Глава 8. Болтовня

      Пробуждение у Генри вышло резким.              Недобрым.              Сначала кто-то бесцеремонно наступил на неё и сам же взвизгнул. Загремев, разлетелись по полу тарелки, к счастью, пустые. Лихорадочно вскочив на ноги, Генри ударилась локтем о полку с травами, зашипела от боли и уставилась на женщину. Женщина ответила ей не менее угрожающим взглядом. Поправила цветастый передник и громко обругала «ленивую девку, нагло пользующуюся добротой пани», да велела убираться куда подальше.              Генри спорить не стала. Смущённо поклонившись, выскользнула наружу вместе с Барбосом и долго плескалась у бадьи, смывая с себя остатки сна, дорожной пыли и пота.              За ночь дождь размыл двор в липкую жижу: земля смешалась с навозом, багровыми пятнами крови и соломой. Возле амбара визгливо квохтали курицы, потревоженные Барбосом. Голодный пёс уселся прямо напротив курятника и теперь не сводил с них голодного, напряжённого взгляда. Испугавшись, как бы не дошло до греха, Генри спешно сбегала на кухню. Стоически перетерпев очередное ворчание, она вернулась с тарелкой каши и требухой для собаки.              Усевшись напротив панского дома — крепкого, срубленного из добротного дуба, Генри сонно потянулась, но тут же нахмурилась. Туго затянутая бригантина неприятно сдавливала грудь, напоминая, что спать в ней — идея весьма глупая. Расстегнув ремни, Генри стянула броню, ощупала грудь, подмечая насколько сильно та ноет и, оглядевшись по сторонам, приподняла рубаху, замечая огромный, налившийся зеленью синяк.               «Хорошо бы узнать, как ту мазь сотника Борека сготовить, — задумчиво подумала она, лениво облизнув ложку. — С такой службой точно пригодится…»              Доев завтрак и потрепав Барбоса за ушами, Генри передала тарелку одной из рабочих девок и подскочила с места, заметив сонного пана Рацека. Он брёл, едва разлепляя глаза, одетый в расстёгнутый камзол. Волосы его были растрёпаны, щегольские усы поникли, а лицо его выражало такие страдания, что Генри даже посочувствовала ему. Окунув лицо в холодную воду, он долго тёр шею и лоб, словно надеялся стереть не только сон, но и тяжесть вчерашнего вечера и, лишь когда обтёрся полотенцем, заметил Генри. Да и присел к ней, на ту же скамью.              — Выспалась? — поинтересовался он весьма уныло, почёсывая щёку, на которой чётко отпечатался след от перстня.              Генри взглянула на него не менее тоскливо (о своих кошмарах она не рассказывала никому) и сцедила зевок в кулак. Весьма неприличный поступок, конечно. Пан Бернард, будь он на месте Рацека, наверняка уже осадил бы «нахальную девку», а то и вовсе велел бы ей катиться со двора.              Пан же лишь усмехнулся и продолжил:              — Видимо, нет… Неужели так устала, что и ночи не хватило?       — Раньше ма всегда ругалась. Говорила, что я… — она осеклась. Подумала, что вельможному пану неинтересно слушать её воспоминания, и неловко закончила: — Простите, пан… Я не должна отвлекать вас глупой болтовнёй.               Пан нахмурился, и Генри дёрнула щекой, мысленно костеря себя пуще прежнего. Утро только началось, а она уже умудрилась испортить ему настроение…              — Это — приятное отвлечение, — неожиданно сказал пан, заставив Генри удивлённо уставиться на него. — Не всё же только на кровь и смерть смотреть. Иногда приятно и о былых днях послушать…              Генри посмотрела себе под ноги, взглядом находя багровые капельки крови на сапогах.              — Я скучаю по Скалице, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.              Рацек кивнул, и, помедлив, положил ей руку на плечо. Сжал.              — Это — нормально. Там был твой дом. Наш дом. Не было ни дня, чтобы я не думал о том, что там произошло…              Поджав губы, Генри смахнула с щёки невесть откуда взявшиеся влажные капли, и смущённо пробормотала что-то о дырявой крыше и дожде.              — Ты хорошо постаралась, — сказал пан, явно стараясь сменить тему. — Твоя мама гордилась бы тобой. И отец… тоже. Гордился бы.              Горько рассмеявшись, Генри покачала головой.              — Это вряд ли. Он был бы разочарован тем, что я взялась за меч...              — Но горд за то, что ты делаешь, — перебил её пан Рацек и вновь сжал плечо. — Ты хорошо справляешься, Генри.              Она уставилась на пана, впервые заметив цвет его глаз. Таких же голубых, как у неё самой. Она несмело улыбнулась, ощущая, как в груди разливается тепло, и тихо поблагодарила.              Мужчина кивнул и тут же отвернулся. Тоже уставился на собственную обувь, еле как зашнурованную.              На этом их разговор и прервался. Они сидели молча, наблюдая, как подёнщики тащили на плечах обгорелые доски, складывая их в сарай с дровами. Двор постепенно оживал: где-то за поворотом лаяла собака, с кухни отчётливо тянуло тушёной капустой и луком, кто-то ругался над разболтавшейся дверью. Генри была готова просидеть так всё утро — а что, хорошо же. Тепло. Даже мухи не кусают.              Увы, но единение нарушил сотник.              — Эх, и благодать-то какая, — донёсся над двором его тяжёлый голос. Он подошёл, бряцая доспехами, окинул их внимательным взглядом. Затем поклонился Рацеку и кивнул Генри.              — Утро доброе, пан Бернард, — поздоровалась Генри, вставая с лавки и ненароком потягиваясь. — Погода — диво хороша.              — Самое то для дороги, — хмыкнул сотник, щурясь и поглядывая на небо. — Так почему ты всё ещё здесь? Надумала в самую жару выйти?              — Здесь? — Генри растерянно нахмурилась. — А где я должна быть?              Не отвечая, сотник посмотрел на Рацека.              — Пойдём, Генри, — пан встал, с хрустом расправляя плечи. — Поговорим внутри.              Обменявшись взглядами с Бернардом, паны вошли в дом. Пан Рацек неспешно подошёл к окну, распахнул ставни, впуская в дом свет и свежий воздух. Затем мягко подтолкнул Генри в центр комнаты. Туда, где стоял вытянутый стол, заставленный глиняными кружками, тарелками с едва объеденным мясом, парочкой карт и кованым подсвечником с восковым огарком.              — В Ужицу поедешь ты, — произнёс он без предисловий, в упор глядя на неё, — Найдёшь этого Хромого, да допросишь вместе с рихтаржем… Как узнаешь, что важное — скачи в Мрхоеды, я подле него лагерь устрою…              — Мрхоеды? — Генри проследила взглядом по карте, пытаясь вспомнить, куда именно нужно свернуть, чтобы добраться до них из Нойхофа, но так и не смогла понять, где они вообще находятся. — Думаете, они и на них нападут?              — Не думаю, а уверен, — качнул головой пан Рацек. — У этих вымесков планы всегда одни и те же. Запугать простых людей до смерти, ввергнуть земли в хаос, да прийти на всё готовое, пользуясь этим…              Генри моргнула, сбитая с толку. Слова пана кольнули её неожиданно глубоко. Почти теми же словами он говорил и вчера, обсуждая с Бернардом зверства разбойников. Тогда ей было не до чужих речей: грудь сжимала боль, веки слипались от усталости. Теперь, выспавшись, она поняла: эти пёсьи дети — не просто мародёры. У них есть цель — зловещая, но вполне ясная. И пан Рацек, похоже, знал её.              Спохватившись, что стоит без ответа уже добрую пару мгновений, Генри поклонилась:              — Хорошо, пан. Всё сделаю и доложу вам.              Выйдя из дома, она потратила четверть часа на сборы: набрала воды, сбегала на кухню, разжилась парой яблок да сладкими лепёшками. Нормального мяса вредная повариха пожадничала, зато костей Барбосу насыпала.               Справив нужду да одевшись, Генри закинула сумку на плечо и вышла со двора. К тому времени Сивку уже оседлали и оставили на привязи прямо напротив выхода.              Погладив кобылу, нетерпеливо перебиравшую копытами, Генри покосилась на панов — Бернарда и Рацека. Под их пристальными взглядами, она смущённо поджала губы и перекинула повод.              — Пресвятая Богородица, даруй мне терпение… — закатил глаза Бернард, когда Генри потянулась к кобыле. — Тебя кто так учил на коня садиться?              «Ваш драгоценный Птачек», — так и подмывало Генри сказать чистую правду. Птачек действительно дал ей пару уроков (сразу после того, как отсмеялся над её неуклюжими попытками). Толку в них, как и во всех речах паныча, было немного — но выбирать Генри было не из чего.              — Рукой за шею держись… Правой рукой, не левой! И опускайся… Медленно… Да не так! Вес на руки переносить надо, чтобы как мешок с мукой не плюхаться, — продолжил критиковать её каждое движение Бернард. — Господи, за какие грехи мне такое наказание?              Поёрзав в седле, Генри нахмурилась и поправила повод.              — Где бы мне научиться скакать, как заправский рыцарь? — с возмущением возразила она. — У нас отродясь коня не было.              Бернард взглянул на пана Рацека, потом снова покосился на Генри. Задумался, но, как и следовало ожидать, сторону девушки не принял.              — Как на службу поступила — так и учиться должна была, — отрезал он сурово. — А не выискивать оправдания собственной дремучести... И не пререкайся со мной, а на ус мотай!              — Простите, пан, — процедила Генри, опуская голову и мысленно ворча на вредного сотника, решившего невесть с чего на неё накинуться. Сам ведь знает, что она мало чего умеет, так зачем издевается?              Бернард буркнул что-то неприличное, махнул рукой да и скрылся во дворе.              — Бернард прав, Генри, — подал голос пан. Подойдя ближе, он ласково похлопал Сивку по боку, успокаивая возбуждённую кобылу. — Ты должна стараться... Падать с коня — это недопустимо.              — Так я и стараюсь! — Генри аж перехватило дыхание от такой несправедливости. — Просто...              — Тогда старайся лучше, — оборвал её пан. — И не стесняйся спрашивать советов. Подумай об этом в дороге и будь осторожна…              Будь на его месте кто-то другой — Генри не сдержалась бы: разразилась бы бранью, а то и коленом двинула, пустив кобылу вперёд. Но то был пан Рацек, и все слова, вертящиеся во рту, застряли в горле, как куриная кость в глотке пса. Она лишь молча поклонилась, тронула повод — и Сивка послушно шагнула вперёд, уходя прочь.                     

* * *

             В Ужице Генри не бывала.              Ни разу.              Да и не стремилась, честно говоря.              Городок маленький. Крестьянский. С большими полями, засеянными пшеницей, да другим, милыми крестьянскому сердцу, растениями. Правителем, как и в Нойхофе, здесь был пан Гануш. И Птачек, соответственно, но думать о последнем Генри даже не хотелось.              По собственной глупости решив воспользоваться птачековым советом, Генри попыталась потренироваться в верховой езде. Почувствовать себя заправским рыцарем, ловко бросающимся в бой с мечом на перевес. B едва не свалилась с возмущённой таким обращением Сивки. Всю оставшуюся часть дороги Генри обливалась холодным потом от одной лишь мысли о том, что случилось бы, не удержись она в седле и костерила паныча. Ну и представляла, как пан Рацек находит её труп, живописно насаженный на острый сучок — и хмыкает в своей мрачной манере.              Заглянув к углежогам, Генри передала сообщение от пани Зоры одному из близнецов и свернула в нужную сторону. Туда, где, по идее, должен был находиться город.              Проехав длинный лиственный лес, Генри вышла на открытую местность и буквально задохнулась от жары и яркого полуденного солнца, до того нагревшего землю, что та начала трескаться. Радостная Сивка, до того довольно галопирующая по дороге, вмиг замедлила темп, начав еле передвигать ноги. Барбос, посмотрев на такую упрямую леность, тоже подрастерял свой энтузиазм и разлаялся, подзывая её к небольшому озерцу.              Как бы ни хотелось Генри окунуться в прохладную воду, но тратить на это время она не могла. Да и раздеваться прямо у дороги — глупо. Та же история с Птачеком и половцами хороший тому пример. Отмахиваясь от комаров, буквально обезумевших от жары и вьющихся вокруг любого, кто обладал хоть толикой крови, Генри продолжила движение, остановив кобылу лишь у ужицких ворот.              Чудом не запутавшись в стремени, Генри слезла с Сивки, взяла её под уздцы и повела вглубь города, вертя головой. Ужице встретил её густым, душным зноем. Пыльная дорога жгла, как костёр, а воздух казался вязким, как каша. Даже дышать было трудно. Несмотря на это, городок жил неторопливо. Размеренно.              Народ на Генри поглядывал равнодушно. Почти скучающе. Видимо не у неё одной от такой жары мозги плавились, раз на чужачку с мечом внимание не обращали. Ей это, конечно, было на руку. Глядишь и не прознает Хромой, что до него панские люди добрались.              Спросив, где отыскать рихтаржа, Генри пошла дальше, продолжая вертеть головой и удивляться. Дома здесь стояли редко, с просторными дворами, в отличие от тесноты Ратая или сожжённой Скалицы. И холмы — будь они прокляты — превращали каждый шаг в испытание. Пока доберёшься до центра, из тебя выйдет не семь потов, а все семьдесят.              