Глава 3. Цель

      — Ещё? — ласково спросила Тереза, вновь поднося к губам кружку, наполненную поистине отвратительной водой: холодной, с привкусом гари и горьким осадком. Белёсым, будто из пепелища зачерпнули.              Генри едва заметно качнула головой. Одна лишь мысль о глотке этой мерзости вызывала тошноту, сжавшую горло. Она закрыла глаза, пытаясь дышать ровно и не стонать, в то время как пальцы пана Борека — толстые, как вяленые колбаски, — прощупывали ей рёбра с ловкостью, достойной вышивальщицы, а не воина.              Кивнув, Тереза поставила на стол кружку, бросила на Генри сочувственный взгляд и скрылась за дверью, оставив их вдвоём в доме.              Поджав губы, Генри уставилась на закопчённый потолок, размышляя о превратностях судьбы. Только вчера она кряхтела и ныла, жалуясь на несправедливый мир, да родителей, будто нисколечко её не понимающих, а сейчас лежит в развалинах собственного дома, чудом не сгоревшего дотла, а сотник Тальмберга лечит её боевые раны.              — Только треснули… — задумчиво протянул сотник спустя пару минут малоприятных проверок. — Тебе удивительно повезло.              Прежняя Генри, наверняка, не преминула бы язвительно отозваться — с вызовом, с насмешкой. Ей было бы плевать, пан он или не пан. А нынешняя — молчала. Лишь привстала на локтях, пытаясь поправить грубую, поношенную рубаху, но тотчас охнула — резко стрельнуло в боку.              Сотник не обратил внимания на её шипение. Повертел голову, заглянул в слезящиеся глаза, кивнул.              — Сотрясения нет. Что, впрочем, неудивительно: коли ума нет — и трясти нечего.              На это Генри тоже не ответила. Разве что глаза закатила так, что пан Борек озабоченно нахмурился, поспешив уточнить не поплохело ли ей вдруг.              От позорных объяснений Генри спас Барбос: звонко гавкнул, ткнулся мокрым носом в её грязную штанину, да улёгся на пол рядом. Даже морду на пропылённый ботинок положил, всячески намекая на один простой факт: хватит шататься где ни попадя.              Генри таких намёков понимать не желала, а потому попыталась подняться, но тут же была наказана собственным телом. Ноги отказывались держать, а попытки сделать нормальный вздох заканчивались резкой болью.              — Да не дёргайся, ты, — тут же шикнул на неё сотник. — Спешить больше некуда, делов уже наворотила — разгрести бы теперь.              Генри нахмурилась, глядя на него исподлобья.              — Какие-такие дела?              — Какие-такие… — передразнил он и уселся рядом, утомлённо потирая виски. — Ну давай подумаем: приказа пана Рацека ослушалась? Ослушалась. Из Тальмберга сбежала? Сбежала. Почти сдохла от руки какого-то ублюдка… И, что самое главное, пана Дивиша подставила. Он тебе кров, пищу и защиту, а ты? А ты что сделала? Он из-за тебя был вынужден отряд собирать, в Скалицу отправлять. А вот теперь, девка, подумай, как это со стороны выглядит: пан сначала клянётся не выступать против Сигизмунда, а после на его бандитов облавы устраивает. Да не на своей земле, где ему бы слова против не сказали, а территории бургграфа Кобылы. Поняла теперь, чем твоя выходка пахнет?                     Генри опустила голову. Каждое слово сотника давило не хуже, чем коромысло с полными вёдрами воды. Она ведь такой стороны и не глядела на случившееся. Даже подумать не могла, что её желание по-человечески проститься с отцом и матерью может повлечь такие последствия.              Отведя взгляд в сторону, она медленно потянулась к Барбосу, зарылась пальцами в жёсткую, как щетина, шерсть. Вздохнула. Вздохнула — не полной грудью, конечно, болела та знатно. Барбос от ласки разомлел. Выгнулся, подставляя белое брюхо.              — Всё чисто, пан, — прошепелявил подошедший вояка, в поношенном, но аккуратно подлатанном ваффенроке. — С мародёрами Митек с Носом разбирается, а этих душегубов мы до самых шахт гнали. Ловкие, поганцы: в лес нырнули — и с глаз долой. Не все, конечно… — он осклабился, демонстрируя гнилую пасть, полную чёрных пеньков.              — Добро, Мякиш, — одобрительно кивнул Борек. — Разберитесь с оставшимися, да подсобите девке. Она там телегу с лошадью нашла — её запрячь надо бы да проверить, чтобы по дороге не развалилась.              — Слшюсь, — невнятно пробормотал Мякиш. Поклонился и был таков.              Проводив воина усталым взглядом, пан Борек встал со скамьи и, позвякивая доспехами, подошёл к одному из сундуков.              — Есть у вас здесь тряпки какие? — вопросил он и, не дожидаясь ответа, открыл сундук. Порылся — да выудил отцовскую рубаху, новую, ярко-канареечного цвета. Генри купила её в прошлом году на ярмарке и, хихикая, подарила отцу. Отец ей надевал лишь пару раз, а потом запрятал на дно сундука, благополучно про неё позабыв. Генри помнила, но не стала отца мучить: коль не нравится — что ж поделать.              Послышался громкий треск — пан Борек продемонстрировал недюжинную силу: с лёгкостью порвав рубаху, да подошёл к ней. Прикусив губу, Генри уселась на скамью, приподняла руки, глубоко вздохнула, готовясь к новой боли. Не зря — сотник, не церемонясь, перемотал рёбра и закрепил самодельную повязку на плече.              — Раньше, чем через два дня снимать не пытайся, — приказал он, затягивая узел так крепко, будто стягивал подпругу на боевом жеребце. — Да и с мытьём не увлекайся — кожа запреет. Плечо как, не болит?       Генри бездумно покачала головой, медленно проводя пальцами по гладкой ткани. Обвела тонкий птичий хвост — на рубашке был вышит крошечный соловей. Сглотнула.              Недовольный таким ответом, пан Борек снял с пояса кинжал, аккуратно разрезал старую повязку. Оглядел плечо. Крякнул.              Поскребя подбородок, обросший серебристой щетиной, он пробурчал что-то себе под нос, выудил из сумки знакомый бутылёк. Нанеся щедрый слой мази, он подхватил многострадальную рубаху, срезал рукав, перевязал и щёлкнул Генри по носу, когда та повернулась.              — Не любопытничай, — буркнул он. — Ещё грязь занесёшь.              Генри кивнула. Она знала, что бывает, когда в рану попадает грязь. Видела гниющую плоть, смердящую не хуже отхожих ям и скотомогильников. Такие запахи как раз начинали витать в воздухе — пропитывали одежду, оседали на волосах и коже.              Шмыгнув носом, Генри по-детски вытерла его кулаком и медленно поднялась. Прошлась туда-сюда, вспоминая, как ладно были подогнаны отцом брёвна — и как криво стоят теперь. Она не видела, как строился дом, лишь помнила рассказы матери, частенько хвалившей отца за прямоту рук. Справедливо хвалила: дом ведь продержался. Не сгорел и не сложился, как другие.              — Что ценное осталось — собери. С собой возьми, — сказал Борек. — Где меч твой? Был ведь с тобой… Потеряла?              