Глава 7. След

      Двор Верхнего замка в этот час больше напоминал уютный балаган, чем обитель почтенных панов из Липы. На фоне гулких стен кто-то чинно точил меч, другой прилежно чесал за ухом пса (Барбос теперь не отставал от Генри ни на шаг), третий — прятался в тени ворот с таким видом, будто сторожит врага, а на деле просто дожидался обеда, до которого осталось аж часа три. Солнце ласково лизало крышу, отбрасывая на землю чёткие тени.              На старой лавке у стены устроились двое: Генри, с видом человека, которому и без того хватает хлопот, и Птачек — не то, чтобы весёлый, но определённо довольный.              Со снисходительной усмешкой покосившись на Генри, склонившуюся над какой-то ветхой рукописью, Птачек произнёс с интонацией человека, нашедшего муху в похлёбке:              — А что это у нас за приём такой, позволь спросить?              Девушка пожала плечами и перевернула потускневшую рукопись вверх ногами. А то мало ли, вдруг поможет. Понятнее, ясное дело, не стало.              — За сколько, говоришь, ты её купила? — не унимался Птачек. — Неужто последний дублет продала? То-то гляжу, в одной рубахе ходишь, как послушница из монастыря.              Генри раздражённо дёрнула плечом, словно стряхивая с себя липкую муху. Выместить досаду хотелось, да не на ком было. Не паныча же пинать…              Хотя сделать это очень хотелось. Хотя хотелось. Да и было за что — больной Птачек оказался куда хуже здорового.              Очнувшись спустя пару часов, он сразу же велел молоденькому слуге по имени Ченек найти Генри. Зачем она ему тогда понадобилась навсегда осталось загадкой: сначала её никто не нашёл, а потом и вовсе стало не до того.               Не найдя Генри ни в Пиркштайне, ни в Верхнем замке, ни просто в Ратае, Ченек — то ли от большого ума, то ли от дурости — доложил об этом обоим: и пану Рацеку, обедавшему в Пиркштайне, и Птачеку, составившему ему компанию. Те, по какой-то причине, этому очень удивились. Лишь спустя томительный час размышлений и беготни взмыленного Ченека, пропажу нашли.              Генри (мокрую и растрёпанную после купания в реке) буквально выдернули с кровати, где она предавалась чудеснейшему безделью, и велели вернуться в город. Там-то и выяснилось, что и Рацек, и сам Птачек были уверены, что всё это время Генри где-то рядом спит… Причём это «где-то» обязательно должно было быть в Пиркштайне.              Жестоко разбив все их представления о своей комфортной жизни, Генри объяснила, что живёт с Терезой на мельнице              Пан Рацек от таких откровений отчего-то помрачнел и, недолго думая, приказал Птачеку выделить ей комнату, а сам ушёл (хотя, по мнению Генри, правильнее сказать — сбежал).              Птачек таким вынужденным соседством не впечатлился, а потому Генри сначала просидела два часа в караулке с Янеком и Ярославом, а после тот же болтливый Ченек проводил её в комнату. За пределами замка. В деревянном пристрое рядом с сараем. Щедрость эта так расстроила Генри, что она вернулась на мельницу и долго, громко и в подробностях ворчала на Птачека — чем изрядно развеселила Терезу.              Вот и теперь, спустя неделю после злополучной охоты, показавшейся Генри самым настоящим адом, ибо Птачек только и делал, что таскал её с собой как псарь молодого щенка, она сумела вырваться из-под его надзора, нагло сбежав в Верхний замок, но он, гад этакий, нашёл её и здесь. И, разумеется, не упустил шанса поглумиться над её занятием.              Генри и правда была занята: пыталась разобраться в боевом приёме из рукописи какого-то Фьоре де Либери. Рукопись была неполной и состояла всего лишь из двух размытых страниц, разглядеть которые представлялось делом весьма сложным. Буквы же (если они там вообще были) давно слились в сплошные пятна.              Птачек эту затею бросил сразу, а Генри решила попытать счастье за что и поплатилась — вредный паныч не простил отсутствие внимания к своей персоне и принялся всячески дразнить её.              — Бесплатно досталась, — мрачно процедила она, представляя, как сворачивает трактат в трубочку и засовывает его… куда подальше. И поглубже. — Сами ведь знаете…              — Я много что знаю, — фыркнул он. — Как и то, что крестьяне народ хитрый, точно лисы и держать его надо в узде. Ну и про то, что иногда преувеличить не помешает, чтобы на чистую воду человека вывести…              — Уж простите, что сразу не поняла, что вы обычный бре…              — Что-что?              — Ничего. Простите, говорю…              — То-то же, — Птачек погрозил ей пальцем. — Думай, что говоришь, девка…              — Я-то думаю, — пробормотала она, насупившись.              Их словесную перебранку прервал Бернард. Сотник, хмурый как грозовая туча, прошёл мимо тренировочного двора, звонко бряцая доспехами, и мгновенно привлёк внимание обоих.              Переглянувшись, они спешно поднялись со скамьи и бесшумно последовали за ним.              Преследователей Бернард, конечно, заметил, но ничего не сказал. Привык, видимо, что Птачек вечно сует нос не в свои дела. До самой Генри ему, похоже, и вовсе не было дела.              Дойдя до замковых покоев, он придержал для паныча дверь и вошёл в залу с почтительным поклоном. Генри мельком заглянула внутрь, заметила мрачных панов и уже собиралась остаться снаружи — там ведь тише и спокойнее, да и слышно всё через открытую дверь. Но Птачек, как обычно, решил по-своему. Дёрнул за руку, втаскивая внутрь, да так и протащил вслед за собой, нагло усевшись за дальний угол стола. Генри, попытавшись слиться с окружением, встала за его спиной.              — На Нойхоф напали, — сухо начал Бернард, не тратя время на ненужные расшаркивания. — Перебили всех лошадей. Людей тоже не пощадили… — Бернард помедлил. Потом добавил: — Пан Смил мёртв.              Пан Гануш смачно выругался.              — Кто посмел? — мрачно осведомился пан Рацек. — Как им это удалось?              — Похоже на разбойников, — пожал плечами Бернард. — Сами понимаете — в такой суматохе никто толком ничего сказать не мог… Говорят, что главарём у них был гигант в чёрных доспехах, но кто скажет глаза у них от страха помутнели или они вправду Голиафа встретили...              Сердце у Генри ёкнуло.              Гигант.              В доспехах.              Уж не Коротышка ли это?              Сжав кулаки, она впитывала каждое слово, уже обдумывая, как выпросить разрешение пойти с отрядом.              — Собери людей, — пан Гануш вскочил и задвигался по залу. — И срочно выдвигайтесь туда. Разберитесь в том, что произошло, найдите этих ублюдков и повесьте всех без исключения! Рацек, я знаю, что твои люди или в дозорах, или на посту, но может есть свободные парни, которые могут подсобить…              — Разрешите я пойду, пан Гануш! — резко подала голос Генри. Не обращая внимания на перекосившегося Птачека, она выдвинулась вперёд, умоляюще уставилась на пана Гануша. — Я… думаю, я знаю, кто причастен к этому, это те самые разбойники из Скалицы, что напали на меня и отобрали меч.              Гануш оценивающе глянул на неё, пробормотав что-то о дурости и храбрости.              — И ты полагаешь, что сможешь его выследить… — протянул пан Рацек. — Найдёшь — и что тогда?              — В первую очередь, я хочу помочь пану Бернарду, — вывернулась Генри. — А уж потом попытаться вернуть вам меч и исполнить волю отца.              Пан Гануш крякнул.              — Ну, раз речь о воле отца — ничего не поделаешь, да, Рацек? — криво усмехнулся он и махнул Бернарду: — Возьми девку с собой, пусть поможет, чем сможет.              — Как прикажете, пан, — сотник склонил голову в поклоне.              — Тогда за дело! — пан Гануш хлопнул по столу, всем своим видом показывая — разговор окончен. Даже на пана Рацека не глянул, хотя тот сверлил его взглядом — как и Птачека, посмевшего привести за собой безголовую девку.              Жаль только, что его недовольство осталось незамеченным — Генри ушла вместе с сотником, а насупившийся Птачек попытался, было, подластиться к Ганушу, упрашивая того отправить и его в Нойхоф, но получил категорический отказ.              Следующие четверть часа Генри провела в жуткой спешке: рванула сначала в Пиркштайн, где натянула дублет, бригантину и наручи. Койф и бацинет надевать не стала, но с собой взяла — мало ли, вдруг пригодится. Затем помчалась к конюшне, где Павел и пара его помощников уже оседлали лошадей.              Сивку — серую кобылу Генри, подаренную неделю назад за «чудесное спасение» пана Птачека, тоже вывели и даже всё, что нужно нацепили — садись, да скачи. Несмотря на это, Генри отчего-то не спешила. Затормозила на площади перед замком и подошла к позабытому всеми Птачеку. Он с показной леностью опирался на замковую стену и хмуро сжимал в руках и без того помятые листы.               — Пан Ян, — позвала она его, отчего тот вздрогнул и уставился на Генри. — Вы присмотрите, пожалуйста, за рукописью. Когда вернусь — попробуем повторить хоть что-то.              — Будто у меня на это время будет, — фыркнул он, кривя полные губы. — Я, знаешь ли, настоящими делами занимаюсь, а не бегаю по лесам без дела..              Обиженно поджав губы, Генри склонила голову так, чтобы пряди волос прикрыли глаза.              — Тогда не буду отвлекать вас от ваших важных дел… — буркнула она и, не дожидаясь ответа, ушла.              Удивительно, но паныч ничего не ответил. Даже колодками не пригрозил за столь явное неуважение — только проводил её недовольным взглядом и перехватил листы поудобнее.              Убрав в чересседельную сумку бурдюк, мешок с парой кусков вяленого мяса и хлеба, Генри подвела Сивку к остальным лошадям. В сотый раз проверила ремешки наручей, ножны и то, как заточен меч, она с трудом дождалась сигнала об отправке, неуклюже запрыгнула в седло и, дождавшись команды Бернарда, двинулась вместе с отрядом.       

* * *

             Нойхоф располагался недалеко от Ратае — скакать до него было недолго, меньше получаса, а уж рысью и того быстрее. Генри там не бывала, только слышала о том, что эта деревенька — один из самых крупных конезаводов в округе. Да и о том, что она принадлежит пану Ганушу, тоже знала. Тот частенько хвастался знаменитыми конями и кобылками, выращенными паном Смилом и его людьми. Та же почившая лошадь Птачека была выходцем отсюда.              Сколько голов было их в стаде, Генри не знала, но надеялась, что пострадали не все кони. Разбойники же не совсем звери — уж лошадей пощадить должны были. Их же убивать смысла нет, ведь так?              Совсем неуверенная в этом, Генри сглотнула подступивший к горлу комок и покрепче ухватила поводья. Сивку она до сих побаивалась. Сидела на ней неловко, боясь лишний раз пошевелиться, но показать это стеснялась — а ну кто заметит и отправит назад.              Задумчиво шмыгнув носом, она внезапно встрепенулась — в воздухе чувствовался едва уловимый аромат палёной кожи, мяса и гари — ветер сменился и донёс его с востока. Следом увидела дым, уходящий в чистейшее голубое небо.              — Неужели всё сожгли? — выдохнул рядом Витек — лысый увалень, отдалённо напоминавший ей Маркварта фон Аулитца, только с загаром и щербинкой.       — Непохоже, что всё, — возразил Род. Проверив, насколько быстро вынимаются стрелы, он привычно сощурился и повторил: — Потушить успели. Вон дым еле тянется…              — Васек, бери своих и сразу на конюшни скачите, вдруг подсобить с чем-то нужно будет… Остальные — за мной, — скомандовал Бернард и погнал коней вперёд.              Спустя считанные минуты перед ними открылся широкий двор, ограждённый деревянным частоколом. Здесь запах стоял куда страшнее: удушливая смесь гари, обугленного дерева и сгоревшего мяса въедалась в кожу, волосы, одежду.              — Зря позавтракал, — пробормотал один из людей Бернарда, прикрывая лицо шарфом.              — А я, наоборот, ещё не ел, — Род вздохнул, почёсывая живот.              — Отврати…              — Рты закрыли, — рявкнул Бернард, останавливая коня. — По сторонам смотрите, мало ли что…              Спрыгнув на землю, он дождался пока Генри сползёт с Сивки и скомандовал:              — Коней привяжи и заходи во двор.              Генри кивнула. Задача, конечно, не очень почётная, но вполне понятная — ничего по-настоящему важного ей всё равно не доверили бы.              Недолго провозившись с привязью, Генри приказала Барбосу сидеть на месте, поспешила зайти во двор и обомлела.              Первое, что она увидела, — кровь. Целое море, загустевшее и посыпанное россыпью пепла. Потом — лошади. Безжизненные. Лежащие на земле и смотрящие вдаль глазами, подёрнутыми туманом смерти. Рядом, у стен, рыдали девушки-служки, всхлипывая и завывая так жалобно, что у неё самой губы затряслись.              Слева слышались отчётливые звуки рвоты — особо чувствительный вояка из ратаевского отряда опорожнял желудок, не в силах справится ни с запахом, ни с жутким видом.              Бернард, не обращая внимания на побелевших бойцов, допрашивал заплаканную женщину — Генри даже не сразу её заметила. Пани, не жалея дорогого бархатного платья, сидела прямо в луже крови, бессмысленно гладя… нечто. Массу плоти и костей, едва ли напоминавшую человека.              Генри видела пана Смила. Тот частенько приезжал в Скалицу, заказывая у отца то подковы, то инструменты. А сейчас нет ни отца, ни Скалицы, а то, что осталось от пана Смила вообще на него не походило: голова раздроблена, как и грудная клетка. Лишь руки сохранились целыми, раскинутые будто для объятий и пригвождённые к земле двумя короткими клинками.              С трудом подойдя ближе, Генри прислушалась к разговору. Не очень толковому, конечно, ибо соображала пани Зора плохо, постоянно сбивалась. Замолкала. Ладно еле-еле пояснила, что всё случилось внезапно. Под утро, когда люди ещё крепко спали. Проснувшись от ржания, они увидели, как горят конюшни. Только потом заметили животных: не убитых, а с перерезанными жилами.              — Они плакали, — пани Зора сама всхлипнула, но прикрыла рот руками. — Не понимали, что происходит и плакали. Смотрели на Рыжего своими глазами, пока он… Пока он прерывал их страдания. И ржали. Постоянно. Без остановки… Господи, я до сих слышу это в своей голове…              — Откуда они пришли? — сухо спросил Бернард, не желая выслушивать её стенания.              — Я не знаю, — замотала головой пани. — Не знаю! Мы ведь спали…              Бернард вздохнул. Покосился на Генри, явно желая сорвать раздражение хотя бы на ней, но девушка ни словом, ни делом не показала ничего неподходящего. Разве только бледна была, но это, в нынешней ситуации — нормально. А вот о том, что под одеждой Генри покрылась холодным потом, Бернарду знать было необязательно.              