Посторонившись и пропустив обоз с мясом (запах от него доносился такой, что её аж затошнило), Генри проводила его взглядом, отметив, у какого дома он остановился. Да в тот же миг дала себе зарок — ничего съедобного у ужицкого мясника не покупать. Если оно так по приезде пахнет, то что ж с ним спустя пару дней будет?!              Многие, однако, особо об этом не волновались. Парочка хихикающих девок вмиг очутились перед привёзшим мясо бюргером, кокетливо поправляя аккуратно уложенные в косы волосы, и стали звонко интересоваться тем, откуда он его привёз. Нерастерявшийся мужик тут же кивнул одному подёнщику с обоза, приобнял панночек за плечи, под плетень — подальше от чужих ушей и солнца.              — Снова Ян за своё взялся, — фыркнула одна из баб, развешивающих бельё во дворе. — Уже и на дочек Олдрича заглядывается…              — Это ж племянницы его, ма, — тут же возразила молоденькая девица, подавая матери одеяло. — Конечно он их баловать будет.              Баба только хмыкнула и что-то буркнула сквозь зубы — Генри уже не расслышала, что именно — отошла слишком далеко и увлеклась мыслями. Представила, как все Яны в мире, будь они хоть рыцари, хоть мясники, вечно гоняются за юбками, да не смогла сдержать усмешку.              Но веселье было мимолётным — что-то внутри скреблось и не давало покоя. Вроде бы всё кругом шло своим чередом: кузнец, не разгибая спины, бил молотом по раскалённому железу, дети плескались в кадке с водой, женщины пряли под навесами, батраки жали пшеницу под солнцем… Одна сплошная тишь, гладь, да благодать, но вот неспокойно ей отчего-то.              Дойдя до церкви, Генри остановилась. Принюхалась к сладковатому запаху распаренного сена, навоза и пота вдруг уловила запах вина — терпкий, густой. Помотав головой и решив, что без капюшона тут совсем пропадёшь, она свернула на улицу, ведущую рихтаржу.              Дом его стоял чуть в стороне от церкви, под соломенной, но добротно крытой кровлей, с крепкими ставнями и выскобленной лавкой у входа. Двор был чист, рядом сушилось бельё, а на шесте над дверью висел выцветший герб города.              Генри остановилась, привязала Сивку, мысленно надеясь, что кобыла не сможет добраться до грядок с редисом по ту сторону забора, да вошла во двор. Постучала тяжёлым железным кольцом.              Никто не отозвался.              Генри постучала ещё раз.              Потом ещё и ещё.              На пятый раз сообразив, что никто не откроет, Генри уныло развернулась и решила наведаться в корчму. Глядишь, там и рихтаржа сыскать можно, и про Хромого расспросить.              Жаль только до корчмы она не дошла. Остановилась, привлечённая переполохом в верхней части города и ускорила шаг, увидев толпу. Взволнованные люди переговаривались между собой, обступив неприметный, скособоченный дом, давно не видевший хозяйской руки.              Нагло растолкав зевак, она остановилась. Прямо перед ней стоял рихтарж. Именно такой, каким его описала болтливая старуха, попавшаяся Генри у въезда в город. На нём был золотой гамбезон, которому мог бы позавидовать сам Птачек, щегольские шоссы, обтягивавшие и без того пухлые икры, и красный шаперон. Ну и седой, разумеется — цвет его бороды мог вполне посоревноваться со снегом на зимнем поле.              — А ну отойдите все отсюда! — бранился он, размахивая руками так, будто отгонял мух и едва не задел Генри. — Нет здесь ничего интересного! Вера, Злата, Кута! Вас Игнац уже заждался — время уж полдень, а вы до сих пор ерундой маетесь! Степан! Уведи своего мальца, пока он себе второй зуб не выбил… Матерь Божья, что ж за беда такая… Не на что тут смотреть, ещё раз говорю!!              — А ты ерунду не городи, Симон, — возмутился кто-то из толпы. — Тут такие страсти происходят, что грех не глянуть!              — Ещё одно слово, Милош, и ты снова вернёшься в колодки! — брызгая слюной пригрозил он и уставился на подошедшую Генри красным взглядом. — А ты чего сюда приперлась, девка? Не слышишь, что ли, что нельзя тут стоять? Господи, дай мне сил сообщить об этом пану Ганушу… Уж он-то наведёт тут поря…              — Я здесь как раз по его поручению, — перебила его Генри, не найдя более лучшего момента. — Меня направили в город для того, чтобы найти разбойников, что устроили резню в Нойхофе…              — Здесь вы их явно не найдёте — рихтарж развернулся, разглядывая её. Задержал взгляд на её бригантине, отметил меч у бедра, и кивнул одному из стражников — мол, гони народ прочь. — У нас в Ужице все люди закон чтут…              Толпа загудела, кто-то откровенно хохотнул. Рихтаржа, видимо, тут не особо чтили.              — Один из выживших в Нойхофе узнал нападавшего. Сказал, что он из Ужице, — не сдавалась Генри. Именно потому сотник Бернард и отправил меня сюда… Мне нужен Хромой…              Толпа вновь зароптала, а рихтарж, махнув рукой, с раздражением помянул святого Прокопия — того самого, который, по его словам, должен был насадить Хромого Любоша на свой крест. От подобного богохульства часть людей разразилась хохотом, а другие насупились, не оценив святотатственной шутки.              Спохватившись и осознав, что сболтнул, рихтарж помрачнел. Досадливо скривился.              — Раз так жаждете познакомиться с Хромым Любошем — извольте, — распахнув дверь, ведущую в дом, рихтарж благоразумно отошёл от проёма, не забыв прикрыть нос ладонью.              Не теряя времени, Генри шагнула вперёд, уже по одному запаху поняв: ничего хорошего там не найдётся. Запах и впрямь был мерзкий — горьковато-сладкий, с гнилостным душком. Такой быстро не выветрится ни с одежды, ни с волос. Сзади заскрипела дверь — рихтарж, не желая терпеть вонь, прикрыл её, оставив лишь небольшую щёлочку, от которой в дом прорывался свет, а былинки, поднятые сквозняком, казались крошечными серебряными мотыльками.              Генри осторожно шагнула вперёд, стараясь не наступить на тёмное пятно, смахивающее то ли на пролитое вино, то ли, что куда вероятнее, на засохшую кровь. Получилось не очень — комната, где Хромый Любош окончил свои дни, была тесной.              И прямо напротив двери, на стене, Генри увидела его.              Любош не лежал на кровати. Не сидел на лавке и даже не скрючился на полу…              Нет.              Его прибили к стене.              