Генри понурила голову, уставившись в покрытый сажей пол.              Меч этот забрал разбойник. Исполнил-таки, гад, обещание…       Мысль о том, что даже такой ублюдок, как Коротышка, слово своё сдержал, тогда как она — поклявшаяся у свежих могил родителей — не сумела ни себя уберечь, ни последнюю волю отца исполнить, разожгла в ней ярость.              Стиснув кулаки до побелевших костяшек, она выпрямилась. Уставилась сначала на распахнутый сундук, потом взглянула на сотника и невпопад спросила:              — Пан Борек, до Ратае ведь недалеко?              На отсутствие ответа пан Борек не обиделся. Видимо, всё понял сам.              — Смотря как добираться, — ответил он, потянувшись, позвякивая бронёй. — Вы с той девкой к вечеру доберётесь. Ты ведь с ней поедешь? — Он подозрительно нахмурился, глядя на неё исподлобья. Подумал, наверное, что она вполне могла умом тронуться и пойти пешком.              — Да. С Терезой, — кивнула Генри и присела у сундука.              Одежды у неё было в достатке: рубахи, коттарди, штаны… Мать баловала её обновками как могла, радуясь, как ладно сидят они на дочери. А отец — тот и вовсе за пару месяцев до этого привёз пелисон дивной работы, зелёный, с меховой оторочкой, да только не довелось Генри его надеть. И, казалось, уже не доведётся.              Нет у неё теперь будущего.              Пока она не исполнит своё обещание.              Пока не вернёт меч.              Пока не отомстит.              Сморгнув злые слёзы, Генри аккуратно сложила пелисон, мысленно прикидывая, сколько за него можно выручить и убрала в мешок. Туда же отправилась и остальная одежда — но только её. Родительский сундук, так нагло потревоженный паном Бореком, она трогать не стала. Даже не приблизилась.              Слишком страшно было вдохнуть не запах родного дома, а гнили да гари.              Покидав всё, что нужно, она покосилась на пана Борека, мысленно размышляя о том, следует ли сделать то, что хотела, но всё-таки решилась и, как можно невозмутимее, достала из своего сундука небольшой том. Старый, со сморщенной от огня, обложкой из тёмной, почти чёрной кожи, грубо выделанной, но украшенной замысловатым тиснением: виноградными лозами, обвивающими щит. Листы в книге — выскобленный жёлтый пергамент с неровными краями — исписаны от начала и до конца.              Следом она достала ещё несколько книг — не таких потрёпанных.              — Вот тебе и простой кузнец, — присвистнул он, заглядывая ей через плечо. — Это ж откуда у вас такое богатство?              — Эти две — отцовские, — Генри коснулась потемневших переплётов Парижской Библии и Евангелия. — Он говорил, что получил их в Праге, в награду за работу.              Рассказу этому Генри не особо верила. Что за работа такая должна быть, что церковники настолько расщедрились и подарили столь великолепные экземпляры? Отец, что, лично для Карлова университета все гвозди сковал или для Собора святого Вита колокола отливал? Глупости, конечно. Всякий раз, когда она начинала выяснять, откуда у отца появились эти талмуды или как у матери, едва умеющей читать, нашлась странная книга с неприличными стишками, родители начинали выдумывать разные небылицы, вроде подарков от самого архиепископа.              «Так и останется это всё тайной, — тоскливо подумала Генри. — Некому теперь правду рассказать»              — А это? — пан Борек невесомо провёл пальцами по обгорелой обложке.              На душе у Генри немного потеплело. Даже тень улыбки проскользнула по лицу.              — Это стихи, — пояснила она, открывая книгу и медленно листая тяжёлые страницы. — Весьма отвратительные, надо сказать.              Сотник наклонил голову, уставившись на стихотворение:              «Её сосуд — не мирра, нет!       А мёд, и грех, и плотный след       Той страсти, что пьянит верней,       Чем сотня шнапсовых морей.              А как шепнёт: «Закрой же дверь быстрей,       Ты весь сегодня мой, поверь!»       И я нырну — но не в настой,       А в подъюбочный рай, пусть и земной.              И там нет бед, и нет там страха…       Пусть будет недовольна сваха,       Но мне плевать, ведь это всё,       Меня излечит как вино.              И взгляд твой выносит мне манифест:       «Carthago delenda est».       И я, надевая костюм,       Люблю тебя точно кобыла — изюм»              — Действительно, отвратительные… — крякнул он, успев прочесть только несколько строчек, больше разглядывая маргиналии с переводами латинских фраз, и спохватился: — А ты откуда знаешь, что здесь написано?              — Когда мне одиннадцать исполнилось, к нам один из профессоров пражского университета приехал. Пан Фридрих… С ним там приключилась какая-то пренеприятная история, вот он и решил поездить по стране, да остался в Скалице аж на три года. Жил он, конечно, в замке, но частенько заглядывал в кузню. Всё с отцом в споры вступал… В Скалице ему до того уныло было, что он, чтобы скуку развеять, решил меня грамоте обучить.              — Профессор из Праги учил тебя грамоте?              Удивление в голосе сотника было настолько сильным, что Генри даже усмехнулась и кивнула.              — Интересные дела в Скалице творились… — пробормотал сотник, уважительно кивая. — Недурно. Весьма недурно… Тебя бы ждало неплохое будущее… Могла бы выйти за бюргера, да жить припеваючи. Или, если совсем бы повезло, за шляхтича какого-нибудь. Не сильно знатного, конечно, но всё же.              Генри скривилась. Не от злости или задора — скорее по привычке.              Ещё каких-то два дня назад одна мысль о замужестве вызвала бы у неё бурю возмущения. Как же — её хотят сплавить в семью какого-нибудь великовозрастного дурака, не видящего дальше собственного носа, где ей придётся окучивать и поливать репу до конца жизни. Или, если повезёт, сидеть в комнате, зарывшись в бухгалтерские книги. И это она ещё про детей и способы их, кхм, зачатия не говорила…              Сейчас же подобная перспективы вызвала лишь смех. Весьма горький. Безродная девица без дома и приданого могла рассчитывать разве что на не очень привередливого батрака, польстившегося на её весьма невыдающиеся телеса, делающие её похожей на смазливого мальчишку, а не на достойную невесту. Да и не нужно ей это замужество, у неё другая цель есть.              Поглядев на её кислую рожу, пан прикусил язык. Сообразил, что ляпнул — и больше не заговаривал.              Собравшись, Генри аккуратно уложила вещи в два мешка, закинула их на плечи и вышла из дома. Протянутую руку старого сотника, возжелавшего помочь ей и донести тяжеленный мешок с книгами, она не заметила. Как и того, как он негромко усмехнулся и направился следом.       