Поманив её пальцем, он шёпотом скомандовал:              — Поговори с ней сама. Нет у меня терпения бабские страдания выслушивать. Узнай кто откуда пришёл, кто проснулся первым, видел ли что странное...              Генри подошла к женщине, стараясь не запачкать обувь. Вышло не очень — на носках тут же проступили капли крови.              — Пани, позвольте спросить… — начала излишне вежливо Генри, но замолчала. Поймала её пустой, обожжённый болью взгляд — и поняла: не до расшаркиваний ей. У неё в душе — смерть, крики, стоны. И ржание умирающих лошадей.              Кашлянув, она присела рядом и перешла на иной тон:              — Вас разбудил шум?              Пани Зора кивнула.              — Да. Мы тогда и не поняли, что случилось… Подумали, будто очередной бродяга постоялый двор перепутал — тот, что на северо-западе. Я и сказала Смилу, чтоб прогнал забулдыгу… — хрипло вздохнула она, зажмурив абсолютно сухие глаза, но продолжила: — Смил ушёл, а я задремать успела, но крики услышала. И ругань страшная пошла… Я и слов таких-то не знала, хотя сами понимаете, в нашей работе без красного словца никак…              — Они не на нашем ругались? — уточнила Генри.              — Нет, нет, на чешском, — поспешно мотнула головой пани. Выбившаяся коса хлёстко ударила её по носу, но пани не обратила на это никакого внимания. — Просто грубо очень… Их много было, больше, чем вас…              — Они между собой ругались? — тут же ухватилась за слова Генри, косясь на Бернарда. Тот махнул рукой, призывая поторопиться и задавать вопросы чуть быстрее.              Пани хмыкнула:              — Уж точно не с нами. Они, видимо, не ожидали, что наши им сопротивление окажут, вот и разозлились. Думали, что никто не проснётся, но люди у нас тоже не лыком шиты…              — А кто их первым заметил? — тут же ухватилась за слова Генри.              — Марк и Якоб, — пани кивком указала на бледного конюха с огромными ручищами. Если кто поистине мог зваться великаном, то только он. — Якоб вон стоит, а Марк у стойбища должен быть… Есть ещё Рыжий, он у нас на конюшне ночует всегда. Так он тоже что-то видеть должен был…              — Поняла… — протянула Генри, и, бросив взгляд на Бернарда, спросила: — А вы не видали излишне высокого человека? Он ещё в чёрную броню одет…              — Я вообще никого не видела, — отрезала пани. — Да и ничей голос не узнала. С разбойниками не якшаюсь, знаете ли.              По тону было ясно: пани Зора понемногу приходила в себя.              Вежливо поблагодарив пани, Генри подошла к Бернарду, старательно отводя взгляд от безжизненного тела, распростёртого у его ног.              — Ну, это лучше, чем ничего, — заметил он, задумчиво растирая подбородок. — Поговори-ка со всеми, кто способен внятно рассказать о случившемся… Ну и осмотрись заодно, тоже лишним не будет. Но за пределы конюшен — ни ногой. Ясно?              — Да, пан, — Генри уже привычно склонила голову. — Поговорю с работниками, осмотрюсь — и сразу к вам.              Разговор с Якубом совершенно не задался — здоровяк попросту обсмеял её, заявив, что бабы должны дома сидеть, а не с солдатами по дворам шататься. Заодно и к чёрту послал, когда она попробовала возразить. Ладно, хоть про Коротышку обмолвился — подтвердил, что тот здесь был. Сказал, что напал на него самого, а тот убежал, как трусливый пёс, увидав подмогу.              — Это на него похоже, — скривилась Генри, заслужив косой взгляд Якуба. Пришлось пояснять, что никаких дел, кроме мести она тем ублюдком не имеет. Только после этого конюх сменил гнев на милость и повторил рассказ пани, только с кучей не очень нужных подробностей.              Генри, однако, не привередничала — выслушала всё до последнего слова и даже поблагодарила.              Выйдя со двора, Генри уткнулась носом в сивкину голову, вдыхая запах сена и опилок. И, конечно, самой лошади. Но даже это было лучше, чем витающий аромат железа, гнили и гари.              О, как же это напоминало её Скалицу.              Скалицу, что являлась ей по ночам в горьких, беспокойных снах.              Скалицу, которую она навеки потеряла.              Генри судорожно сглотнула, откинула со лба липкие от пота волосы и двинулась к дальним конюшням. Надо было разыскать Марка и, если повезёт, найти хоть какие-нибудь следы. Разбойники ведь не по воздуху явились.              Идти было тяжко. К обуви словно поленья привязали. Воздух густел с каждым шагом — от вони гари и крови щипало глаза, а горло будто иглами пронзало. Генри сморгнула слёзы и заставила себя идти дальше. Туда, где всё ещё клубился дым и потрескивали угли.              Вокруг конюшен чернели обгоревшие дома со скособоченными стенами и обвалившимися крышами. Там и сям, под обугленными балками и на порогах, остались тела тех, кто не успел сбежать из огня. На залитой кровью земле лежали не только кони, но и люди. Конюхи, подёнщики, простые крестьянки… Все, кто пал под стрелами и мечами разбойников в это утро.              Единственными созданиями, радовавшимися случившемуся, были мухи, вьющиеся над изувеченными телами. Мерзкие твари копошились под лошадиной кожей, стремясь отложить побольше яиц, отчего казалось, что животные всё ещё подёргиваются в предсмертной агонии.              То звонкий, то едва слышный — он сливался в единый тягучий вой… Выжившие оплакивали близких, друзей, товарищей. Даже лошадей.              Генри жутко хотелось рявкнуть на них. Закричать, чтобы они взяли себя в руки и перестали скулить как побитые псы, а сделали хоть что-то! Попытались найти этих ублюдков! Собрали бы людей и организовали погоню, а не молча стерпели то, что с ними сделали…              Но…              Но понимала — они такие же бесполезные слабаки, как и она сама.              Жалкие трусы, неспособные на большее.              Сжав зубы до хруста, она добралась до Васека. Вояка стоял у корыта, низко опустив голову к бездыханной кобылице с наполовину разрубленной шеей. Лишивший её жизни ублюдок был обделён и силой, и точностью: на истерзанном теле зияли не меньше пяти грубых, неровных ударов.              — Пан Бернард велел поговорить с Марком. Где он? — спросила Генри, с трудом отведя взгляд от вздувшегося живота лошади. Вздувшегося не от гниения — рано слишком, а от жеребёнка, так и оставшегося в материнском чреве.              Васек поднял на неё мутные, усталые глаза. Молча махнул рукой в сторону главных конюшен.              — Там твой Марк. В серой тирольке... Только вряд ли он что путное скажет, — он брезгливо сплюнул в сторону. — Трус только и может, что ныть, да сопли жевать.               Генри поджала губы и отошла, чувствуя, как в груди ноет что-то тёмное и тяжёлое. Услышать это оказалось больнее, чем она ожидала.              Марк и вправду нашёлся неподалёку. Сидел на поваленном бревне, бессмысленно смотря вперёд, да бормотал молитву. Прерывать его Генри не стала. Дождалась слов «Ожидаю воскресения мёртвых и жизни будущего века. Аминь» и только тогда кашлянула, привлекая его внимание.              Конюх поднял голову и Генри увидела его лицо. Красное, покрытое сажей, пеплом и кровью, да рассечённое влажными дорожками слёз.              — Что?! — рявкнул он осипшим, ломающимся голосом. — Что ещё вам надо? Я же сказал — ничего не видел! Оставьте меня… ради Христа… — последние слова он прорыдал, закрывая лицо обожжёнными ладонями.              