Часть 1

      С момента прекращения существования Стивена как единого целого прошло уже три земных месяца, двенадцать дней и ровно четыре часа. В переводе на летоисчисление самоцветов это время составляет около шести с половиной циклов.       Когда думаешь об этом со стороны, числа не кажутся столь внушительными. Но проживая их на деле, каждый день ощущается чересчур весомым.       Чувство нужды, сопровождающей его нынешнее существование, не прекращается ни на секунду. Эмоции постоянно кружат бесформенным роем где-то в глубине его камня, насилу сдерживаясь в ожидании неизбежного выброса. Он постоянно чувствует себя до дискомфортного неполноценным и потерянным.       Как и любой прочий самоцвет он был рожден с определенной функцией. Долгом, записанным в самой основе его кода, столь изменившемся после перепрограммирования Розы Кварц предыдущего Розового Алмаза.       Его устраивала эта функция. Ему нравилось ее исполнять. Он был полностью доволен своей ролью.       А теперь он оказался физически неспособен ей служить. И до сих пор не может с этим смириться.       Глубоко, глубоко внутри он бы мог найти забавным то, что это происходит не на Земле, где каждый второй самоцвет находит новый смысл своей жизни, а в Родном Мире, где все подчинено правилам и заранее заданным установкам. Но ему не слишком весело в данный момент времени.       — Мой Алмаз?       Звенящий, мелодичный голос жемчуг вытягивает его из собственных мыслей, внезапно привлекая внимание. Заставляя неспешно отплыть к краю бассейна, где он сейчас находится вместе с Синей. И посмотреть вниз, где на время этого разговора оставались их сопровождающие.       Тонкая и изящная как и любая прочая жемчуг, она одета в розовый топ и того же цвета леггинсы. Бежевые руки крепко сцеплены вместе, аккурат рядом с драгоценным камнем на ее голом животе. Позади, от пояса, вниз каскадом расходится полупрозрачный розовый шлейф. Короткие рыжеватого оттенка волосы обрамляют круглое лицо с привычно заостренным носом. Ее глаза горят постоянной жаждой угодить.       Выдача ему собственной жемчуг была лишь вопросом времени, учитывая его статус и необходимость часто передвигаться по Родному Миру. Личный помощник действительно оказался довольно полезным, даже несмотря на то, что он помнил, как еще будучи целостным не одобрял повсеместное использование этих самоцветов исключительно в роли прислуги.       Но он ведь не собирается злоупотреблять своей властью. И никак не может отказаться от подарка, так что какой смысл жаловаться?       Тем более, он знает, что эта жемчуг нравится его человеческой половине. Тот практически в первый же день их знакомства назвал их подругу, прислугу и няньку в одном лице Корицей, продолжая тенденцию своеобразных прозвищ. И с огромной охотой рассказывает ей об их жизни на Земле каждый раз, когда они встречаются.       Корица не относится к его человеческому близнецу столь же предвзято, как все остальные самоцветы и как казалась, была открыта для дружеских взаимодействий. Этого оказалось достаточно, чтобы и он успокоился, приняв эту жемчуг как лицо, которому можно доверять.       Не полностью, конечно. Она послана Алмазами, а от них всегда ожидается подвох. Но он принял ее, работает с ней и доверяет ей общаться со своей человеческой половиной. Этого достаточно.       — Ваш особый заказ выполнен.       За ее спиной виден неуклюже переминающийся с ноги на ноги маленький самоцвет.       Точно в срок.       — Особый заказ? — Сразу же интересуется Синяя, бросив в его адрес особенно любопытный взгляд.       Но ему не особо хотелось отвечать.       Данный вопрос практически никак не касался Алмазов. Это было сугубо между ним и другим им. С небольшим участием самоцветов, ответственных за музыкальное сопровождение каждого из местных торжеств.       — Я попросил их создать один новый музыкальный инструмент, — он отвечает, конечно. Но исключительно для того, чтобы та не стала докучать ему впоследствии.       Глаза Синей практически тут же вспыхивают радостью. Что не особо удивительно. В своем нынешнем состоянии от него поступает очень мало инициатив.       — Правда? — восхищенно хлопает она в ладони, — К тебе вновь вернулся интерес к музыке, Пинк?       Он не раздражается. Не совсем. В конце концов он действительно Розовый Алмаз. Это не его имя, но определенно его род, фамилия, вид? Нечто вроде того.       Но что-то неприятное каждый раз все равно колет, когда он слышит это обращение. Зная контекст, зная, какое значение за ним стоит. Сразу же хочется поскорее уйти.       — Нет, — отрезает он, даже не удивившись внезапной резкости, прозвучавшей в обычно монотонном голосе. И одним движением перепрыгивает через бортик бассейна.       