* * *

             Путь до ратаевской мельницы оказался весьма неприятным.              Сначала Генри мужественно уселась на передок телеги, переглянулась с такой же мрачной Терезой и двинулась в путь. Тальмбергские мужчины во главе с паном Бореком ехали сзади, тихо переговариваясь между собой. В их разговоры Генри не вслушивалась — не хотела знать, что именно они обсуждают с такими скорбными лицами. Особенно после того, как увидела наспех вырытые могилы, в которые сложили тела, найденные в деревне.              В саму телегу Генри перебралась не сразу. Лишь после того, как тальмбергский замок исчез за горизонтом, она позволила себе выдохнуть и ссутулиться.              — Сильно болит? — негромко, но с тревогой в голосе спросила Тереза, положив ладонь на плечо подруги.              — Ноет, — призналась Генри. — Каждую проклятую кочку на этой дороге чувствую…              — Чудо, что ты жива осталась, — Тереза сжала ладонь, но тут же отдёрнула её, когда Генри зашипела от боли. — Когда я увидела, как ты на того громилу с мечом пошла… подумала — вот и конец. Если бы не милость Божья, да люди пана…— голос её дрогнул.              — На Коротышку, — равнодушно поправила её Генри, наблюдая, как лошадь медленно переступает копытами, поднимаясь на холм.              Лёгкий ветер ерошил её и без того растрёпанные волосы, заставляя жмуриться всякий раз, когда пряди лезли в глаза. Но Генри терпела — не хотела двигаться, да и лент у неё не было. На горизонте медленно маячили деревья, при одном взгляде на которых у Генри сразу начинали чесаться руки — комаров после такого дождя, там наверняка было немерено.                    — Что? — переспросила Тереза, вырвав её из размышлений.              — Этого ублюдка зовут Коротышка.              — Да? Забавно…              — И не говори…              Смахнув с глаз слёзы — от солнца, разумеется — Генри осторожно потянулась, стараясь дышать ровно. Затем предложила:              — Давай я до Ледечко поведу, а после — сменимся?              Тереза покосилась на девушку, подмечая её излишне бледную кожу и капельки пота, выступившие на нахмуренном лбу, и качнула головой.              — Давай наоборот. Я пока не шибко устала, а тебе явно полежать нужно.              — Но…              — Генри, не спорь, пожалуйста. Ляг в телегу и постарайся заснуть.              — Я …              — Именно я тебя спасла, приведя помощь, так что имею полное право тобой командовать.              — Это не так работает, — проворчала Генри, закатывая глаза, но пререкаться больше не стала. Смысла не было. Она и вправду чувствовала себя отвратительно. С трудом дождавшись того, когда престарелая кляча, чудом выжившая после пожара, остановится, девушка медленно спустилась на землю. Придерживаясь за борт, доковыляла до задней части телеги, с трудом растолкала мешки и улеглась прямо на доски.              — Хоть плащ бы подложила, — вздохнула Тереза, глядя на то, с каким облегчением Генри вытянула ноги.              — И так сойдёт, — Генри махнула пальцами, не удосужившись даже руку полностью поднять. — Если что случится — сразу мне скажи. Пан Борек мне меч оставил…              Меч у неё и вправду был. Длинный. Не такой ладный, как выкованный отцом для пана Рацека, но тоже неплохой. Заточен, правда, не очень — она успела мельком глянуть лезвие, подметив и зазубрены, и плохо оттёртую кровь. Несмотря на это, мысль отказаться от подарка даже не промелькнула в её голове, она, наоборот, склонила голову в поклоне, да поблагодарила сотника. Вояка тогда лишь усмехнулся и кивнул.              — Буду иметь в виду, — серьёзно кивнула Тереза и взмахнула поводьями.              Послеполуденное солнце светило так ярко, что казалось — Генри досрочно попала в ад за все свои прегрешения. Тёмные, давно нагретые доски телеги обжигали спину, плохо обработанная древесина неприятно кололась, но девушка даже не попыталась ёрзать — лишь подложила одну руку под голову, второй накрыла глаза и уснула. Практически мгновенно.              Спала Генри беспокойно.              Нервно.              Тяжёлые мысли, терзавшие её разум наяву, во сне обрели силу. И форму.              И неважно, насколько далеко она уехала от Скалицы, — в своей голове Генри всё ещё была там. Запертая в том самом моменте, когда Маркварт фон Аулитц взмахивает мечом, убивая отца, половецкие псы добивают мать, а после, когда Генри не находила в себе силы убежать, появлялся Коротышка, держащий в руках меч. Тот меч, что она должна была отдать пану Рацеку, но не смогла. Не справилась. Провалилась…              Очередной кошмар, полный крови боли и самобичевания, прервал чей-то голос. Незнакомый. И очень визгливый.              — Десять грошей, не меньше! А коли не по нраву — лес рядом, ночуйте под дубами. Да не серчайте, если какие лиходеи вас там и подрежут! Времена нынче тёмные, ох, тёмные…              Открыв глаза, Генри с трудом пошевелила ногами, лишь по ворчанию Барбоса поняв, отчего они еле двигаются — пёс забрался на телегу и положил свой толстый зад ровнёхонько на них. Безжалостно вытащив ноги, она слезла с телеги и уставилась на дородную бабу, пересчитывающую потемневшие серебряные монетки с удивительной сноровкой.              — Так-с-с… Всё верно, — пробурчала та, с довольным видом упрятав монетки за пазуху. — Клячу свою можете распрячь, да напоить у реки. Как управитесь — ко мне заскочите, супа налью, да хлеба дам… И смотрите у меня — привяжите её хорошенько. Если на бельё позарится — вовек не расплатитесь!              Всё ещё бормоча, баба скрылась за покосившейся дверью своей хибары — настолько кривобокой, что больше смахивала на сарай, чем на честное жилище.              — Мы на чердаке переночуем, — Тереза кивнула на пристрой к основному дому и деревянную лестницу, ведущую на второй этаж.              Сначала Генри не поняла, где они находятся. Повертела головой, огляделась — и мысленно хлопнула себя по лбу.              