Вздохнув, Генри присела рядом, вытянула ноги, разглядывая капельки крови на тёмной коже ботинок. Послюнявила пальцы, потёрла одну, пытаясь стереть, но лишь ещё больше размазала. Вздохнула. Барбос ткнулся ей в колени мокрой мордой, оставляя на одежде грязные следы. Генри рассеянно почесала пса за ухом и снова посмотрела на конюха.              Тот уже не всхлипывал — только кусал губу да буравил взглядом утоптанную, перемешанную с золой землю.              — Пани Зора велела обратиться к тебе, — негромко сообщила она. — Расскажи, что видел, и мы найдём этих пёсьих отродий. Заставим их заплатить за содеянное.              — Вы... вы их сможете найти? — недоверчиво переспросил он.              Генри кивнула.              — А… А что сделаете, когда найдёте?              — Пан Гануш приказал повесить всех причастных, — честно сообщила Генри.              — Так и надо… Туда им и дорога... — Марк повторил чуть громче, будто стараясь убедить самого себя. — Что ты хочешь знать?              Растерев зудящий от гари нос, Генри задала свой вопрос.              Марк затряс головой, словно хотел вытряхнуть тяжёлые мысли, но, собравшись с силами, всё же начал говорить. Речь его была сбивчивой, иногда вовсе бессвязной, но Генри слушала.              — Они… Они до рассвета пришли. Я сначала и не понял ничего, думал сниться что-то дурное… Ну почему это не могло мне присниться?! Я встал, пошёл проверить отчего лошади так громко ржут… Ну вот увидел, — он усмехнулся и очертил круг руками. — Здесь был настоящий ад: пламя, хрипы коней, крики людей… Пан Смил стоял у конюшен, окружённый людьми, кричал на них, пытался навести порядок... А потом... потом его закололи. Прямо там, у ворот... Словно свинью на бойне… Закололи и дальше ругаться продолжили, будто и случилось ничего. А потом часть из них убежала. Поссорились, они, видимо.              — Куда убежали?              Марк махнул рукой куда-то на север, за почерневшие, ещё дымящиеся, дома.              — К воротам ушли... Но не все. Часть осталась... Мы их прогнали. Не сразу, правда Алеш с Габой за ними погнались, но тот громила, что убил пана Смила, и с ними тоже управился… — голос его стал еле слышным, а уголок пересохших губ задёргался. — Вон они. Лежат.              Генри прикусила щёку, сдерживая ругательства.              Не замечая, как перекосилось лицо девушки, Марк замолчал, шмыгая носом и глядя вперёд. Туда, где на земле сломанными куклами лежали два тела. Генри даже отсюда видела вылезшие из орбит глаза мужчины — настолько силён был полученный удар. Лица второго было не разобрать — уж слишком неестественно вывернулась шея.              У Генри затряслись руки, а в ушах зазвучал грохот. Тот, с которым булава врезалась в землю. Она помнила его. Слишком хорошо помнила. Запомнит этот звук и Марк, и те другие, что выжили.              — Спасибо, — дрогнувшим голосом сумела выдавить она и пошла. В северную часть деревни, куда направились разбойники.              Миновав обгорелый сарай, Генри замедлила шаг. Заметила яркое пятно — у бадьи, наполненной мутной водой, стоял молодой рыжеволосый парень. Он судорожно обмывал руки, безуспешно пытаясь убрать кровь — воды было мало, крови слишком много. Бездумно, вновь и вновь, он тёр ладони, словно надеясь стереть с них память о прошедшем.              — Ты ведь Рыжий? — окликнула она его, подходя ближе.              Парень вздрогнул, выронил тряпку в воду и уставился на неё широко раскрытыми глазами, полными страха.               — Тише, тише, — успокаивающе пробормотала она, словно унимая взбесившегося жеребца, и приподняла руки, показывая пустые ладони.              — Ч-что тебе н-нужно? — заикаясь спросил он, делая шаг назад. К конюшням.              — Я приехала с отрядом пана Гануша, — тут же пояснила она, стараясь не двигаться. Парень был настолько напряжен, что Генри поняла — пара неосторожных движений и он бросится наутёк так, что и на лошади не догонишь. — Нам велено разобраться, что здесь случилось. Ответишь на пару вопросов?              — Нет! — выпалил он. — Н-ничего… я н-ничего не видел! Я т-только… прятался… — он схватился за край рваной рубахи и принялся мять её пальцами.              — Но…              — Уйди!! Я… Я н-не знал, что так… Я н-не знаю н-ничего! — парень замотал головой, пятясь всё дальше.              Генри с трудом сдержала раздражение и тяжело вздохнула.              — Хорошо, — медленно проговорила она. — Но, если вспомнишь что-то важное, найди меня или кого-нибудь из наших.              Рыжий ничего не ответил, лишь провожал её настороженным взглядом и немного распрямился, когда она отошла.              Подойдя к воротам, Генри невольно сбавила шаг. Потрогала пальцем почерневшие провисшие доски, пнула ногой обломок ворот и вгляделась вниз. На грязной, перемешанной с золой земле виднелись следы — смазанные, спутанные. Генри присела на корточки у особенно заметного следа: в мягкой, влажной земле отчётливо проступали отпечатки сапог. Свежие. Сырые. Уводящие прочь от ворот, к северным холмам, где за раскидистыми дубами уже давно поднялось яркое солнце.              Найдя след, Генри пошла вперёд, как заправская гончая. Барбос, уловив азарт охоты, устремился за ней, виляя тоненьким хвостом. Он-то явно чуял куда больше, чем девушка, вот только показывать свои знания не спешил. Даже внимание не обращал на её тихие приказы, беззаботно идя вперёд.              Поднявшись по усеянной травой и редкими кустами поляне, Генри вошла в лес. Находится здесь было куда приятнее, гари и крови практически не чувствовалось, а прохлада и тень от крон вовсе бодрила.              Отмахиваясь от назойливых комаров, что роились в влажной тени, Генри медленно пошла вперёд, вглядываясь в землю. В самой чаще следы почти не встречались: различить их среди высокой травы да прелых прошлогодних листьев было делом нелёгким. Несколько раз она терялась, вынужденно возвращаясь назад, и начинала поиски снова, пока не натыкалась на едва заметные знаки — кровь, да отпечатки ботинок.              Углубившись в лес, Генри так увлеклась поиском, что не сразу услышала негромкие стоны. Но как только заметила — тут же остановилась. Прислушалась, пытаясь понять откуда они доносятся и схватилась за меч. Подкравшись к неприметным кустам, Генри замерла, вслушиваясь в искажённые болью голоса.              Разбойники. Двое. Один, похоже, ранен тяжело — даже не двигается.              То, что эта погань имела отношение к резне в деревне понятно было сразу — они, ничуть не стесняясь в выражениях, ругались на простых людей. Называли навозниками. Возмущались тем сопротивлением, что оказали люди — как же, простые конюхи и подёнщики, а посмели взять в руки оружие и ответить. Напасть в ответ.              Чем дольше слушала Генри, тем сильнее злилась.              На себя.              На людей.              На то, как один разбойник плачет, удерживая в ладонях слабеющую руку товарища, да клянёт рыжего парнишку (уж не того ли самого, что не хотел с ней разговаривать?), которого пощадили и поплатились за это…              А этот второй… Как он смеет о непрожитой жизни после того, как оборвал множество чужих?              Это ведь нелюди.              Они не должны быть такими обычными. Человечными.              Генри тряхнула головой, размяла онемевшие пальцы, да вытащила меч из ножен. Пошла вперёд. Осторожно. Медленно. Так, чтобы шорохи леса и громкие всхлипы раненого заглушали её шаги.              