Вбили в локти по несколько гвоздей так, чтобы он безвольно повис на руках, словно глумливое подобие распятого Христа. Голова мужчины бессильно склонилась набок, ноги висели в персте от пола, а под телом расплывалось огромное, кажущееся черным пятно, уже впитавшееся в глиняный пол. А сзади, на стене, криво было выведено одно слово: «Предатель».              — Пресвятая Богородица… — выдохнула Генри и невольно перекрестилась.              Чем больше она разглядывала тело, тем больше убеждалась — Любоша нашли именно те ублюдки, устроившие резню. Вот только за что с ним так жестоко расправились? Неужели из-за той ссоры?              Сделав усилие, Генри оторвала взгляд от багровых следов на его теле и вышла.              — Ну что, допросили разбойника, пани? — Рихтарж, не скрывая злорадства, покосился на бледную Генри и прикрыл за ней дверь.              — Его — нет, но всех остальных с удовольствием порасспрашиваю, — сдержанно отозвалась девушка, пытаясь успокоить бунтующий желудок. — Вы ведь не против?              — Я очень даже за, — на удивление искренне ответил он. — Мне хлопот меньше будет… — он резко обернулся к стоящим неподалёку стражникам: — Эй, Миколас, возьми людей, да приберитесь здесь… И кто-нибудь, пошлите уже за Богутой, этот пьяница уже, считай, как с час назад проснулся... Так, о чём это я… Ах да. Пойдёмте, пани, расскажу, что знаю об этом пёсьем сыне. Да упокоит Господь его душу, если найдёт за что.              Генри вскинула бровь, подмечая, как резво сменился тон рихтаржа — с ядовитого на подчёркнуто вежливый. Не сказав об этом ни слова, она последовала за ним.              Вернувшись к дому рихтаржа, Генри сперва опасливо покосилась на грядку, потом — на невозмутимую Сивку и спрятавшегося в тени Барбоса и немного расслабилась. Хоть о сохранности чужой редиски не нужно беспокоиться.              Внутри дом рихтаржа был прохладным и сумрачным, даже в полдень — свет проникал внутрь лишь сквозь щели ставен. В воздухе стоял густой, смолистый дух сушёных трав, копоти и старого дерева — настолько насыщенный, что в носу у Генри тут же защекотало.              Не удосужившись открыть ставни, рихтарж прошёл мимо широкой скамьи, покрытой чистым войлоком, да уселся за грубо выструганный стол. Поправил затёртый до мягкости пергамент, передвинул кувшин с чернилами, да сложил перья в аккуратную кучу. Не зная, как ещё оттянуть разговор, огляделся, особое внимание уделив сундуку. Тяжёлому. С металлическими углами и навесным замком.              — Вы собирались рассказать мне про Хромого, — напомнила Генри, стоя посреди комнаты.              — Я знаю, что собирался, — огрызнулся рихтарж, но тут же осёкся, словно спохватившись, и понизил голос. — Любош, или как вы его называете — Хромой, мошенник знатный — играть с ним в кости, всё равно что в воду кошель бросить. А уж как до грошей охоч… Исчезал на недели, возвращался помятый, да вечно с фингалом под глазом. У нас его не особо любя… любили. С корчмы не гнали, конечно, но и в беседы не вступали. Будь моя воля, я б его вообще из города выгнал, но он не совсем уж дураком слыл — у своих не гадил никогда. Нет у него ни родни, ни жинки, ни подружки даже, но это оно понятно — кто ж с таким страхолюдом возлечь захочет…              Рихтарж замолчал на миг, будто пытаясь вспомнить всё важное, затем продолжил:              — Его самого я уж давно не видел. С кем он там спутался и по каким кустам шастал — не ведаю. Я и не бы знал, что он вернулся, если лично в церкви не приметил вчера. Он, как меня увидал, так и дёру дал, но и это для него — дело привычное. Не любит он ни стражников, ни вообще никого. А как вернётся, так и носа не кажет из дома пару дней. Грехи что ль замаливает… Кхм… Ну, мы б и не заметили ничего, если б не эта кровища. Аж до порога дотекла. Странное дело, он же худющий как вобла, а крови с него натекло как с борова… Стали разбираться, что произошло, а там уж и ты, пани, подошла...              — И никто ничего не видел? — Генри задумчиво погладила пальцами навершие меча. — Не слышал ни стука, ни крика?              Рихтарж качнул головой.              — Дом у него на отшибе, соседей почти не осталось — одна Петра, да и та уже скоро Богу душу отдаст… К тому же… У нас тут частенько по ночам шумят, никто уж и внимание не обращает… — рихтарж признался в этом неохотно. Хмуро.              — Но хоть с кем-то он должен был общаться? Даже в корчме один сидел?              Рихтарж кивнул.              — Говорю же — ни с кем он не якшался.              — А святой отец? — припомнила Генри. — Богута, который…              Досадливо скривившись, рихтарж махнул рукой.              — Даже не думайте терять с ним время. Он у нас человек занятой… Лучше к Петре сходите — соседке его. Вдруг и расскажет чего полезного.              Поклонившись, Генри поблагодарила его за разговор и намеревалась уйти, но остановилась, услышав негромкое покашливание за спиной.              Развернулась, уставившись на смущённого рихтаржа.              — Я что хотел сказать-то… — неуверенно начал он, приглаживая и без того аккуратную бороду. — У нас городок скромный. Люди здесь простые, к благородным господам непривыкшие. С дворянами народ дел особо не имеет, а потому… — он кашлянул, — потому и смотреть косо может. Сами ведь понимаете, будь вы хоть трижды пани, но сись… кхм, волосы кого угодно смутят, пусть и обстриженные. Это мы, люди образованные, Библию читали, да знаем, что во Христе нет различий между мужчиной и женщиной, а они об этом только от отца Богуты слыхали.              Генри молчала, смотря на мнущегося рихтаржа и размышляла — сознаться ли в том, что она не благородных кровей или промолчать.              — … в общем, народ к ба… женщинам по-свойски относится. По-простому. Я Миколасу уже поручил народу разъяснить, что с вами по-другому разговаривать надо, а то они или засмеять могут, или ничего толкового не скажут.              — Ещё раз благодарю за помощь, — произнесла Генри, мысленно радуясь, что решила промолчать. А то начала бы его переубеждать сейчас, да точно села бы в лужу.              Прижав руку к груди, рихтарж поклонился.              — Вы, если что полезное узнаете, сразу в Ратае поскачите? — спросил он, провожая Генри до порога.              Генри неопределённо кивнула.              — Хорошо… Хорошо, — закивал он. — Тогда перед тем, как в путь отправляться, найдёте меня? Мне просьбу одну пану Ганушу передать нужно…              Генри отказываться не стала.              Выйдя из дома рихтаржа, она лишь краем глаза успела заметить, как одна из самых пузатых редисок исчезла в зубастой пасти Сивки. Барбос же, завидев движение, только виновато зевнул и тявкнул, будто сам стыдился содеянного.              — Лошадь ты бесстыжая, — пробормотала Генри, ослабляя узел и отвязывая повод. Сивка фыркнула, облизываясь, и потянулась вперёд, словно упрёк хозяйки её вовсе не касался.              Бросив быстрый взгляд на растревоженные грядки, Генри поспешила прочь, надеясь, что рихтарж не сразу обнаружит содеянное. Да и в конце концов — какое дело рихтаржу до овощей, явно же не он их сажает и окучивает…               Дойдя до храма Божьего, она огляделась повнимательнее. Церковь была пуста — видимо отец Богута занимался своими прямыми обязанностями где-то в другом месте (она даже знала, где именно).              Решив подождать его, Генри потянула Сивку к скромному стойлу, стоявшему аккурат во дворе, да привязала покрепче. А то мало ли что. Разорение грядок ей, может, и простят, а вот потревоженную могилу — вряд ли.              — Не давай ей шалить, — велела она Барбосу, высыпав перед ним угощения от поварихи из Нохофа, а сама уселась рядом, достав лепёшку, да бурдюк. До того нагретую от жары, что вкус воды в ней стал ну очень уж отвратным.              Почему она пошла к церкви, а не к людям — Генри и сама не знала.              А может, просто не хотела признаться себе, что боится быть осмеянной. А вдруг кто-то узнает, что она обычная крестьянская девка? Тогда и позора не оберёшься, и расследование псу под хвост пойдёт. А показаться пану Рацеку без новостей — всё равно что на шибеницу выйти.              С этими невесёлыми мыслями она умылась остатками воды. Лучше не стало, конечно, ведь она тут же высохла, оставив после себя лишь тень прохлады.              Вскоре послышался далёкий шум. Встрепенувшись, Генри высунула нос и заметила пару стражников, мрачно кативших тележку с телом, завёрнутым в простыню. Выглядело это жутко, причём Генри не знала от чего больше: из-за отвратительного запаха, мгновенно заполонившего всю улицу или бурых разводов на самой простые. Генри даже порадовалась, что успела поесть вовремя.              Впереди процессии шагал знакомый ей Миколас — стражник с широкими плечами, подле него — лысый, одетый в белую рясу церковник. Весьма потасканный жизнью, надо признать.              — … можешь обижаться сколько хочешь, Богута, но больше я с тобой пить не стану, — негромко сообщил Миколас. Генри бы его и не услышала, не окажись так близко к дороге. — Симон уж больно лютует. Ты для него — как мозоль на пятке. И ходить невозможно, и лопнуть больно.              — Да будто кому-то есть дело до него, — хохотнул Богута, подскрёбывая щетинистый подбородок. — Собаки частенько попусту брешут…              Телега завернула на кладбищенский дворик и жалобно скрипнула на ухабе. Стража ловко свернула к лесам, воздвигнутым у боковой стены храма.              — Попусту или не попусту — поди докажи. Ты бы видел, как он перед этой панской девкой залебезил, когда сообразил кто она… Так, парни, катите его сюда… Да сюда говорю! Левее, левее… Вот так. А теперь лопаты берите, да раскопайте-ка вон там яму… Ага. Вот там. И поглубже, поглубже копайте, а то опять вся вонь наружу выйдет… — раздав поручения, он продолжил: — А знаешь, для чего он это делал? Чтобы она потом замолвила словечко перед паном Ганушем и тебя с места своего сняли.              Генри, не ожидавшая такого, подавилась крошкой и закашлялась, напугав Миколаса. Вздрогнув, мужчина положил ладонь на навершие меча и настороженно огляделся по сторонам. Богута оказался куда сноровистей, мгновенно заметив девушку.              Спрыгнув с лавки, Генри едва не наступила на собачий хвост и подошла.              — Да благословит вас Господь, — поклонилась она, надеясь, что пунцовость её щёк можно списать на полуденное солнце, а не на смущение. — Я здесь по поручению пана Гануша из Липы… — Генри кашлянула, переминаясь с ноги на ногу, и неловко закончила: — Но вы, наверное, уже знаете…              Богута криво усмехнулся, чуть прищурив глаза.              — Да, слышал что-то подобное… Но не ожидал увидеть настолько юную деву... Мне болтать пока недосуг, нужно с Любошем закончить. Можешь в дом пока зайти, — он махнул рукой в сторону одноэтажной халупы, отштукатуренной смесью соломы и глины.              Генри думала, было согласиться — всё куда лучше, чем на такой жаре сидеть, но углядела в небольшом окне мрачное лицо немолодой, тридцатилетней женщины, и замотала головой.              — Я лучше тут подожду, — пробормотала она, решив, что ни за что не сунется туда.              Священник пожал плечами и не стал спорить.              Управились они быстро.              Гораздо быстрее, чем Генри могла себе представить.              В родной Скалице не было своего храма — мёртвых отпевал старый монах из сазавского монастыря. Важный, степенный старик приезжал ровно на третий день смерти после несчастного, за исключением церковных праздников. Причём ему было неважно лил ли дождь или мела метель — поскрипывающая повозка всегда находила путь сквозь любые преграды.              И всё бы было хорошо, не будь у него одного маленького недостатка — все его службы длились по несколько часов. Длинных и скучнейших. От таких и голова пухла и в сон тянуло. Те немногие, выдерживающие полную службу, воистину считались в Скалице святыми. Генри в их число никогда не входила, а потому частым гостем не была. Разве что воскресные проповеди не пропускала (их поди пропусти — ма за ухо бы притащила, да ещё и полотенцем по заднице наподдала бы).              Тем удивительнее было, как быстро священник провернул всё. Генри и заскучать не успела, разве что вспотела ещё сильнее. Прокашлявшись и смочив горло, уставшее от двухминутной молитвы Богута вернулся к ней, обмахиваясь ладонью.              — Я закончил, дитя, — зевнул он, рукавом обтирая гладкую голову. — Пойдём в костёл, там попрохладнее будет.              Богута кивнул в сторону церкви. Возведённая из серого, неровного камня, с черепицей красного и серого цветов, церковь выглядела бы вполне прилично, если бы не строительные леса и обсыпавшаяся штукатурка. Внутри, конечно, было куда красивее: старые росписи (над входом, например, были фрески со святыми Вацлавом и Людмилой взывающие прихожан к покаянию). Чуть в стороне на каменном полу валялись огарки свечей. Пахло ладаном, еловой смолой и, особенно, вином. Свет лился ярко, легко проникая сквозь витражные окна и озаряя алтарь, укрытый белым покрывалом.              