Ну конечно, Ледечко.              Куда ж ещё их могла привести дорога?              И как Генри только сразу не поняла, увидев столь широкую реку? Да и бывала она здесь. Не часто, правда, но бывала. И проездом с отцом, когда они в Ратае направлялись, и одна. Ничего интересного в деревеньке не было, разве что соревнования по стрельбе могли немного развлечь. Генри, однако, развлекаться совершенно не хотела. Не до того ей было, а потому узнав, где именно находится, вмиг потеряла ко всему интерес.              — Мы здесь переночуем, да дальше поедем, — с лёгким вызовом проговорила Тереза, словно ожидая её возмущения. — Не хочу ночью ехать.              Генри простое объяснение устроило. Потянувшись, она потрепала Барбоса по шерстяной макушке и направилась распрягать лошадь. Привыкшая к плугу кляча явно не устала от обычной телеги, но всё же с удовольствием направилась к реке. Сама Генри такого восторга не испытала — вода в Сазаве была неприятной. Настолько прохладной, что Генри мгновенно покрылась мурашками, а когда закончила вовсе дрожала и стучала зубами. Зато лошадь, обтёртая пучком мха, изрядно позеленела и стала приятно пахнуть тиной. Жаль, такого же нельзя было сказать о самой Генри, ибо несло от неё порядочно.              Вернувшись в корчму, Генри привязала клячу к забору, передала пять монеток скучающей Терезе, лениво болтавшей с хозяйской дочкой, и предложила заглянуть в купальню. Девушке столь сумасбродная идея не понравилась — вспыхнув как маков цвет, она замотала головой: мол, приличные девицы в такие места не ходят.              Несмотря на полную бестолковость (как же, меч панский проворонила, да себя не защитила), Генри всё же считала себя девицей приличной, а потому искреннее удивилась. Они с отцом частенько захаживали в купальни, когда были в дороге и ничего предрассудительного не делали. Только мылись, пока улыбчивые банщицы одежду стирали, да латали. Нет, конечно, в купальнях много чего происходило, но…              — Но никто ведь не заставляет их услугами пользоваться, — повторила Генри отцовские слова. — А мыться всегда нужно. «Придя с торга, нельзя есть не омывшись» и прочее, прочее, прочее…              — Пожалуй, я нарушу этот псалм, — пробормотала Тереза себе под нос и почесала сонного Барбоса за ухом.              Хозяйская дочка согласилась:              — Лучше в реке искупаться, водица сейчас диво хороша…              Пожав плечами, но тут же поморщившись от боли, что прокатилась по натруженному телу, Генри направилась вниз по утоптанной дороге, стараясь обходить навозные кучи, оставшиеся после возвращения небольшого стада.              Спрятанная между холмами и чащами, деревня казалась больше Скалицы, но всё же напоминала её. Те же деревянные дома с соломенными крышами, почерневшими от времени и дыма, те же поля — с пшеницей и репой… Разве что Сазава — эта широкая река, текущая от скалицких равнин до самого Ратае — поражала своей силой.              Генри с детства побаивалась воды: плавать она не умела, да и сама мысль о погружении в тёмные глубины вызывала дрожь. В Скалице-то и поплавать было негде — разве только ноги сполоснуть в ручье. Но воздух здесь был совсем другим — чище, прозрачнее.              Разумеется, в обычные дни она в купальни бы не сунулась. Одна, без отца… Нет, нет, ни за что. Однако для того, что она задумала купание в реке не очень подходило. Но нынешние планы не терпели излишней стыдливости. Ей надлежало привести себя в порядок: смыть с кожи пыль и пот, а с одежды — засохшую кровь и грязь, чтобы хотя бы на вид походить на честную девицу, а не на бродягу.              Ранний вечер — такое чудное время, когда в купальне людей не было. Праздно шатающиеся лентяи (шляхтичи, конечно) устали проводить время в праздном безделье (то ли сморщились как изюм от постоянного нахождения в воде, то ли просто проголодались), а честные батраки только-только закончили работу, спешили домой к кипящим котлам и лавкам. Купальные девки, тоже мечтавшие отдохнуть, приходу Генри не обрадовались — растрёпанная, избитая, да и девица к тому же, а значит в дополнительном внимании не нуждается… Пустая трата времени, что ни говори.              Поздоровавшись с хозяйкой купальни, Генри как можно теплее улыбнулась (получилось так себе, ибо глаза у неё были как Сазава зимой) и поинтересовалась нельзя ли ей помыться, да одежду постирать.              — Пять грошей за мойку, две — за стирку, — буркнула та, даже не глядя и добавила: — Только деньги вперёд.              Поджав губы, Генри достала пять монет. Потом порылась получше и с трудом выудила оставшиеся две.              — За ещё пару грошей Ленка может вина принести, — получив деньги, хозяйка подобрела. — Хорошее вино. Почти неразбавленное…              — Спасибо, но откажусь, — мотнула головой Генри. — Боюсь, что после такого расслабления точно в бочке утопну.              Слова Генри потонула в дружном смехе девиц. Громче всех, конечно, смеялась хозяйка, смех которой больше походил на скрипучую дверь. Сцена Генри показалась настолько знакомой, что её вмиг бросило в пот, а бледные щёки пошли ярким румянцем.              — Не боись утопнуть. Коли мы б так с гостями поступали, то у нас бы вообще работы не было бы, — похихикала хозяйка. — Но на нет и суда нет.              Ленка — молодая банщица с русой косой и веснушками — поманила Генри за собой. Кивнув на лавку, велела раздеться и сложить вещи, а сама принялась заливать в бадью горячую воду.              — И откуда ты? — мимоходом поинтересовалась Ленка, пока Генри размышляла, стоит ли разматывать отцовскую рубаху, служившую бинтом. — На вид простая девка, а меч таскаешь да с ранами щеголяешь.              — Да разве это раны, — скривилась Генри.              — А что, скажешь, не от стали? Я, конечно, не знахарка, но такое видала…              — Раз видала, подсобишь мне? — серебристый кругляшек перекочевал в ладонь банщицы. — Помыться охота, а одной с этими тряпками не совладать              — Отчего ж не помочь хорошему человеку, — Ленка спрятала монетку под корсаж. — Ты воду какую любишь? Погорячее, наверное, вон как дрожишь… Давай залезай быстрее, я одёжку простирну и вернусь… Мыло вот, если что.              Вручив ей небольшой обмылок размером с детский кулачок, источавший терпкий запах золы и прелых трав, девица удалилась.              Оставшись одна, Генри окинула взглядом деревянную бочку, полную пара и горячей воды. Сей подвиг — забраться в бочку, обмыться, да ещё и выбраться из неё с достоинством, не опрокинув и не захлебнувшись, казался практически непосильной задачей. Однако, к её собственному удивлению, она справилась. Даже весьма ловко.               Вернувшаяся Ленка аккуратно разложила вещи, приятно пахнущие костром, помогла перевязать рёбра свежими тряпками и удивлённо уставилась на её плечо.              — А чего ты этот шрам под повязкой прячешь? — спросила она, тронув кожу ногтем. — Аль стесняешься?              — Какой ещё шрам? — Генри моргнула.              — Да вот этот, — хмыкнула Ленка, вновь прикоснувшись к плечу. — Рана-то затянулась давно. А ты всё перевязываешь…              Недоумевая, Генри дотронулась до плеча. Потрогала. Кожа как кожа, только с тонким шрамом. Почти незаметным. Она-то и нащупала его не сразу, больше по боли ориентировалась.              — Да я по привычке, — пробормотала Генри, не зная, что и думать. Нет, конечно, чудесное исцеление не редкость у дворян. Они, поди, и кишки себе обратно заталкивают — и дальше сражаются. Но Генри-то не знатная особа. Вовсе нет.              Растерянно натянув рубаху, тут же неприятно прилипшую к разгорячённой коже, Генри задумчиво пожевала губу, не совсем понимая, как к этому относится. Неужели она настолько глупа, что не смогла здраво оценить своё состояние? А Борек что, тоже из ума выжил, что на какую-то царапину столько времени потратил?              Да быть того не может.              Или может?              Вдруг старый сотник просто привык возиться с болезным паном, вот и к ней с таким же вниманием. А она надумала невесть чего…              Не придя ни к чему умному, Генри поблагодарила Ленку за помощь и вышла из купален. Следовало поужинать, да лечь спать, ибо завтра был очень важный день.       

***

             В Ратае Генри вошла ближе к полудню.              Потратив половину утра на поездку до ратаевской мельницы и став свидетелем не очень тёплой, но всё же встречи Терезы с её дядей — мельником Пешеком, что больше обрадовался старой кляче, чем молодой девице, Генри помогла разгрузить небогатые пожитки из телеги. Перенеся их в добротный, крепкий дом, немного похожий на её собственный, она клятвенно пообещала вернуться к вечеру и помочь заточить всё барахло, что в этом нуждалось, переоделась и направилась в город.              Ратае-над-Сазавой или просто Ратае, как называли город почти все, был самым первым городом, в котором побывала Генри в детстве. Она до сих пор помнила то самое ощущение чего-то великого, когда въезжала на телеге в массивные ворота, обрамляющие вход в город. Серо-коричневые стены, деревянные кровли, пыльные улицы, с небольшими садиками необычно сочетались с огромной площадью, корчмами, Церковью и целыми двумя замками — Верхним и Нижним.              Пан Фридрих когда-то рассказывал легенду об безмолвных атлантах, держащих небо на своих плечах… Сидя в Скалице Генри такое показалось ну полной глупостью, но первый раз попав в город позволила себе проникнуться этой идеей и взахлёб рассказать какому-то мальчишке, буквально прилипшему к их прилавку, об этом сравнении. Тот её, конечно, обсмеял, заявив, что Атлант был всего один, на что Генри кинула в него яблочным огрызком и отошла на пару шагов, всё оставшееся время игнорируя этого балбеса.              К счастью Генри, реальные стражи молчанием не отличались — спустя каких-то полчаса она уже знала о том, что происходит в городе. Да и не только от них: у ворот она повстречала старых знакомых из Скалицы, устроившихся в небольшом лагере между воротами и замком, Генри перекинулась парочкой слов с Бераном и его женой, и тревога её усилилась.              Пан Рацек, по словам Берана был не в духе. Бродил по Нижнему замку, именуемому Пиркштайном, аки призрак, пугая своим мрачным видом и стражников, и слуг и даже пить с молодым паном Птачеком отказался. Последнее, по общему мнению, сыграло ему в пользу, ибо молодого господина нижнего замка не особо-то любили, считая бестолочью и повесой, что легко способен разрушить установившийся порядок. А его-то как раз хранить нужно было — город-то воистину был велик. Один из самых больших в округе.              Шагая по сухой земле, Генри морщилась от контрастов. Вот вроде пахнет хлебом — так, что слюнки текут, — а тут же с ручья тянет помоями или чем похуже, аж в глазах режет. Колокол на церкви звонит так, что сердце замирает, а рядом бабы до хрипоты спорят о ценах на мясо. Окна приоткрыты, из домов тянет паром и супом — а на главной площади стоят колодки. На удивление — пустые.              Наслушавшись сплетен, Генри поправила тёмно-красный шарф, отчего-то напомнивший ей петлю, прокашлялась и пошла вперёд. К Пиркштайну. Отец, помнится, зазывал её как-то раз, когда относил крупный заказ на рыцарские подковы, но Генри отказалась. Уж очень заинтересовалась представлением заезжих трубадуров, выступающих на площади. Они показались ей куда интереснее надменных панов              «Лучше бы согласилась, — ругала она себя теперь. — Что толку с этих песнопений? Пошла бы с па — хоть знала бы, куда идти…»              Самобичевания прервали внезапно. Стоило ей пройти сквозь ворота Пиркштайна, как Генри услышала громкий свист, затем звон доспехов, а после почувствовала удар. Несильный, но заставивший немного пошатнуться.              