновь взяться за лопату и принялась закапывать могилу, не обращая внимания на Барбоса. Пёс, отчего-то, больше не скулил, зато начал порыкивать, да скалиться, блестя зубами.              — Помочь тебе, красавица? — вопросил у неё незнакомец.              Генри вздрогнула. Крепче стиснув рукоять лопаты, обернулась. Перед ней стоял высокий мужчина с выбритой макушкой и кровавыми нарукавниками. На поясе висела булава — явно не ради красоты.              «Не половец, — сразу определила она. — Но и не простой мародёр, рассчитывающий набить мошну горстью грошей, да поживиться соленьями... На такую бригантину, как у него, у простые головорезы неделями пьянствовать смогут».              Сглотнув, Генри негромким свистом подозвала Барбоса, и мотнула головой.              — Спасибо, мил человек, но я уже заканчиваю, — голос её даже не дрожал. Почти.              Перестав опираться на деревянный частокол, мужчина потянулся, отчего пластинчатые доспехи заскрипели, размял шею и махнул рукой. Подозвал кого-то. И сделал небольшой шаг вперёд.              Не прошло и минуты, как за его спиной, будто волки из чащи, вышли мужчины. Десяток. И каждый — с оружием.              — Да ладно тебе. Мы разве нелюди какие-то, что мамку с папкой придать земле не дадим… А, ребята? Поможем девчонке, а она за это нас отблагодарит… По-свойски, так сказать… По родному, — главарь подмигнул ей.              Рычание Барбоса потонуло в гоготе воодушевлённых разбойников.              — Я же сказала — помощь мне не нужна! — неубедительно рявкнула Генри, чувствуя, как зубы стучат друг об друга. — Ты человеческий язык забыл, пока трупы обчищал?              Главарь не рассердился, не нахмурился даже — напротив, рассмеялся громче прежнего и шагнул к ней, облизывая потрескавшиеся губы.              — Люблю строптивых, — протянул он. — Они знатно визжат, когда с моей булавой знакомятся…              Генри оскалилась не хуже пса. Воткнув лопату в землю, она выпрямила спину, задрала подбородок вверх и брезгливо вопросила:              — Гляжу, ты о визге знаешь немало. Сколько сам под сигизмундовой сворой скулил, чтобы за ними кости подбирать дозволили?              Разбойники переглянулись. Зароптали. Не ожидали, видать, подобной прыти от деревенской девки.              — Думай, что говоришь, дура! — злобно сплюнул один из них. — Продолжишь в том же духе — без зубов останешься.              — Тише, Горак, — осадил его главарь, но скалиться перестал. Ухмылка сползла с его лица, а рука, почти лениво, легла на рукоять булавы. Качнув головой, он многозначительно глянул на Генри. — Збышек ведь сказывал, что язык у неё длинный. В кои-то веки не соврал…              Нахмурившись, Генри мельком осмотрела компанию разбойников, но трусливого работника скалицкой мельницы не нашла. Видимо сделав своё поганое дело, парень предпочёл спрятаться, чтобы не видеть последствий. Отвернувшись от перекошенных рож, она вновь фыркнула.              — Что? Правда глаза колет? Да вы самые обычные трупоеды. Слетелись будто стервятники на падаль, а до этого, небось, дрожали в лесу, боясь за собственный зад. Что перекосился так? Правда не по нутру? Да вас, ублюдков, только и хватает на то, чтоб девок насиловать да трупы обшаривать! Ни на что другое такая погань не способна!              Последние слова она выкрикнула во весь голос, чувствуя, как перехватывает горло.              Громила стерпел и это. Лишь слегка покраснел от гнева, да покачал головой — будто взрослый, снисходительно глядящий на упрямого ребёнка.              — Думаешь, слова деревенской девки могут меня задеть? — спросил он спокойно. — Или всерьёз веришь, что подобрав половецкий меч, станешь мне ровней? — Он хмыкнул, сложил руки на бёдрах и подался вперёд, выпячивая пах. — Таким, как ты, куда привычней держать в руках иной меч, если ты понимаешь, о чём я…              — Этот меч сковал мой папа! — Генри взвилась, как цепной пёс, оскорблённая самим намёком —сравнить отцовскую работу с подлыми игрушками этих мерзавцев?! Немыслимо!!              Главарь прищурился. Поскрёб ногтями по бритой голове, будто размышляя о чём-то и широко усмехнулся. Генри его усмешка не понравилась даже больше, чем сальное выражение лица, уж очень холодно сверкнули его глаза.              — Хорошая работа. Сразу видно, насколько талантлив был мастер, раз такой добрый клинок сготовил… — он понизил голос: — Так вот, девка, у тебя два пути: встанешь на колени, да уважишь меня — отпущу. Откажешься — пойдёшь вслед за родителями. С мечом в руках, если хочешь поиграть в рыцаря.              