Подобрав огарки, священник небрежно закинул их в распахнутый сундук и широко зевнул, обдав Генри запахом застаревшего перегара.              — Так что ты хотела узнать? — вопросил он, потягиваясь.              — Пан Гануш велел расследовать резню в Нойхофе, — пояснила Генри, переминаясь с ноги на ногу. — Оно привело меня сюда. В Ужице. Один из выживших узнал в нападавшем Любоша и, как видно, оказался прав.              — Вот так дела… — протянул он. — Как же нехорошо получилось…              — Нехорошо, — Генри вздохнула, вспоминая лицо хромого, искажённое болью. — Но Любош ведь беседовал с вами отче. И явно мог рассказать что-то полезное. Пожалуйста, расскажите мне всё, что знаете…              Богута крякнул. Растёр кусочек расплавленного воска между пальцами. Вздохнул.              — Я был бы рад, помочь тебе… да не могу. Мои обеты запрещают мне разглашать подобные тайны.              — Как обеты могут быть важнее расследования?! — воскликнула Генри, всплеснув руками.              — Есть законы, дитя моё, — сказал он назидательно, — что выше всякого суда земного. И нарушить их — значит самому стать отверженным перед лицом Господа.              Он щёлкнул пальцами, отправляя каплю воска в полёт — та прилипла прямиком к глазу святого Прокопия, сделав того похожим на косоглазого мученика. Священник чертыхнулся, полез отлеплять, да вместе с каплей содрал и кусок побелки.              — Прокопий вам этого точно не простит, — заметила Генри с оттенком укоризны.              — Да если бы он мне каждый раз мстил, когда я чего-нибудь отколупаю, — ворчливо начал Богута, — он бы давно свёл со мной счёты. Со мной и со всем приходом. Вон, в прошлом месяце Микулаш — хозяин корчмы — свечу на голову Божьей Матери поставил — сказал, мол, так ему лучше видно, когда он ей молится с похмелья.              Генри едва не рассмеялась, но сдержалась, вспомнив, что дело всё-таки серьёзное.              — Значит, ничего вы мне не скажете?              Богута развёл руками. Мол, я бы и рад помочь, да не могу.              — Но ему-то уже всё равно! — продолжала недоумевать Генри.              — Зато мне — нет, — отрезал Богута.              Генри вздохнула, откидывая со лба пропахшие ладаном волосы.              — Не печалься так сильно, — Богута тепло улыбнулся. — Давай так условимся: приходи в корчму вечером, покумекаем вместе над тем, что делать с этим… Ну а пока ступай себе с богом, распряги кобылу свою, погуляй… И, коли встретишь святого Прокопия, скажи ему, что я тут ни при чём, — он подмигнул ей.              Поклонившись, Генри не стала дожидаться очередного витка монашеской мудрости и вышла из прохладного полумрака храма в душную, липкую жару. Где-то в корчме гремели кувшинами, купец зазывал прохожих прикупить свой товар, а уставшие стражники громко спорили в конце улицы, выясняя, кто будет чинить колесо на тележке.              До вечера оставалось немало времени, и Генри, решив, что сидеть без дела — идея хуже некуда, занялась Сивкой. Натаскала воду, вылила в полупустую бадью, распрягла уставшую кобылу, обтёрла, да и оставила животину возле корыта, чтобы отдохнула. Та довольно фыркнула, тряхнула гривой и лениво заскребла копытом в земле, явно скучая по сочному редису — здесь-то и покусать нечего было, одно дерево сухое.              Закончив с Сивкой, Генри вернула ведра на место и пошла прогуляться. Пекло на улице стояло такое, что куры прятались в тень под телегами, псы и носа не казали из будок, а дети отмокали в бадьях и речушке. Хорошо хоть ветерок дул — ерошил волосы и приносил немного прохлады. Всё в округе казалось каким-то сонным, липким, затянутым жарой — даже Барбос шёл за ней лениво, не виляя хвостом.              Она вновь миновала лавку мясника, где мух было больше, чем покупателей, заглянула к кузнецу, но он, не поднимая головы, отбивал ритм молотом, пыхтя и не обращая внимания на любопытную девицу. Бесцельно пройдясь дальше, она заглянула к писарю, оказавшемуся весьма вредным стариком. Хотя, с таким рихтаржем это было понятно — работой, бедняга, был завален немеряной. Сидя за столом, он весьма ворчливо командовал служанкой и ругал её за нерасторопность: то она слишком долго суп несла, то слишком много гущи налила, то чернила переставила не в то место.              Удивительное дело, но таланты старика руганью не ограничились — он, невесть как, сумел и ворчать на девицу, и разговаривать с Генри. Беседа у них вышла весьма бесполезная, на вопросы о людях Ужице он отвечать отказался, дать книги на время за полцены — тоже. Зато взглянуть на переплёты разрешил.              Наобщавшись вдоволь и изрядно устав от стариковского брюзжания, Генри покинула его дом с твёрдым намерением наутро разыскать самого рихтаржа. Ну и надеяться на вечерний разговор с отцом Богутой — а ну он передумает и, захмелев, всё расскажет.              Не зная, чем ещё заняться, Генри направилась вверх по течению, к тенистым кустам, где можно было хоть немного унять жару. Барбос, маявшийся под солнцем, сначала не поверил в свою удачу, но уже через пару минут носился вдоль берега, облаивая и брызги, поднимающиеся от лап, и даже собственную тень. Посидев в приятной прохладе, Генри продолжила путь, дойдя до самого леса — уж очень её раззадорили услышанные краем уха слова о внезапно поспевшей землянике.              Ягод, как и следовало ожидать, не оказалось. Зато за очередным поворотом Генри повстречала коня — одинокого, без сбруи. Животина была серой, с мощными ногами и умным глазом. Завидев девушку, он рванул к ней во весь дух — так, что Генри едва не вскрикнула от неожиданности. Но конь, не приближаясь вплотную, остановился в шаге, наклонил голову и тихо заржал, словно и вправду радуясь встрече.              Она медленно протянула руку, погладила его по шее — кожа его была горячей, а сам он пах потом и пылью. Огляделась. Не заметив поблизости ни пастуха, ни воза, ни шляхтича, Генри решила отвести скакуна на конюшню — мало ли кто его потерял.              Главный конюх, завидев её, рассыпавшись в льстивых похвалах, да отсыпал Генри с сотню монет, а как узнал, что у неё уже есть кобыла, ещё и попоной одарил.              — От мух спасёт, от солнца прикроет, — сказал он, вручив ткань.              Генри поблагодарила и, довольная, отправилась обратно в село. Солнце клонилось к закату, улицы полнились вечерним шумом, а у дома Богуты, к счастью, не было ни души. Оставив попону в сеннике и поручив Барбосу охранять двор, Генри направилась к корчме, искренне моля Господа о везении.              