Удивлённо вытаращившись на человека, нагло треснувшего её по плечу, Генри не сразу, но всё же узнала старых знакомых. Бывалые воины и замечательные стражники скалицкого замка, что ни раз болтали с Генри во время работы на кузне, да помогли советом при том ужасе, что случился недавно.              — Ярослав! Янек! — вскрикнула она, прижимая руки к груди.              — Удивительные дела творятся, — расхохотался Янек, вырываясь из рук Ярослава и тоже хлопая её по плечу. — Я уж и не чаял тебя живой увидеть, а ты выходишь из ворот как ни в чём не бывало — будто нас вовсе не замечаешь!              — Вас и не узнать в этих ваффенроках, — фыркнула Генри, касаясь яркой ткани, на которой красовался щит с чёрными боевыми жезлами. — Выглядите точно как павлины у центральных ворот…              Янек мастерски изобразил высокомерно поднятую бровь и Генри как наяву увидела стражника по имени Зденек — того самого, что долго заигрывал с ней у ворот, порываясь обыскать, не давая пройти, и даже усмехнулась.               — Не говори ерунды, — Ярослав оказался куда более смешливым и расплылся в широкой улыбке. — Мы куда более приятные собеседники.              — Этого у вас не отнять, — кивнула Генри, и лицо её посерьёзнело. — Мне нужно поговорить с паном Рацеком.              — О да. Определённо нужно, — Янек переглянулся с Ярославом. — Как ты вообще додумалась сбежать из Тальмберга?              — А вы откуда знаете? — Генри нахмурилась.              Янек присвистнул и оперся спиной на деревянную лестницу, всем своим видом показывая, что рассказ будет интересный.              — Вчера ночью гонец примчался от пана Дивиша, — понизив голос, пояснил он. — Сообщил, куда армия Сигизмунда двинулась, ну и про тебя упомянул. Сказал, что «сумасбродная девица сбежала, направившись в Скалицу».              Генри растёрла лоб, размышляя над тем, насколько сильно испорчена её репутация: не послушалась приказа, сбежала, пана Дивиша подставила, меч потеряла… Да за такое её если не повесят, то в колодки посадят и будут абсолютно правы.              — Тогда тем более к нему нужно, — вздохнула она, смирившись со своей судьбой. — Ну, не поминайте лихом.              — Погоди, ты сейчас хочешь туда идти? Может обождёшь немного, пока…              — Не думаю, что ей стоит ждать, Янек. Если пан Рацек узнает, что она в городе, но не явилась сразу — точно не обрадуется.              Бессмысленно почесав макушку, скрытую цервельером, Янек признал правоту старшего друга и кивнул.              — Пойдём, Генри. Провожу тебя немного, а то заплутаешь ещё…              Глубоко вздохнув воистину неприятный приятный запах (болтали они ровно напротив крохотного свинарника, где повизгивала одна единственная свинья), Генри вновь затянула шарф.              Поднявшись по деревянной лестнице, она придержала ладонью металлическую ручку, нагретую от тёплых лучей, оглянулась на полуденное солнце и решительно пошла вслед за Янеком, вслушиваясь в голоса. В замковом коридоре звучал громкий, скрипучий голос незнакомого пана. Его речь о грядущем дерьме была, конечно, красочной, но в полной мере отражала ситуацию. Генри даже нашла в себе силы негромко хмыкнуть.              Дождавшись, пока Янек переговорит со стражником, лениво клюющим носом у дверей в трапезную, Генри медленно прошла в залу, старясь выглядеть как можно спокойнее и искренне надеясь, что не поскользнётся на россыпи капель на полу, пахнущих уксусом. Впрочем, кислым вином, да запечённым поросёнком пахло отовсюду — да так сильно, что живот у Генри издал несколько весьма позорных звуков. Те счастью, они потонули в гомоне панских голосов.                    Вельможных панов было несколько: самый громкий — одетый в парчовый сюртук и меховую накидку явно был главным и по животу, не дающему ему придвинуться ближе к столу и по количеству выпитого — даже сидя он умудрялся покачиваться на месте. По правую руку от него расположился куда более юный человек — ровесник Генри. Светловолосый, в канареечном дублете, он мог бы показаться ей красивым, если бы не его выражение лица при взгляде на Генри. Скривив полные губы, он недоуменно приподнял брови, явно не понимая, что крестьянская девка делает здесь. В замке.              Два других — рыцарь и монах в чёрной рясе — смотрели спокойнее. Даже с неким смирением. Видимо, привыкли к подобным сценам.              — Кого ещё чёрт при… — начал было вельможный пан, но осёкся, глядя на Генри, выпрямившуюся и мысленно готовую к ругани. Тихо хмыкнул. Едва заметное узнавание в его взгляде Генри не заметила — слишком была занята поисками пана Рацека.              «Тарелка стоит, кубок полупустой тоже имеется, а его самого и след простыл. Ну что за невезение?!» — подумала она. Нервничая ещё сильнее, Генри почувствовала себя полной дурой — и от этого внезапно обрела невиданные силы.              — Прости, дядя…— звонко начал молодой пан, когда убедился в том, что никто из присутствующих так и не поинтересуются какой ветер занёс сюда обычную крестьянку. — Эта девка, наверное, ко мне шла, да двери перепутала… Так ведь, да?              — Ян, ну что за чушь? — вельможный пан, оказавшийся никем иным как Ганушем из Липы — правителем Ратае закатил глаза. — Видно же… — он неожиданно усмехнулся, глядя на приподнявшую бровь Генри и махнул рукой. — А впрочем, продолжай…              — К вам шла? — процедила Генри, до которой наконец дошло, что имел в виду молодой пан.              — Ну конечно, — парень растянул губы в широкой улыбке. Весьма обаятельной, если бы не та глупость, что сыпалась у него изо рта. — Я… Мы же с тобой встречались в ту пятницу… Или субботу… Я уж и не помню…              Наконец поняв, кто с ней разговаривает, Генри скривилась. Отвернулась — не желая тратить время на эту чушь.              Мрачный тон молодой пан ещё мог проигнорировать, но вот отвращение, отчётливо проступившее на лице Генри, — уже нет. Как и то, что она, узнав в нём Яна Птачека, наследника Ратае, попросту отмахнулась от него и обратилась к пану Ганушу.              