Разбойник, занятый перевязкой безнадёжного товарища, даже не оглянулся. Не услышал ни хруста веток, ни скрипа кожаной бригантины. Даже не почувствовал, как Генри вскинула меч и с яростью опустила меч, вложив в удар всю накопившуюся злость. Остриё меча вошло под лопатку разбойника с влажным, до боли знакомым, хрустом. Глубоко так вошло. Чуть ли не до половины. Мужчина захрипел, попытался обернуться, но Генри, тяжело навалившись всем телом, провернула клинок, отчего он вздрогнул, задёргался, а затем рухнул на землю, придавив собой раненого товарища.              Второй разбойник дёрнулся. Попытался нащупать меч, но не смог. Безжизненно опустил руки, сотрясаясь в диком, булькающем кашле, но вскоре замолчал уже навсегда — падая, разбойник сдвинул странный крючок, воткнутый ему прямо в брюхо.              Генри тяжело дышала, чувствуя, как дрожь прошлась по ногам. На мгновение ей показалось, что она сама упадёт рядом с мёртвыми. Но, стиснув зубы, она выдернула меч, попятилась, отёрла клинок о густую траву и, добежав до кустов, надолго склонилась, сотрясаясь в приступах рвоты. Отчего-то убивать простых людей — не поганых половцев, а своих, таких же, как она сама, оказалось куда сложнее. Особенно теперь, когда стало ясно — разницы между ними почти нет.              Толком погоревать не дал Барбос — вечно путался под ногами, рычал на тела и всё намеревался обнюхать их. Прикрикнув на пса, Генри выпила половину бурдюка, умылась и вновь вернулась к телам. По-хорошему стоило бы оставить кого-то из них в живых. Допросить. Выяснить их планы и местонахождение лагеря, но… Но об этом думать уже было слишком поздно, а потому Генри, с трудом сдерживая вновь накатившую тошноту, обыскала их тела, но не нашла ничего, кроме крючка для чистки копыт — того самого, что торчал у него в животе. Вынув его из разбойничьего брюха, Генри как смогла обтёрла его о чужую одежду и уставилась на него, подмечая идеальную заточку и убогую ручку. Настолько гладкую, что удержать её в ладони было почти невозможно — рука бы постоянно скользила              Убрав крючок в карман, Генри пошла назад. К деревне.              Ласковых слов или восхищений она не ждала, но всё же надеялась, что старый сотник оценит её старания. Она ведь и вправду славно потрудилась, разве нет?              Увы, Бернард мыслил иначе. Выслушав её короткий доклад, он наградил девушку грубой бранью — той самой, что обычно берегут для непослушных лошадей или пьяных солдат, а после собрал пару людей и двинулся в лес. Там, в тени высоких дубов, он осмотрел тела, потрогал и, недовольно поджав губы, велел Руде привести к нему Рыжего. Сам же остался на опушке, где, наконец, удостоил Генри холодного, тяжёлого взгляда и сурового разъяснения.              — Ты должна была доложить мне о том, что узнала, — мрачно сообщил он, сверля взглядом бледную девушку. — Расскажи ты об этом, и мы бы захватили того разбойника, да развязали бы ему язык. А сейчас у нас лишь новые два трупа, которые нужно похоронить и никакой полезной информации…              Ничего не говоря, Генри опустила голову, разглядывая грязные рукава дублета. Смысла оправдываться она не видела. Сотник был прав. Тысячу раз прав.              От нового витка нотаций Генри спас Руда. Спешно явившись, он сообщил, что Рыжий собрал свои вещи, да сбежал. Даже заработанное жалование не забрал — сказал, мол, госпоже нужнее.              — Говорят, что он к углежогам подался, — разъяснил Рудо. — Вот только к каким именно — не известно. Надо бы кого-нибудь отправить…              — Отправим. Обязательно отправим… — сотник кивнул, одним взмахом руки отпустил Рудо и перевёл взгляд на Генри. — Ты его слышала. Бери свою кобылу, да поговори с углежогами. Как получишь информацию — возвращайся и доложи обо всём, что узнала. И не дай Боже тебе вновь ошибиться, вмиг сообщу обо всём панам и тогда службе твоей конец придёт… Свободна.               Поклонившись, Генри догнала Рудо, узнала у него откуда следует начать поиски и поспешила к Сивке. Схватившись за седло, неловко подтянулась, с трудом перекинув ногу и направила её вперёд, к реке.              Искать углежогов она не спешила. Больше всего ей хотелось вырваться из пропитанной гарью и гнилью деревни, да вдохнуть свежего лесного воздуха. Сивка, словно чувствуя настроение хозяйки, шла неровно: мотала головой, щёлкала хвостом по бокам, дёргала поводья. Лишь когда Нойхоф скрылся за пригорком, кобыла немного успокоилась.              Добравшись до реки, Генри спешилась. Медленно опустилась на колени, подставила руки под тонкую, звенящую струю, набрала воды, да умылась. Потом занялась Барбосом — его лапы и морда были в бурых пятнах, и сквозь комья шерсти сочился тяжёлый, дурной запах.              Лишь ополоскав пса, Генри позволила себе немного поднять глаза к светлому, безоблачному небу. Вздохнуть. И вновь двинуться в путь.              

* * *

      Найти углежогов оказалось делом нехитрым. Знай себе иди по рукаву реки, да смотри, когда дым вдалеке покажется. Место они выбрали знатное — на невысоком пригорке, прямо напротив реки. Ничего удивительного в том, где они устроились не было: вода и лес — две части единого целого, без которого не мог обойтись ни один человек, занимающийся этим промыслом.              На ходу размышляя, кому принадлежали срубленные деревья, от которых остались одни пеньки, да щепки, Генри спешилась. Привязала Сивку подальше от углежогных куч, источающих едкий аромат медленно тлеющей древесины, от которого слезились глаза и першило горло. Потянулась, разминая затёкшее от долгой скачки тело. Колени ныли, бёдра жгло тупой болью, и даже седалище (как сказал бы Птачек, хотя Генри бы точно выбрала более просторечное слово вроде задницы) ныло так, что хотелось выть.              Генри поймала себя на мысли, что вновь вспоминает слова Птачека. И его наставления. Тот, конечно, больше язвил, чем дельного советовал, но…Но даже из его пустой болтовни можно было выцепить много полезного.              Размявшись, Генри с нарочитой уверенностью зашагала к лагерю. Большая часть углежогов сидела полукругом у костра, хлебая похлёбку и ведя вполголоса разговоры. Ложки мерно стучали о деревянные миски, потрескивали поленья. Двое, стоя на дымящейся куче, следили за процессом возгонки: не давая древесине ни потухнуть, ни вспыхнуть пламенем.              — Доброго дня вам, — звонко поздоровалась Генри, взглядом проследив за любопытным Барбосом. Пёс, по незнанию, сунулся носом в одну из куч, но тут же отпрянул, чихая и фыркая.              Один из углежогов — щетинистый, хмурый, поднялся. Его взгляд задержался на чёрной бригантине и мече, висевшем у неё на поясе.              — Господь в помощь, коль не со злом пришла, — буркнул он, будто имя Господне было последним, о чём стоило беспокоиться в их ситуации. — Что привело тебя к нам?              — Мне нужна ваша помощь, — Генри неловко переступила с пятки на носок, кашлянула, потом выпрямилась и заговорила твёрже: — Я разыскиваю парня по прозвищу Рыжий… Того, что работал в Нойхофе под началом пана Смила. Этим утром там страшная резня случилась. Много людей погибло. Рыжий мог знать что-то о том, что произошло...              Углежог почесал свой огромный нос, пожал плечами.              — Да-а-а, времена нынче страшные, — протянул он, оглядываясь на своих людей. Те тут же поддержали его кивками, да возгласами. — Но ничем помочь я не могу. Ни я, ни другие мужики ни с какими рыжими не знакомы. Так что звиняйте, пани.              