* * *

             Корчма в Ужице гудела, словно улей в разгар лета. Внутри стоял густой, пряный запах: дыма, жареного сала и хмеля. Крестьяне у стен вяло переговаривались и постукивали кружками, а в углу кто-то дребезжал на лютне…              — О, брат мой, налей вина! — Лишь в обмен на телеса… — выл он, превращая непристойную песенку в такой жалобный напев, что даже вино в кувшине рисковало скиснуть.              Сдержав искушение зажать уши, Генри огляделась и приметила знакомую фигуру: отец Богута восседал в тени, у самого дальнего стола. Он отбивал ладонью ритм, попивая из кружки, и лишь изредка крякал — то ли от недовольства музыкой, то ли от вкуса вина. Сделав очередной глоток, он обтёр пену с усов и уже было собирался позвать подавальщицу, как вдруг заметил Генри              — А, вот и ты, — махнул он рукой, подзывая девушку к себе. — Садись.              Сев за стол, Генри неуютно заёрзала, не зная, с чего начать разговор. К счастью, сам Богута никаких терзаний не испытывал, а потому с лёгкостью завёл беседу:              — Значит ты прибыла сюда по поручению Гануша, — проговорил он, постукивая пальцами по столу. — Очень интересно… Не припомню, чтобы у него на службе были столь молодые девицы… Откуда ты?              — Я из Скалицы, — привычно отозвалась Генри, мимолётно подумав не начать ли так представляться сразу — хоть время на объяснение терять не будешь. — После нападения меня направили в Ратае.              — Родня отправила? — продолжал допытываться Богута.              Генри призадумалась. Врать святому отцу не хотелось, но и прямо сознаваться, что она напрямую подчиняется пану Рацеку — тоже. Мало ли что…              — Па перед смертью велел найти своего старого знакомого. Сказал, что он обязан ему. Не обманул, как видите: на службу меня взяли, а позже поручили заняться расследованием.              Богута посмурнел. Поджал губы, на мгновение опуская голову вниз, будто проговаривая короткую молитву. Уточнил:              — Он в Скалице погиб?              — И он, и ма, — сухо кивнула Генри.              — Да упокоит Господь их души, а тебя дарует силу, да терпение... Знаешь ли ты, что лучше всего смывает горе? Доброе вино. Правда, здешнее — скорее наказание, чем утешение, но выбирать не приходится... Эй, Алена! Принеси-ка ещё одну кружку красного — и не вздумай разбавлять! Вода в колодцах должна быть, а не в кувшинах!              Отказываться от вина Генри не стала — после увиденного кружка вина казалась неплохой идеей. Глядишь и заснуть сможет нормально, а не мучиться из-за воспоминаний.              Рыжая Алена поднесла искомое не сразу. Зато просто вином не ограничилась: на столе появились и хлеб с салом и сыром, и колбаса, и мясо. Последнее вызвало у Генри больше всего подозрений, а потому жевать (или, скорее, хрустеть, учитывая его жёсткость) пришлось только хлеб. Ну и разговаривать.              Удивительно, но Богута оказался весьма приятным собеседником. Или, скорее, слушателем. Разлив вино по кружкам, он продолжил расспрашивать, как она дошла до такой жизни. Генри не стала ни лукавить, ни врать. Честно рассказала, что в Ужице занесло её не случайно, а по приказу Бернарда.              Упоминание Бернарда сразу же воодушевило Богуту, и он предложил выпить за здоровье старого сотника. Отказываться было не с руки, и Генри выпила. Следом, воодушевившись ещё сильнее, поделилась историей о Нойхофе — о разладе среди бандитов и о Рыжем, который рассказал, где искать хоть кого-то из этой проклятой шайки.              После истории о Нойхофе вновь пришлось выпить. Теперь уже за души тех несчастных, что погибли жуткой смертью.              После третьей кружки Генри почувствовала невыносимое желание прогуляться к нужнику, а как вернулась, так пододвинула к себе внезапно ставшее привлекательным мясо и уже сама принялась расспрашивать Богуту. Тот ничего скрывать о себе не стал, рассказав, что священником был не всегда, много где бывал и много что видал. А под конец вновь осушил кружку.              — Это всё очень интересно, святой отец, — Генри даже покивала для убедительности, показывая, насколько ей это любопытно. — Но мне действительно нужно знать не сказал ли вам Любош чего-то важного?              Оттянув ворот рясы, Богута тяжко вздохнул.              — Не искушай меня! — погрозил он пальцем. — Я искренне хочу помочь, но не могу. Люди должны верить Церкви. Именно она несёт слово Божие до людей. Она — ковчег спасения, где через Духа Святого мы приобщаемся ко Христу и живём по воле Его. Если священник проломит брешь в этом ковчеге, вера пойдёт ко дну — а я стану предателем. И перед людьми, и перед Богом.              Генри опустила голову.              — Я понимаю. Выходит, всё было напрасно… Я… Я не смогла никому помочь, и эти разбойники не получат по заслугам, — она прикусила губу, чувствуя, как в носу начинает свербеть, а в горле появился комок.              — Не торопись с отчаянием, — Богута приподнялся и хлопнул её по плечу. — Завтра утром я попробую устроить одно дело… Возможно, это поможет.              Генри недоверчиво посмотрела его, понимая, что это он говорил и до прихода в корчму.              — Душой клянусь! — поспешно воскликнул он. — Ты ведь веришь мне?              Она кивнула. Без особой уверенности, но кивнула. Священник радостно улыбнулся, вновь плеснул им вина, даже не заметив, что её кружка так и осталась полной. Сделав крохотный глоток — больше для вида, Генри весьма огорчённо уставилась на стол, ковырнула ногтем прилипший кружочек лука и вздохнула. Богута, уловив её настроение, начал простую беседу, которая незаметно перешла в поучительную речь. Выпивать он при этом, конечно, не забывал. Ну и не забывал пить, конечно.              На протяжении всего этого времени, Богута рассуждал об учении Яна Гуса о Церкви, активном возлиянии, похоти и мудрости. Слышать всё это от священника, с усердием попирающего собственные заповеди, было по-своему забавно. Даже иронично. И всё же Генри искренне старалась понять, что именно Богута хотел донести до неё. Как и то, что, будучи пьяницей и знатным охальником, он самоотверженно доказывал на личном примере всю разнузданность Церкви и её отдаление от простого народа. Или, наоборот, к простому народу приближался. В общем, пыталась понять хоть что-нибудь из этих странный учений.              Получалось, конечно, так себе, но она старалась.              То, что время проповедей и дискуссий закончилось, Генри осознала не сразу. Разбавленное вино оказалось коварным и пьянило медленно, но неотвратимо. Ближе к ночи отец Богута заметно повеселел. Речи его стали куда запутаннее — он то и дело вплетал словечки на латыни, которую Генри практически и не знала, жесты — развязнее, а смех — громче. Даже лицо у него порозовело, щёки налились румянцем — словно спелые яблоки. И только руки ещё помнили былую сноровку: вино он разливал аккуратно, не пролив ни капли.              В какой-то момент дверь корчмы распахнулась, и внутрь вошла высокая женщина в выцветшем плаще. Прошагав настолько уверено, что мужики у стены аж притихли, она остановилась прямо напротив Богуты.              Заметив её, священник просиял, вскочил и распахнул объятия:              — А вот и Агата моя! Сестра во Христе и услада в жизни!              — А ведь говорил, что пить не станешь, — буркнула она, но всё равно села рядом и, не спрашивая, отпила из его кружки.              Богута лукаво усмехнулся и, указав на Генри, пояснил, что в такой ситуации не выпить — грех совершить. Затем представил их друг другу. Агата оказалась вдовой мясникова брата и, как честно сообщил сам Богута, являлась его самой «послушницей».              