Не подозревая о пылающем возмущении Птачека, Генри низко поклонилась толстяку и с уважением начала:              — Прошу простить благородные паны, но…              — А вот и не простим, — перебил её Птачек. — Если ты, наглая девка, решила, что одна ночь со мной даёт тебе право беспокоить моего почтенного дядюшку, то глубоко заблуждаешься. Убирайся и больше не попадайся мне на глаза.              Клокочуще втянув воздух, Генри позволила себе смерить дурака гневным взглядом, но ругаться не стала. Пока. Выпрямившись, она сделала шаг вперёд, стараясь выглядеть куда спокойнее и благолепнее, чем на чувствовала на самом деле, и начала заново:              — Но мне нужно поговор…              — Ты что, не слышала?!              Генри прикрыла глаза, прикусила губу. Мысленно уговаривала себя: «Нельзя. Нельзя ругаться с молодым паном в его замке. Пан Рацек это не оценит. Другие — тоже. Вышвырнут за ворота — и будут правы…»              Сделав глубокий вдох и немного успокоившись, она попыталась ещё раз:              — Я хоте…       — Ты не только глухая, но и блаженная?! О чём я только думал, когда взял тебя в постель…              Это оказалось последней каплей.              — А вы, выходит, думать умеете? — громко произнесла Генри и с нарочитой вежливостью добавила: — Благородный пан.              Не ожидавший такого от отпора от девки, Птачек открыл рот, уставившись на неё как человек, которого пытались убедить в том, что небо зелёное. Генри же не преминула этим воспользоваться:              — Ещё раз прошу прощения, почтеннейший пан Гануш, — спешно начала она, пока опешивший Птачек наконец-то заткнулся. — Моё имя Генри. Генри из Скалицы. Я пришла сюда, чтобы встретиться с паном Рацеком. Он…              Договорить в четвёртый раз ей снова не дали.              По старой доброй привычке Генри сначала уловила запах вина, смешанного с потом, потом — тяжёлую руку на плече, а следом почувствовала, как крепко её приобнял пан Рацек.              — Я и не думал, что снова услышу этот голос, — сказал он слегка заплетающимся языком. — И вправду говорят: неисповедимы пути Господни. Рад видеть тебя живой, Генри…              — Пан Рацек… — Генри развернулась, уставившись на него с таким облегчением, что отмерший Птачек вновь перекосился, явно надумав невесть чего. — Я… Я пришла попросить прощение за то, что не выполнила ваше указание и сбежала из Тальмберга. Но… Но я правда не могла поступить иначе, ведь…              — Тише, тише, не тараторь, — поморщился Рацек. — Дай-ка посмотреть на тебя повнимательнее… — протянув руку, он коснулся её подбородка, пристально разглядывая едва заметные синяк на скулах, да почти зажитую губу. — Ещё где-нибудь болит?              Генри лишь отмахнулась, качая головой. О рёбрах она не думала с самого утра, а шрам на плече вовсе побледнел, так что жаловаться она смысла не видела. Видимо у страха просто глаза велики — ей-то по собственной глупости показалось, что и те половцы, и Коротышка знатно её потрепали.              То ли утолив любопытство, то ли просто убедившись в том, что помирать прямо здесь Генри не собирается, пан Рацек стал куда суровее. Посерьёзнел.              — Хорошо. Теперь, что касается произошедшего… Ты должна была поступить иначе, — говорил Рацек отрывисто. С нажимом. Будто выдавливая каждое слово. — Я дал тебе чёткий приказ — оставаться в замке, но ты посчитала его полной глупостью, за что и поплатилась… — Твоя… Твоим родителям уже всё равно, в каком виде они останутся их тела, зато смерть их единственной дочери их точно бы опечалила…              — Вряд ли она могла их опечалить, — упрямо возразила Генри. — Сами же говорите: им всё равно.       Но если всё-таки нет — значит, и похоронить их надо было. По-человечески.              Совсем рядом крякнул Гануш. Откинувшись на спинку массивного стула, он сложил руки на животе и смотрел на представление с глубочайшим удовлетворением. Радовался, что на этот раз не ему приходится краснеть от злости, отчитывая несмышлёного оболтуса, по недоразумению называющегося паном Птачеком из Липы.              — Софистика, — отмахнулся Рацек и нахмурил тёмные брови. — Ты прекрасно поняла, о чём я говорил.              Генри поджала губы, не желая признавать его правоту.              — Могу заметить, что стремления у девы были похвальные… Жаль лишь, что все те несчастные, что не обрели покой на священной земле будут вынуждены влачить жалкое существование в Чистилище, а не попадут в Царство Божие… — меланхолично заявил монах, да шумно прихлебнул из кубка.              Слова монаха обожгли Генри холодом: о таких ужасах неправильного погребения она не думала.              Пан Рацек же подобные терзания о душах умерших не испытывал, куда больше страдая от глупости других, а потому закатил глаза.              — Ради всего святого, хватит! Ещё пара таких выступлений и я обращусь к пану Ганушу с просьбой отправить ваше святейшество в Скалицу для очищения душ невинно убиенных людей. Думаю, он не откажет старому другу, также как и вы не откажете поучаствовать в столь богоугодном действе.              Пан Гануш расхохотался, забрызгивая монаха вином и похлопал того по плечу, заверяя в поддержке. Монах от такого посмурнел, да уткнулся носом в тарелку. Пан Рацек же, немного повеселившись, вновь перевёл взгляд на Генри.              — И что? Всё сделала?              Генри отвела взгляд, готовая смотреть куда угодно, только не на скалицкого пана. Даже на Птачека покосилась, подметив как кисло тот сверлил взглядом пузатый графин с вином. Его явно в пору было безжалостно вылить — всё равно оно явно испортилось бы от такого внимания.              — Отвечай, когда пан спрашивает, — подал голос рыцарь за соседним столом. Без злобы. С пониманием.              — Родителей похоронить удалось, — ответила Генри, склоняя голову так низко, что аккуратно зачёсанные назад пряди упали, скрывая лоб и глаза. — Прямо под липой у дома, ровно как отец и хотел. Вот только… Только когда я закончила, то… — она замялась, но мысленно пнула себя, собралась с духом и объяснила: — То меня разбойники нашли. Их главарь… По имени Коротышка сначала зубоскалил долго, а потом сказал, что лично меня убьёт. В бою.              — И с чего бы это у такое желание возникло? — громко усмехнулся Птачек, обнажая белоснежные зубы и Генри вновь вспомнилась ухмылка Коротышки. Только куда более презрительная. И опасная.              Игнорируя насмешку, Генри продолжила:              — У меня при себе меч был… Тот, что для вас отец сковал… Ну я с этим мечом в поединок и вступила. И проиграла… — голос Генри дрогнул, а рука сжалась вокруг рукояти подаренного сотником Бореком клинка. — Коротышка тогда-то ваш меч и забрал, когда от пана Борека и его людей убегал… Но вы не беспокойтесь, я обязательно…              — Да с чего ты вообще решила, что мне есть дело до какого-то меча?! — до того терпеливо молчащий пан невесть с чего взорвался. — — Ты понимаешь, что могло случиться, не появись Борек вовремя? Как можно быть такой безголовой?!              Он постучал ладонью по её голове, тяжело выдохнул:              — Знал же, что нужно было сразу с собой забрать…              — Но я верну его! — — воскликнула Генри, решив, что дело в оружии. — Обязательно верну… только дайте мне ещё один шанс! Пожалуйста, пан Рацек, примите меня на службу…              Слова, что так долго царапали горло, всё-таки вырвались наружу и Генри в отчаянье уставилась на пана Рацека — тот стиснул зубы так, что аж скулы ходуном заходили.              — Что за чушь?! — звонко вопросил у потолка Птачек, на мгновение переняв интонацию пана Гануша. — Я один, что ли, слышу, насколько это бредово звучит?! Как смеешь ты, простая крестьянская девка, так разговаривать со своим господином? Твоё место с другими оборванцами, что протирают колени у Церкви, а никак не здесь!              — Тише, Ян, — холодно оборвал его пан Гануш. — Думаю, пан Рацек способен, как и постоять за себя, так и принять решение. Самостоятельно.              Его слова прозвучали как тонкий укол: пан Гануш умудрился задеть и Птачека и саму Генри. Ни на миг не утратив видимого превосходства, пан неспешно отпил вина из кубка и, не глядя на слугу, велел принести ещё. На этот раз не белого, а токайского, привезённого торговцами из самой Венгрии.              Слуга, не поднимая головы, исчез в коридоре. Генри проводила его взглядом, а затем, молча, перевела глаза на пана Рацека. Тот, отстранившись от беседы, стоял у окна, будто стремясь уйти взглядом за пределы залы. Усталый, задумчивый, он опёрся о каменную нишу, глядя вниз — на пару водоносов, что с трудом поднимались по крутой дороге к замку, согнувшись под тяжестью вёдер.               — Ну, ты видишь, что пан Рацек думает об этой идее, девка, — с ехидной торжественностью произнёс Птачек, игнорируя намёк дяди. — Выметайся из Пиркштайна и не трать наше драгоценное время.              Сейчас, стоя в трапезной зале, Генри показалось, что земля под ногами дрогнула, но не разверзлась, как бы того хотелось. Остывшее чувство правоты сменилось чем-то глухим и вязким — осознанием: всё было зря. Она не убедила его.              Провалилась.              В который раз.              Пан Рацек молчал, и в этом молчании она слышала окончательный приговор.              Сглотнув, Генри намеревалась отступить. Уйти, опустив голову и никогда не возвращаться. По крайней мере до тех пор, пока не найдёт Коротышку. Но не смогла. Ноги будто приросли к каменному полу.              К счастью, конечно, потому что пан Рацек обернулся, обжёг мрачным взглядом Птачека и подошёл к Генри. Встал рядом, глядя на неё сверху вниз и кивнул.              — Хорошо, — произнёс он негромко. — Я принимаю тебя на службу. В конце концов, в данной ситуации выбирать не приходится… Нужно задействовать абсолютно все резервы, даже тщательно скрываемые…              — Что?!              — Правда?! — воскликнули одновременно Птачек и Генри.              Только один — возмущённо, а другая с придыханием человека, шедшего ко дну, но чудесно спасённого.              — На первое время будешь помогать стражникам. В Ратае неспокойно — беженцы с местными не уживаются. Надо не дать пожару разгореться. Гануш, ты ведь не против такого пополнения в гарнизон? Генри — толковая девица. Особенно когда научится вести себя как следует.              Пан Гануш остановил Птачека движением ладони и хлопнул по столу.              — Ну конечно нет, мой дорогой друг. Тем более, если жалование этой толковой девице будет платиться из твоего кармана… — он громогласно рассмеялся, но тут же посерьёзнел: — А если серьёзно, Рацек, то я никак не могу против этого. Коли есть хоть один шанс, что это поможет уберечь нас от беды, то мы должны им воспользоваться.              — Но дядя! — возопил пан Птачек, вскакивая на ноги. — Это… Это неправильно! Эта девица глупа, труслива и не умеет выполнять простейшие указания!              — Что ж, в наши дни многие молодые люди страдают этими же недостатками, — осадил его пан Гануш, — но это не мешает им жить припеваючи.              Задохнувшись от подобной несправедливости, Птачек отхлебнул вина. Надулся, поджав ставшими вишнёвыми губы, и отвернулся от столь несправедливых обвинений.              До того молчащая Генри отмерла.              Поклонилась.              Не так как раньше. По-настоящему.              С благодарностью.              Прижала руку к груди, боясь, что глупое сердце выскочит из груди и разлетится на осколки, что будут с упоением растоптаны тем же Птачеком и улыбнулась. Впервые за эти дни.              — Спасибо, пан Рацек. Большое спасибо. Вы… Вы ни за что не пожалеете!              Пан Рацек зеркально улыбнулся и, протянув руку, похлопал её по плечу оголённой ладонью — перчатку с неё он стянул ещё около окна.