Генри поморщилась от непривычного обращения. Исправлять не стала, конечно. Лучше пусть пани считают. Глядишь, нападать побояться — дворян-то, как известно, не так просто убить.              Стараясь соответствовать необычной роли, она приподняла одну бровь, метнув в его сторону недоверчивый взгляд. Понимала ведь, что врёт ведь он. Как пить дать — врёт. Только как вытянуть из него правду?              — Вы уверены? — переспросила она, решив не сдаваться. — В Нойхофе творился самый настоящий ад и, если у нас есть хоть малейший шанс найти тех разбойников, что ответственны за это, нужно этим воспользоваться!              Углежог опустил глаза.              Вздохнул.              — Среди нас нет рыжих, — повторил он негромко. — Но мы не единственные углежоги. Есть ещё. На западе. Попытайте счастья там, пани. Вдруг узнаете что полезное. Только вот знайте — вы не единственные, кто его ищет.              — К вам кто-то подходил? — Генри похолодела.              А что, если они где-то здесь? Вот так свернёшь с дороги в кусты, а там Коротышка сидит, да не один, а со своими псами цепными. Поди отними тогда меч со спущенными штанами-то…              Старший углежог кивнул, не замечая, как побледнела девушка.              — Почитай к полудню трое мужиков прискакали. Всё спрашивали, не видали ли мы рыжих парнишек. Ни я, ни парни мои ничего им не сказали, но, сами понимаете, пани, это иголку в стоге сена найти сложно, а вот человека приметного отыскать, бывает раз плюнуть.              Генри кивнула, даже не сомневаясь — в поисках рыжего будет плутать ещё долго. Хотя перспектива была тоскливой, она всё же склонила голову.              — Благодарю. Храни вас бог.              Вернувшись к кобыле, Генри отпила воды, перекусила мясом и с размокшим хлебом, да двинулась в путь на запад. Туда, где по словам старшего углежога работали его товарищи.              Солнце медленно клонилось к западу, заливая лес тёплым янтарным светом. Генри неспешно вела Сивку по узкой тропе, едва приметной среди вековых дубов и елей. Лес становился гуще, шумнее — повсюду стрекотали кузнечики, в кронах кричали горлицы, под копытами трещали сухие ветки. Тропа вилась, как змея, меж корней и овражков, уводя, но от берега не отводила. Сивка фыркала, вздрагивала от духоты и мошкары. Генри, тоже мучавшаяся от них, отмахивалась куда бодрее.              В её голове то и дело всплывали лица убитых в Нойхофе, залитая кровью земля, плач, запах гари… И лицо Рыжего — смутное, неясное…              Не похож ведь он на злодея.              А если не разбойник, то зачем бежал?              К расселине между холмами близ Тальмберга, где, по рассказам старшего углежога, располагался другой лагерь, Генри прибыла спустя час. долгий час, полный духоты и липкой жары — явным предвестником грозы. Остановившись, она огляделась по сторонам, пытаясь понять туда ли явилась и потянула повод, не давая Сивке сигануть в воду.              — Вредная скотина, — выругалась Генри. — Сколько можно купаться? И так сумка мокрая…              Кобыла фыркнула, не испытывая ни капли раскаяния, но к берегу больше не тянулась.              Обрадоваться этому Генри не успела — послышался резкий свист и в землю, в шаге от копыт, вонзился болт. Резко взвившись на дыбы, Сивка хрипло заржала, сбросила с себя Генри и помчалась вперёд, не разбирая дороги. Тут-то и настал бы Генри бесславный конец, если бы трусливая кобыла не рванула прямо на разбойников. Те как раз решили набрать воды чуть дальше по ручью и заметили девушку куда быстрее, чем она их.              Ничем иным, как чудом Господним это назвать было нельзя: двое стояли слишком близко: один с дубиной, другой с мечом наперевес. Лошадь налетела на них всей своей массой, передние копыта обрушились на грудь одного, сбив его с ног. Второго задела вскользь — но тот неудачно упал и получил задней ногой по черепу, да рухнул в траву.              Генри же, с трудом поднявшись, осталась один на один с арбалетчиком, растерянно уставившимся на павших товарищей. Расправиться с ним оказалось не очень сложно — никакого оружия кроме дальнобойного у него не оказалось, а времени на его перезарядку Генри не дала. Задыхаясь от боли в рёбрах, бросилась вперёд, на ходу вынимая меч из ножен.              От первого замаха он увернулся. Вскинул руки, да попытался ударить её в ответ тем же арбалетом, но не успел. Генри не позволила — замахнулась снова. Ударила по прикрытой одной лишь кожаной курткой плоти, и разбойник свалился на колени, прижимая руку к рассечённой груди. Второй взмах меча — колющий, и он, издав булькающий звук, бессмысленно схватился за живот и упал на спину. Замер.              Подняв свой меч, Генри осторожно подошла к растоптанным людям, убеждаясь в их смерти. Толкнула ногой дубину, удивляясь цвету рукояти — угольно-черному, да попятилась, разглядев второго, чья голова теперь больше походила на сгнившую репу. Большую, лопнувшую репу.              Пытаясь сдержать тошноту, Генри тяжело вздохнула и, внезапно, поняла — толку в этом нет. Воздух поступал в грудь с трудом, а в лёгкие будто всыпали угли. Запаниковав, она задышала резко и часто, пытаясь понять, что с ней творится.              Неужели это из-за падения? Да вроде не так сильно она и ударилась. Упала и упала, с кем не бывает…              Прижав ладони к груди, она почувствовала едва заметное облегчение. Стало немного лучше. Менее болезненнее. Аккуратно присев на траву, Генри осознала, что мир крутится. Плавно так. Медленно. Дышать приходилось неглубоко, коротко, с присвистом и булькающими хрипами, пугающими даже больше, чем уходящая из-под рук трава. Не устояв на коленях, она упала на живот. Уткнулась носом в землю, ловя ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, но надышаться не могла. Каждый вздох раздирал её изнутри. Отдавался в плечах, шее и руках.              Она не знала, сколько пролежала на земле. Может пару мгновений, а может и несколько часов. Очнулась лишь от прикосновения Барбоса, тыкающего в её лицо прохладным носом, да облизывающим её шею. Дышать было всё так же больно, но уже терпимо.              Удивительно, но в округе ничего не изменилось. Солнце по-прежнему светило, разве что сдвинулось к западу, медленно скрываясь за деревьями. Пели птицы, кружились мошки, обрадованные столь неподвижной добычей.              «Интересно, почему они вьются надо мной, а не над трупами?» — мелькнула в голове нелепая мысль.              Повернув голову, Генри обнаружила совсем рядом Сивку — вернувшаяся кобыла невозмутимо щипала траву рядом с берегом, делая вид, что ничего не случилось.              — Сив-ка, — шёпотом позвала её Генри.              Кобыла дёрнула ухом, но головы не подняла.              — Си-ив-ка! — выдохнула Генри громче и тут же пожалела — боль полоснула под рёбрами, будто ножом.              Не став больше вредничать, Сивка двинулась к ней. Медленно. Осторожно переступая копытами. Так, будто понимала, как сила в них скрыта.              Протянув руку, Генри поймала повод, уцепилась за него, как утопающий за бревно и поднялась на ноги. Как забраться на лошадь в такой ситуации она не понимала, но твёрдо знала — пешком до лагеря углежогов она не дойдёт. Собравшись с духом, она крепко схватилась за седло, кое-как взобралась и уселась на кобылу, стараясь не дышать и не шевелиться. Толку в этом было немного – не двигаться сидя верхом попросту невозможно, а без дыхания вовсе долго не протянешь.              