С приходом Агаты всё покатилось куда-то не туда.              Сначала Богута возжелал спеть. И спел ведь — неожиданно чисто, исполнив благочестивое «Радуйся, Мария», но уже к третьему куплету вплёл туда строки из «Петушка в подоле», которую Агата подхватила с таким азартом, что любо-дорого послушать. Многие даже подпевать стали, заглушая чистый женский голос.              Сперва Генри участия в общем веселье не принимала. Сидела как на иголках, да смущалась, но вскоре стала улыбаться и выстукивать ритм кружкой, не замечая, как летят во все стороны крупные капли.              Пели они до темноты. Свечи уже догорели, корчма опустела, хозяин, плюнув на гостей, лёг спать, а праздник хмеля продолжился — во имя вина и смеха и «праздного веселья», как заявил Богута, звеня кубиками для игры в кости.              В самый разгар очередной строфы в дверь вдруг постучали.              Грубо.              Будто ногой пиная.              А потом и вовсе распахнули её с таким грохотом, что Генри чуть кружку не выронила, да потянулась к мечу. Правда, она тут же опустила руку, заметив на пороге рихтаржа в сопровождении двух стражников. Не тех, что были у дома Любоша.              Выглядел он мрачно и смотрел на Генри, как на Иуду, предавшего Иисуса Христа.              — Что здесь за срам?! — воскликнул он, всплеснув руками. — Храм Господень стоит в двух шагах, а вы поёте, будто в миракле участвуете! Богута, какой священник распевает про «юркого петушка промеж опарых булок»?!              — Это… каноническая переработка! — нашёлся Богута, поднимая кружку. — Мы с Генри укрепляем наше духовное братство. Через песнь — к спасению, так сказать…              Пафосный аргумент рихтаржа ничуть не убедил.              — А время?! Время-то сколько? Уж скоро вставать пора, а вы всё пьянствуете… — возмутился он, забрызгивая слюнями масляную лампу.              — Так мы уже… — икнул Богута и, привстав, хлопнул девушку по плечу, мол, подтверди, что бодрствуешь. — Не спим.              Генри согласно кивнула и успела подхватить кувшин, который Богута едва не сбил рукой в пьяном замахе.              — И она туда же! — рыкнул рихтарж. — Ладно, Агата — о её распутстве песни даже в Праге слагают. Она — баба деревенская, что с неё взять? Но это — пани, дворянская кровь! Разве ей пристало пить с таким отребьем?              — Она ведь со мной пьёт, а не с тобой, — искренне удивился Богута. — Так о каком отребье ты говоришь?              Обычно сдержанная, Генри вдруг громко рассмеялась — уж слишком смешной показалась ей шутка святого отца.              Такого унижения рихтарж стерпеть не мог.              — А ну, вон отсюда! — взревел он, краснея от злости.              Возразить Богута не успел: один из стражников, подчиняясь молчаливому приказу рихтаржа, схватил его за шиворот и, протащив через корчму, выкинул на улицу.              Генри не сразу поняла, куда исчез Богута. Лишь услышав громкую брань, да своё имя (священник звал её на помощь), она сумела подняться на ноги и дошла до порога. Придержавшись за косяк, втянула воздух, немного разогнавший хмель, да отвесила стражнику пинок. Застигнутый врасплох, стражник покачнулся, выпустил Богуту — и тут же получил удар в челюсть. Покачнулся. Да свалился на землю, больше не поднимаясь.              Богута поморщился, растёр костяшки, занывшие от удара, и кинулся на второго стражника. Генри и тут пришла на помощь — метнула кружку, угодив стражнику прямо в лоб. Меткость броска поразила и саму Генри, и рихтаржа, который в один миг остался без поддержки.              Что было дальше — Генри не запомнила. В памяти остались лишь гневные ругательства рихтаржа и задорные крики Богуты. Последний, довольный победой, выпрямился, расправил складки рясы и с важным видом огляделся по сторонам.              — Я думаю, — торжественно провозгласил он, — теперь нам следует отправиться в церковь и продолжить богословские беседы там. А то с Симона станется Миколаса привести, а с ним мне драться страсть как не хочется…              — Почему же? — спросила Генри, силясь понять, почему звёзды так странно кружатся над головой, а скула саднит.              — Не хочу его гордость задеть, — честно признался Богута и повысил голос: — Эй, Агата, хватай кувшин, да пошли!              Как они добрались до церкви — Генри не помнила. Как и то, что там происходило. Все воспоминания были стёрты колокольным звоном. Почему он вообще звенел, этот колокол, Генри не знала, да и знать не хотела.       

* * *

             Прийти в себя удалось не сразу.              Распахнув глаза, Генри долго пялилась в потолок, пытаясь понять, где находится и почему иконы, висящие на стене, водят хоровод вокруг неё. Так ничего и не поняв, она перевернулась на бок и тут же пожалела об этом — выпитое и съеденное в спешном порядке попросилось наружу.              Успокоить взбунтовавшийся желудок не получилось, а потому Генри с трудом поднялась на ноги и, пошатываясь, дошла до отхожего места. Вернулась оттуда она оттуда насквозь мокрая от пота, дрожащая из-за утреннего ветра, но внешне вполне трезвая. А то, что ноги передвигать тяжело и думается плохо — почти нормальное для неё состояние. Она точно последние мозги после падения растеряла, раз вздумала пить в компании незнакомого мужчины (пусть он и был святым отцом).              Вернувшись в дом Богуты, Генри присосалась к кувшину, выхлебав остатки воды и, немного постояв и прислушавшись к себе, вновь побежала к нужнику. После второго посещения сего не очень приятного места, у Генри пропали даже остатки благодушия, зато появилась головная боль и отвращение к самой себе.              Не в силах справится с этим, она стянула броню, вытащила из сумки старый обмылок, и тихим свистом позвала Барбоса. Сонный пёс лениво поднял голову, потянулся смотря на неё с такой укоризной, что Генри стало ещё противнее, чем прежде. Махнув на собаку рукой, она медленно направилась к реке, но услыхав громкие стоны вперемешку с латынью (громкое: «Inter pedis femilorum est fortuna masculorum» ещё надолго засело в ушах), вовсе ускорилась.              У берега она встала на колени и опустила руки в бодрящую воду. Поплескала себе на лицо, потом вовсе окунула голову в воду, будто пытаясь вымыть не только пот и грязь, но и всё прошедшее — песни, пьяные разговоры и воспоминания. О Нойхофе. И о Скалице.              Так было надёжнее. И не поймёшь ведь: то ли это ручейки воды стекают по щекам, а то ли пьяные слёзы, упрямо льющиеся сами собой. Без рыданий, без всхлипов.              Жаль, только, обмануть себя не получалось. Рассветное Ужице напоминало дом: утренний туман стал тонким дымом, выходившим из котелка, певчий напев напомнил отцовский свист — па всегда свистел, когда ковал что-то, шум реки и холод в пальцах — мать, что частенько гнала её на реку и внимательно наблюдала за тем, как Генри стирает, да ворча, чтобы та не мочила ноги. Поздно, конечно, она их уже намочила, забравшись в воду чуть ли не по пояс.              Что бы она ска…              Какая теперь разница?              Ма уже ничего не скажет. И па тоже.              Нет у неё никого. И ничего.              Всё исчезло за одно проклятое утро.              Вновь окунувшись в воду, Генри вернулась на берег, оттёрла испачканную бригантину, отстирала вещи и дошла до начала поля. Мокрая одежда неприятно липла к телу, заставляя дрожать на ветру, но Генри не обратила на это внимание.              Села, глядя на медленно поднимающееся солнце, ощущая, насколько пусто в душе и молча смотрела вперёд, мечтая лишь о том, чтобы вернуться.              Домой.              Жаль только, что возвращаться было уже некуда.