Темно-розовые балетки опускаются на пол. С его световой формы плотными каплями стекает вода, создавая мокрую лужу на яркой синей плитке. Ему все это безразлично.       Он не заинтересован в том, чтобы действительно играть на чем-либо сейчас. Наверное. Он сам не уверен, чего в последнее время хочет, если честно. Существование вне его человеческого тела делает его по странному потерянным, давая огромную свободу выбора буквально во всем, кроме того, чего он действительно бы сейчас хотел.       Но… в любом случае, этот заказ никак не связан с его потенциальным интересом к музыке.       — Тогда зачем он тебе? — в глазах Алмаза читается легкое замешательство, когда она жестом просит его остановиться.       Он делает это. Смотрит на нее снизу вверх, просчитывая и продумывая. Он знает об их отношении к органическому существу. Знает об их недоверии по отношению к его второй половине, что в данный момент должен спать в его- их личной комнате.       Каждое упоминание его псевдо-близнеца это бросок на удачу, с риском, что терпение алмазов в конце концов закончится и его человеческая половина будет убита, вместе с последним шансом когда-либо вновь стать целым. Или что они все же воплотят в жизнь их планы в отношении него самого, наконец решив, что нянчиться с ним в ожидании невозможного это бесполезное дело. Оба варианта одинаково нежеланные.       — Подарок, — сухо отвечает он, глядя на Синюю с напряженным, ожидающим взглядом. Внимательно следя за ответной реакцией, будто бы в любой момент ожидая крика или удара.       Он намеренно не говорит кому. Он не желает обманывать, но и говорить правду также опасается. Синяя милостивый алмаз, однако ее реакции часто непредсказуемы. И он знает, что метод сокрытия информации не работает, он знает, что это неэффективный способ справиться с ситуацией, но...       Перед его взглядом мелькают ошибки. Его камень постоянно гудит от этого вечного, постоянного ощущения давления. Он пока еще держит все под контролем, но иногда сквозь всю его эффективность и проработанность наружу вылезают небольшие поведенческие дефекты.       Он не может дать им название. Только время от времени анализировать эти ошибки, когда находится в достаточно безопасной среде, для проведения такой процедуры.       Он подозревает, что они могут быть как-то связаны с тем, что он вынужден функционировать отдельно от своей человеческой половины, постоянно находясь в условиях стресса. Но не может избавиться от корня проблемы. Оно проросло слишком глубоко и чтобы решить это ему бы пришлось копаться в собственных файлах памяти, что чревато риском еще больших ошибок. Так что вопрос и дальше будет подвешен в воздухе.       — Подарок? — Удивленный голос Синей заставляет его внезапно вынырнуть обратно в реальность, сразу сосредотачиваясь на разговоре.       На ее лице сначала мелькает радость. Совсем маленькая, тихая мечтательная улыбка. Потом замешательство и...       — Кому?       Вот сейчас она понимает. За все время своего существования он редко инициировал контакт с алмазами самостоятельно. И то, по большей части это всегда были идеи его человеческой половины.       А единственное другое существо на Хоумворлде, о котором он заботится достаточно, чтобы порадовать его подобным образом...       Его фальшиво воссозданное сердце не способно перекачивать кровь. Его легкие на самом деле не фильтруют воздух, чтобы он мог задыхаться. Но он чувствует, как это постоянное давление в глубине его камня вновь усиливается.       Не выдерживая, он резко отводит взгляд. Ничего не говорит, бесстрастно сжимая розовыми пальцами бортик бассейна.       Она тоже некоторое время молчит.       — Пинк…       Давление пальцев на плитке внезапно усиливается, когда он силком проглатывает просящийся вслух протест. Это не будет иметь смысл. Он не в том настроении, чтобы пытаться сейчас заставить их понять. Ему лучше промолчать и проигнорировать это, чем усиливать конфликт. На данный момент.       — Тебе придется когда-нибудь отказаться от него. То, что у тебя с ним было...       Он улавливает изменения в ее голосе, но не может толком их обработать. Хриплые интонации, больше говорящие о ее расстроенном настроении, чем о чем-либо еще. Она не злится.       Но он — абсолютно другая история.       — Он не вредил мне, — Самоцвет намеренно обрывает ее слова, не давая Синей закончить. Нет никакого желания вновь этого слышать.       В комнате вновь нависает тишина. Лишь спустя несколько минут слышится тихий всплеск воды, знаменующий собой конец разговора.       — Иди, Пинк.       Ее голос звучит грустно.       Он уходит, не оглядываясь.