Сжав колени, Генри отправила лошадь вперёд. По той дороге, которую выбрала раньше. Даже нашла в себе силы головой повертеть, пытаясь увидеть проклятых углежогов. Нашлись они лишь по чистой случайности — Барбос, утомлённый блужданием, вдруг залаял и рванул вперёд, точно учуял знакомый запах. Пришлось ей идти вслед за ним до тех пор, пока Генри не увидела пеньки деревьев, да гору разрубленных чурок на специально вычищенной земле.              Обрадовавшись, Генри позвала пса, кинув ему остатками мяса, да пошла дальше, вскоре заметив дым, тянущийся над лесом сизыми лентами. Пахло здесь куда крепче — не просто дымом, а гарью и золой. Плотной. Насыщенной. Дерущей горло. Кашлять в такой ситуации было смерти подобно, а потому Генри сдерживалась как могла, то краснее от напряжения, то белея от боли.              Работы в лагере никогда не заканчивались. Днём и ночью углежоги стерегли свои кучи, чтоб не вспыхнул ненароком огонь да не остыл жар прежде срока. Это время не стало исключением. Углежоги заметили её сразу — поди не увидь человека на коне. Хорошо хоть не напали, только опасливо уставились.              — Здравы будьте, — проговорила Генри, подпуская Сивку к краю лагеря и устремляя взгляд на подобравшегося человека. Единственного, кто поднял с земли топор. Выглядел мужчина весьма запоминающе — загорелый, с перевязанной щекой и ухом, он стоял, прислонившись к берёзе, и смотрел на неё нечитаемым взглядом.              — И ты не хворай, — ответил углежог, не сходя с места. — Далеко ли путь держишь?              — Мне сказали, что здесь я смогу найти человека по прозвищу Рыжий. Он может быть свидетелем недавней резни в Нойхофе, — без обиняков пояснила Генри, сползая с Сивки и подходя ближе. Каждый шаг давался ей с трудом, но она не позволяла себе слабости. Не сейчас, когда она была так близко.              — Резня, — протянул мужик, опершись на дерево. — Ага… Слыхали. Слухи дошли. Есть у нас рыжие, врать не буду… Эй, Павел, Витек, а ну подите сюда!              Явившиеся парни оказались близнецами, хоть и щеголяли огненными шевелюрами, нужными Рыжими не были. Но неуловимо походили на него. То ли лицом, то ли манерой держаться — думать Генри было тяжко. Мысли в голове напоминали сонных мух, проснувшихся по весне. Такие же медленные. Неловкие.              — Знаете же, что не о них я говорю, — буркнула она, растирая ноющую шею. — Мне нужно поговорить с Рыжим. Он — единственный человек, что видел тех разбойников, что напали на Нойхов. Без него мы не сможем отыскать этих ублюдков. Неужели вы хотите, чтобы они продолжали бесчинствовать на нашей земле?!              — А ты чьих будешь? — осведомился углежог.              — Меня зовут Генри, — представилась Генри и, немного подумав, добавила: — Из Скалицы я. Нахожусь на службе у пана Рацека Кобылы и пана Гануша из Липы.              — Видно и вправду всё плохо, раз девок болезных на службу принимать стали, — вздохнул углежог. Грустно так вздохнул. Без насмешек. — Но дело это не моё, в конце концов даже девка — человек… Значит Рыжего ты ищешь… А чего панам до крестьян простых?              — Он разбойников видел, а значит — может указать, где их искать, — коротко пояснила Генри.              Близнецы переглянулись, потом глянули на старшего углежога. Поговорив будто без слов, один из них вздохнул. Подошёл ближе, с опаской глядя на Сивку. Генри его понимала — скучающая кобыла явно заинтересовалась его яркими волосами.              — Я знаю, где он прячется, — сообщил парень, хмуря тонкие брови. — Но ты должна пообещать, две вещи: первая, что не сделаешь ему ничего плохого, вторая… За Рыжим охотятся. Уж не знаю кто, но явно не с желанием вознаградить его за службу. Избавься от тех пёсьих выродков, и я скажу тебе, где парень.              Генри молчала, прикусывая губу.              Вряд ли она вообще была способна разобраться с кем-то в таком состоянии, но признаваться в этом углежогам — значит лишиться шанса поговорить с Рыжим…              — Где они? — спросила она наконец.              — Лагерь их тут недалече, — ответил второй близнец. — Прямо в той стороне, откуда ты явилась. Ты даже их увидать могла, они как раз от нас шли пару часов назад. У одного ещё дубина такая интересная, с рукояткой…              — Чёрного цвета? — предположила Генри, припомнив растоптанного Сивкой разбойника.              — Чёрная, чёрная! — кивнул тот. — Неужель видала их?              — Что-то вроде этого… — пробормотала Генри себе под нос и громче продолжила: — Встречалась я с ними. Совсем недавно. Они, как меня увидели, так напали, убить хотели... Но не смогли, как видите.              Старший углежог только хмыкнул:              — Не в обиду будь сказано, но в такое поверить — дело трудное.              Генри фыркнула, но тут же скривилась от боли. Задышала медленно. Спокойно. Да пожала плечами.              — Так отправьте кого-нибудь по той дороге, — она махнула назад. Туда, откуда прискакала. — Пусть убедятся. Я их хоронить не стала, найдёте легко.              Удивительно, но спорить старший не стал. Поручил близнецам проверить и отложил топор. Даже остатки каши предложил. Генри от еды отказалась. Одна мысль об этом заставляла желудок сжаться, а горло — першить. Углежог настаивать не стал. Отошёл, но глаз сводить не перестал. Другие рабочие оказались куда равнодушнее. Или наивнее. Кто-то из них улёгся спать, кто-то попивал вино из бочки – судя по запаху сделанное из сильно забродивших яблок, а кто-то лениво играл в кости.              Прошло немного времени, и близнецы вернулись. Один из них, тот, что был повыше, кивнул старшему, и сказал:              — Всё верно. Лежат. Один с проломленным черепом, второй — с дырой в брюхе. А третий, видно, от кобылы пострадал — копытом в грудь, и внутрь всё ушло...              — Так и знал, что кобылка та не простая, — пробормотал кто-то у костра.              Старший углежог поднял бровь, перевёл взгляд на Генри и, вздохнув, кивнул:              — Ну что ж… Раз враги пали, долг велит слово сдержать. Ванек, веди её к Рыжему.              Парень кивнул и повёл Генри через лесную тропу, извивавшуюся меж густых елей и поросших кустарником склонов. Шли молча. Лишь сухие ветки трещали под ногами, да птицы в листве тревожно свистели. К счастью для Генри, Сивка не шалила, а покорно шла рядом.              Наконец, тропа привела к одинокому дому, укрывшемуся в ложбине между большими деревьями. Крыша его покосилась, дверь держалась на одной петле, но дым из трубы поднимался уверенно.              — Он там, — Ванек махнул рукой. — Только ты… помни, что обещала.              Генри кивнула и шагнула вперёд. У самой двери замерла, набирая воздуха. Сердце билось в висках, боль глухо отдавала в каждом вдохе. Рука легла на рукоять меча — не ради угрозы, но для уверенности, что он всё ещё при ней.              Она постучала. Один раз. Другой. Изнутри не донеслось ни звука. Лишь ветер шелестел где-то в кронах.              — Рыжий? — её голос прозвучал глухо, но настойчиво. — Мне нужно с тобой поговорить.              За дверью что-то скрипнуло, послышались шаги. Сначала неуверенные, будто человек колебался, затем звук задвигаемого засова. Дверь приоткрылась, и в щель выглянул знакомый парень лет двадцати. Медно-рыжая шевелюра свалялась, лицо заросло щетиной, глаза — красные, как от бессонницы или выпивки.              — Господь милосердный, и побегала же я за тобой, — устало усмехнулась Генри.              