Громкий гогот, раздавшийся после этого, красноречиво намекал на то, что рыцарей здесь не любили.              — Немудрено, что у тебя все мысли вокруг одного вертятся, ведь нет на свете девки, что добровольно первый вариант выберет, — дерзко заявила Генри. Окончательно успокоившись, она крепко сжала в руке рукоять меча и глянула себе под ноги. Земля вокруг была утоптанная, скользкая… — Отойдём немного? — резко предложила она, не особо надеясь на его согласие. — Здесь, всё-таки, могила теперь…              — Отчего ж нет, — главарь согласился. — Можем вообще в дом зайти…              — Так в доме неудобно же будет, — удивлённо вытаращилась на него Генри.              Разбойник ответил ей таким же поднятием бровей.              — Неудобно? — переспросил он, переглядываясь с тем, кого он назвал Горак. — Отчего же?              — Места мало — развернуться не получится…              — Погодь… А ну хватит вам ржать, я себя не слышу, что уж там про неё говорить! Куда ты там разворачиваться собралась, дурная? Или вы, скалицкие, этим по-особому занимаетесь?              — Ну, не разворачиваться, а уворачиваться, — Генри окончательно потеряла суть разговора, оттого и растерялась, вмиг став похожей на обычную мелкую девчонку, коей и являлась. — Мы же драться будем…              Взрыв хохота, последовавший за этим, был громче, чем всё, что Генри слышала до этого. Вздрогнув всем телом, она отступила назад, но тут же спохватилась и вновь схватилась за меч так, будто он был тем единственным бревном посреди огромного озера, способным спасти её от утопления. Барбос, тоже напуганный их весельем, зашёлся в яростном лае.              Смеяться они прекратили не сразу.              Успокоившись, главарь выпрямился, прокашлялся и смачно харкнул в сторону зашедшего лаем Барбоса.              — Прав был наш лидер, здесь те ещё дураки живут, — пробормотал он сквозь зубы, хмыкнул и отвесил ей поклон. — Если кто-то хочет умереть, то я, как благородный по духу человек, просто обязан помочь ему в этом… Только, сначала, псину угомони, а то с ней Грушка разберётся.              Неизвестный ей Грушка многозначительно потряс арбалетом.              Генри кивнула и подозвала Барбоса. А потом ещё и ещё. На пятый раз псина всё же сподобилась подойти, остановившись у её ног и внимательно глядя на ней ореховыми глазами. Опустившись на колени, Генри потрепала его по голове, пройдясь ногтями по жёсткой проволочной шерсти. Почесала за ушами, отчего Барбос высунул язык и несмело лизнул её и без того влажную ладонь.              — Иди, мальчик, — скомандовала она, закончив поглаживать его по поджарому брюху. — Гуляй.              Барбос недоумённо наклонил голову.              — Иди, — повторила Генри. — Домой!              Эту команду собака явно знала. Гавкнув, он поднялся на лапы, рыкнул для порядка и припустил мимо разбойников. Пробежал он, правда, недолго. Остановился у небольшой дыры у забора и оглянулся на Генри, явно недоумевая, отчего она сама не пошла за ним.              — Иди, малыш! — прикрикнула Генри, для верности махнув рукой и пёс, немного постояв, скрылся под забором.              Втянув воздух, Генри положила руку на рукоять меча и поднялась на ноги. Бросила взгляд на свежую могилу, вздохнула.              Не этого она ожидала, идя сюда. Совсем не этого. Однако отступать было поздно. Да и побег не для неё. Она не будет больше бежать от опасности. Никогда не побежи…              — Не передумала? — лениво осведомился главарь, прерывая её мысли.              Она мотнула головой, не желая тратить слова на такого ублюдка.              — Жаль, — просто кивнул главарь. — Такая красота попортится. Но ничего, не переживай, у меня есть парочка людей, которые и только таких и любят. А если особо люба им станешь, то они и до мамки твоей доберутся. Ты ж, наверное, в неё пошла?              Генри молчала, не позволяя себя быть задетой насмешкой. Она не была похожа на мать. Ни капельки. Собственно, она и на отца мало походила, хотя не было ни дня, когда мать не говорила бы обратное.              Так и не дождавшись ответа, главарь снял с пояса булаву и поманил её к себе.              Генри сделала шаг.              Потом второй.              Третий.              Прошла мимо парочки разбойников, краем уха уловив их слова — ублюдки смеялись над деревенской дурой, бросившей вызов самому Коротышке.              Мысленно отложив в памяти имя, Генри остановилась в пяти шагах от того, кого Коротышкой язык бы не повернулся назвать и втянула воздух. Далеко не свежий — дождь закончился, солнце вновь вышло из— за туч и стало медленно нагревать землю. И тела. От сладковатого запаха гниения вперемешку с горелой вонью домов её замутило и Генри прокашлялась. Сплюнула вязкую слюну и спросила:              — Начнём?               — Отчего ж не начать? — Коротышка кивнул и без лишних сантиментов двинулся вперёд.              Слыша лишь стук своего сердца, Генри молча смотрела на то, как главарь приближается к ней, замахивается… Даже не отразить удар, она попросту отпрыгнула влево. То подобие боя с половцем научило её простой вещи — некоторые удары лучше не блокировать. Коротышка был силён как бык, а потому один удар по её мечу гарантированно выбил бы его из рук. Уйти от второго замаха, ещё более медленного, чем первый, оказалось ещё легче. Слегка воодушевившись, Генри скользнула взглядом по сторонам, подмечая как скучающе следят разбойники за боем и похолодела от того, что один из арбалетчиков лениво вертит в руках короткий болт.              — Не советую отвлекаться, — рыкнул Коротышка, невесть как очутившийся рядом и не утруждая себя поднятием булавы ударил её кулаком. Полностью увернуться Генри не успела, и его костяшки скользящим ударом прошлись по её щеке. Охнув от боли, Генри свалилась на землю, чувствуя, как начинает шуметь в ушах и тут же перекатилась в другую сторону. Подальше от булавы, вспахавшей землю — Коротышке явно наскучила подобная игра и он решил действовать по-простому — размозжить ей голову.              С трудом вскочив на ноги, она тут же нанесла свой собственный удар. Ткнула его мечом, целясь хоть куда-то. Удача, видимо, любила смелых, а потому Генри повезло — кончик лезвия попал. Причём прямо в кольчужный воротник. Вложи Генри больше сил и Коротышке пришлось бы худо, но, увы. Точный удар был выполнен неверно, а потом главарь лишь отшатнулся назад, закашлялся.              Замешкавшись от собственного успеха, Генри непонимающе прищурилась и вновь подняла меч, пытаясь попасть в голову, но Коротышка уже пришёл в себя, отбил атаку и ударил всерьёз. Меч пана Рацека зазвенел, падая в грязь, а Генри вскрикнула от боли — ладони буквально отказывались сжиматься после такого столкновения. Зубоскалить над свалившейся девкой Коротышка не стал. Хрипло втягивая воздух, он повесил булаву на пояс и пнул её в живот. От такого задохнулась уже Генри и буквально уткнулась носом в тёплую землю. Кровь в её голове застучала так громко, что она ничего не слышала — ни гогота разбойников, ни сиплого шипения Коротышки, пытавшегося отдышаться.              Лишь когда он небрежно дёрнул её за волосы, переворачивая на спину, Генри сумела сфокусировать взгляд на его перекошенном лице.              — Достойная попытка, — с усилием проговорил он, наклоняясь к ней настолько близко, что Генри почуяла неприятный запах давно нечищенных зубов и кислого вина. — Мне даже жаль того, что она заканчивается так быстро… Для деревенской девки ты неплохо держалась, а потому я тебя уважу. Подарю настоящую рыцарскую смерть. В бою. И напоследок поспешу тебя заверить — меч твой не пропадёт. Я его заберу, уж очень работа хорошая…              Усевшись на неё сверху, он потянулся к лежащему в грязи мечу, подхватил его, осматривая клинок внимательным взглядом опытного вояки и кивнул своим мыслям.              — Да. Заберу… Но сначала… Как там кузнецы делают-то… После завершения ковки меч ведь закалить нужно, да? — не дожидаясь её ответа, он залепил ей пощёчину, от которой голова Генри дёрнулась в сторону, а губа попросту лопнула, заливая подбородок алой кровью. — Вот я и закалю. Пусть попробует хозяйской кровушки…              Последних слов Генри уже не слышала. Какие там разговоры — ей бы воздуха чуть-чуть глотнуть, а то после пинка лёгкие просто отказывались расправляться. Скорее чуя, чем понимая, что именно происходит, Генри приподняла руки, пытаясь оттолкнуть разбойника от себя. Бесполезно, конечно, он даже внимание на это не обратил.              Подняв меч, Коротышка занёс его над грудью Генри, намереваясь пронзить её. Пригвоздить как бабочку к земле, не дав сбыться той единственной мечте, о которой шептала родителям, лежащим в могиле — мести. Мести всем, кто был виновен в смерти родителей.              Завершить начатое он не смог. Попросту не успел.              Совсем рядом послышались громкие крики, затем звон мечей, уже привычные хрипы…              Генри хотелось посмотреть на то, что происходит. Понять, отчего Коротышка так резко вскочил и рванул куда-то в сторону замка, выкрикивая «Отступаем!» так громко, что у Генри вмиг зазвенело в ушах, но сил на это не было.              Последнее, что она услышала, был громкий лай и знакомый голос, зовущий её по имени.