Рыжий сглотнул, но пятится не стал. Даже дверь открыл пошире, впуская её.              — Ч-что тебе нужно от м-меня? — заикаясь спросил он, не сводя с неё настороженного взгляда.              — Расскажи, что произошло в Нойхофе и где твои дружки, — строго сказала Генри, с трудом опираясь на кривой косяк. Силы уходили, как вода сквозь пальцы, очень хотелось присесть, но в тесной хибаре не было даже скамьи. Хорошо ещё, что пахло терпимо — дымом и свежим сеном. У стены лежала корзинка, заваленная обгрызенными костями. В углу стоял соломенный тюфяк, с серой, много раз латанной простыней. В другом углу висел кривой крест, потемневший от времени.              — Д-дружки? — непонимающе моргнул он. — У мен-ня окроме В-ваника и П-п-павла н-нет никаких д-дружков…              — Я говорю о тех дружках, что были с тобой в Нойхофе, — отрезала Генри. — Кто они? Где мне их найти?              — Не знаю я их! — вспыхнул он, и заикание на миг исчезло. — Клянусь всеми Святыми! Я не имею к ним ничего общего, кроме деревни, где живёт один из тех псин…              С усилием выдохнув, Генри вновь прижала ладонь к рёбрам и завалила Рыжего вопросами. К его чести утаивать всё он перестал и достаточно споро пояснил: мол, есть у них в Ужице один хромой тип, промышляющий тёмными делишками. Именно он и участвовал в нападении на Нойхоф, умудрившись посечь и мирных и тех, кто с ним сначала на одной стороне был. Именно этот хромой и отобрал у него крючок, да и воткнул в брюхо одному из разбойников. Про нападение Рыжий тоже обмолвился. Рассказал, как совершенно случайно проснулся, заметил разбойников, да не сделал ничего — так испугался, а потом уж и поздно оказалось. Лошадей перебили, пану Смилу грудину разворотили, а сами сараи, да конюшни подожгли. Про спор разбойников тоже поведал и Генри, понемногу, но всё же начала понимать, что произошло.              — Ты хорошо поступил, сказав мне всё это, — произнесла она, чувствуя, как отдаётся гулом каждое произнесённое слово. — Спасибо…              Она повернулась, намереваясь выйти наружу и хоть немного отдышаться.              — П-постой! — окликнул её Рыжий. — А как же я?! Что мне т-т-теперь делать?              Генри непонимающе моргнула.              — Те разбойники, что искали тебя, мертвы, — наконец проговорила она, плохо понимая, что парень хочет от неё. — Ты волен делать что хочешь.              — Я хочу вернуться в Н-н-нойхоф, — тут же выпалил парень.              — Так возвращайся, — устало проговорила Генри, не видя в этом проблем или, скорее, не желая их видеть.              — Но… Но как же я могу? Я ж сбежал. Они т-теперь подумают, что я в-виноват… Н-накликал беду или, что ещё хуже, п-привёл их к порогу…              Растерев лоб, Генри пообещала поговорить с пани Зорой и вышла на улицу.              Солнце окончательно скрылось за горизонтом, уступив место яркой луне, что всё же освещала мир хуже своего дневного брата. Подозвав негромким свистом Барбоса, Генри сообразила, что в такой полутьме не выберется из леса самостоятельно и вновь заглянула в дом.              — Рыжий, — позвала она. — Выведи на дорогу, пожалуйста…              Рыжий, судя по лицу, в восторг от этой идеи не пришёл. Видимо, всё ещё боялся разбойников. Или волков. Или волков. Генри, вроде как, слыхала далёкий вой, что принёс с собой прохладный ветерок.              — Д-давай я до лагеря тебя д-доведу, а т-там Павел и Ва-н-нек помогут?              Не став привередничать, Генри согласилась.              * * *              В Нойхоф Генри вернулась далеко за полночь.              Луна, словно устав от скитаний, скрылась за мутным покрывалом туч. Небо сыпало редкий, но настойчивый дождик — как будто процеженный сквозь старое сито. Мерзкий, липкий, он гасил огонь и в факелах, и в светильниках, оставляя мир в полумраке. Капюшона у Генри не было, проклятая бригантина совершенно не грела, а потому стук её зубов вполне мог заглушить цокот лошадиных копыт. И, разумеется, впечатлить патруль.              На подъезде к Нойхофу она как раз встретилась с людьми пана Рацека, осматривающими окрестности. Встреча прошла не очень хорошо — пятеро хорошо вооружённых всадников с алыми шарфами, завязанными на предплечьях, чудом не затоптали ни Барбоса, ни её саму. Ладно хоть разобрались быстро и отпустили с миром, вручив отсыревший факел, да строго наказали найти пана Рацека сразу после приезда в деревню.              Передав Сивку на руки сонному конюху, Генри, дрожа и кляня на чём свет стоит весеннюю сырость, добралась до двора. Найти пана оказалось делом нетрудным — он, вместе с сотником Бернардом, восседал под навесом у господского дома. Там же стояли Рудо и Васек, докладывая: мёртвые наконец были преданы земле. С лошадьми, как поняла Генри, тоже разобрались. По-своему. Не дали им пропасть совсем уж бессмысленно.              Дождавшись окончания беседы, Генри вышла из тени и поклонилась, надеясь, что боль на её лице примут за отвращение от запаха железа, тянущегося с плохо выметенной земли. Поначалу доклад усталой девки мало кого заинтересовал. Бернард и вовсе попытался уйти, даже не надеясь услышать что-то полезное, но был остановлен мрачным взглядом пана. Говорила она ровно, запнувшись лишь однажды — на том месте, где позорно упала с лошади.              — Получается, на Нойхоф напали две шайки разбойников: простые бандиты и куда более опытные наёмники, — завершила она рассказ собственными выводами. — Люди Коротышки отлично понимали, что делают, вторые же… Вторые были не готовы испачкать руки настолько сильно, за что и поплатились. Теперь нужно найти того хромого из Ужиц, думаю, он точно расскажет хоть что-то о своих нанимателях. Но действовать нужно быстро…              Пан Рацек переглянулся с Бернардом и устало растёр переносицу.              — Всё именно так, как мы и думали, Бернард. Именно так…              — Это было ожидаемо, пан, — склонил голову сотник. — Падальщики слетелись на недобитого оленя, желая урвать кусок посочней.              — Если бы только они, — покачал головой Рацек. — Всё это — дело рук весьма неглупого человека. Того, кто понимает, что делает. Делает не за просто так, разумеется. Вот бы узнать, кого именно…              Генри, не понимая и половины того, что обсуждали паны, лишь переводила взгляд с одного на другого, молча мечтая об одном: согреться. Прилечь. Заснуть. Хоть где-то, хоть на соломе.              Вспомнили о ней паны не сразу, лишь спустя час обсуждения и планирования дальнейших действий пан Бернард спохватился, поглядел на прислонившуюся к стене сарая Генри, и прикрикнул на неё: как же, мол, посмела дремать рядом с ними! Ну и отправил отдыхать.              — Как проснёшься — найди меня. Есть у меня для тебя одно задание, — рассеяно приказал Рацек ей вслед.              Генри, позабыв обо всех правилах, даже не обернулась. Лишь промычала что-то утвердительное.              Лежанку нашла с трудом. Весь люд был на ногах: кто с похорон, кто с дороги, кто с дозора. Где-то под навесом продолжала глухо плакать женщина, у костра ругались двое — спорили о чём-то. Генри особо не слушала, всё это её не касалось.              Она поговорила с пани Зорой, передала просьбу Рыжего. Даже сумела уговорить, приняв паренька обратно. Согласившись, усталая и бледная женщина, выдала ей одеяло из рогожки и разрешила устроиться в кладовке, среди вязанок лука и сушёных трав.              Там, прижавшись к тёплому боку Барбоса, Генри наконец заснула.