***

      Алмазы всегда смотрят на него с жалостью. Розовый Алмаз вернулся, но он не тот. Их любимая сестра вновь дома, но лишена всего, что некогда делало ее самой собой.       Они отказываются смотреть на него как на него, сколько бы он не умолял, пораженный собственными эмоциями, но физически неспособный их обработать иным способом, чем голосящий, взрывающий все вокруг себя крик. Он сам не уверен, что чувствует по этому поводу.       Это злость? Горечь? Обида? Разочарование? Эмоции слишком сложны и громоздки, чтобы попытаться разобраться в их более тонких оттенках и нюансах. Единственное, что он знает с уверенностью — это то, что эти эмоции есть. И требуют выхода, даже несмотря на постоянно замершее на лице пустое выражение.       Для Алмазов — это признак его дефектности, вызванной долгим сосуществованием с органическим существом. Для него самого — это доказательство его неполноценности и необходимости вновь слиться со своей человеческой половиной.       Он пытается объяснить им это, используя свое ограниченное понимание того, как работает коммуникация. Он уже делал это раньше, опосредованно, когда еще был полноценным гибридом, а не половинкой целого. У него есть воспоминания об этом. Но ему сильно не хватает контекста, что обычно должен подаваться с человеческой стороны.       Раньше он даже не замечал этого. Он просто был Стивеном. Одним полноценным Стивеном. Он даже не понимал, что именно означало быть гибридом.       После разрыва он внезапно осознал, что вся его прошлая жизнь не более чем данные в его банках памяти, а он хорош в реагировании на внешние стимулы и абсолютно ужасен в тех ситуациях, где от него требуется собственная инициатива.       Он не уверен, что это вообще возможно исправить каким-либо иным образом, нежели через слияние со своей второй половиной.       Только алмазы так не думают.       Все зашло настолько далеко, что они уже попытались вмешаться в его код. Белая хотела «излечить» его изнутри, так, как она это умела. Конечно он был против, но в тех обстоятельствах преимущество было не на его стороне. Даже будучи чистым воплощением мощи, он ничего не мог противопоставить сразу трем алмазам, движимых глупой надеждой и твердой уверенностью в том, что они делают это для "ее" же блага.       И они ведь действительно что-то нашли. Остатки. Мусор, оставленный его матерью после прошедшего перепрограммирования. Те сны, что он некогда видел, еще будучи целым. Вещи, определяющие часть его характер со стороны Роуз, а не Грега. Следы карандаша на бумаге, после стертого ластиком рисунка Розового Алмаза.       Когда все закончилось, они оставили его задыхаться от ощущения того, будто само его существо только что очень грубо растормошили, покопались голыми руками в его фальшивых внутренностях и оставили в покое только из чувства какой-то извращенной милости.       Это наверное самое наиболее человечное воспоминание из тех, что он получил, когда резко перестал быть человеком. Поэтому эта сцена проигрывается перед его глазами снова и снова, стоит лишь представить себе очередной необходимый разговор с Белой.       Алмазы после этого получили столь желанную надежду. Он никогда не станет прежним, но он все еще хранит в себе что-то от нее. И если просто дать ему возможность расцвести в знакомой обстановке, если просто держать его рядом и не давать больше поддаваться «плохому» влиянию извне…       Они готовы ждать столько, сколько придется, чтобы он смирился с неизбежным, поддался им и научился существовать самостоятельно. В надежде, что он все равно сможет хоть немного походить на ту, кого они так отчаянно хотят в нем видеть.       В конце концов, что для Алмазов несколько лет ожидания? Практически одно мгновение.       — Ты достал мне укулеле?!       Жаль только, что у него самого нет столько времени.       — Как ты… — голос его второй половины задыхается, где-то между крайним удивлением и благодарностью, когда тот срывается с места, чтобы сжать его в крепких объятьях. - Спасибо! Огромное тебе спасибо!       Он реагирует не сразу. Сначала опускает взгляд, оценивая происходящее. А после неуклюже сжимает обоими руками теплое тело перед собой. Ткань розовой жилетки натягивается под его пальцами и он чувствует, как человеческая половина Стивена дрожит от восторга.       Контакт сопровождается уже привычным жжением, инстинктом, столь же привычным и знакомым, как дыхание для его второй половинки. Но тот обрывает объятья еще до того, как они оба поддадутся желанию и сделают что-то, о чем еще могут пожалеть.       Его человеческий близнец возвращается обратно на диван, настраивать только что полученный инструмент. Большая часть их нынешней мебели во многом имитирует обстановку дома в Бич-Сити и была любезно воссоздана гальками, которые сейчас раскинуты по самым разным углам комнаты. Многие предпочитают скрываться в стенах, но некоторые особо осмелевшие уже начали составлять мальчику компанию, когда его самого нет. И находятся в комнате прямо сейчас, тихо перешептываясь между собой.       Корица тоже находится неподалеку. Как обычно молчалива, когда они проводят время все вместе, втроем. С некоторой долей вежливого интереса наблюдая за тем, что делает его человеческая половинка.       На удивление, выбить один выходной чисто для себя, для них обоих, оказалось не слишком сложно. Алмазы все еще не доверяют ему какую-либо серьезную работу, предпочитая просто держать его рядом и давать время освоиться в своей старой новой роли.       Так что достаточно было просто убедиться заранее, что сегодня никто не захочет его трогать. Ему действительно не хотелось, чтобы день рождения Стивена и обоих его компонентов соответственно, оказался испорчен ненужными проявлениями привязанности Алмазов.       Человек высовывает самый кончик языка, воодушевленно бормоча себе под нос, пока работает со струнами и колышками. А Самоцвет отсиживается на кресле рядом, поддерживая обоими руками колено в чрезвычайно человеческой манере.       В последнее время он сознательно старается перенимать некоторые из повадок своей органической половины. Это придает иллюзию человечности, к которой он так отчаянно стремится с тех пор, как оказался разделен.       Повезло, что рядом есть непосредственный пример для подражания. Не хотелось даже представлять, останься он среди самоцветов в полном одиночестве.       Человек рядом с ним радостно восклицает, когда удовлетворяется результатом. И исполняет несколько первых пробных нот, ведя бледными пальцами по струнам. Ладонь едва-едва перекрывает коллекцию небольших розовых ромбов, украшающих поверхность инструмента.       Предмет в чужих руках чрезвычайно похож на укулеле, но все же не является им. Это грубая, но очень старательная имитация, для которой ему пришлось лично посетить группу самоцветов, занимающихся исполнением музыки на торжественных балах Хоумворлда.       К сожалению, в их культуре никогда не было ничего похожего. Но музыканты сумели уловить основную суть и звучание, что он тщетно пытался передать, имея лишь обрывистые воспоминания о работе инструмента и тонкостях исполняемых на нем мелодий.       Было предложение просто взять специализированный самоцвет, что исполнял бы музыку в любой момент, когда бы ее не пожелали. Но он наотрез отказался от предложения. Помимо того, что это не подходило для подарка, обоим половинкам Стивена не нравилась идея самоцветов-вещей.       Они все еще помнят Ляпис.       — Ооо… — окончательно освоившись, человек делает глубокий вдох и начинает импровизировать, перебирая ноты неспешной, меланхоличной мелодии. Текст, как и заведено у семейства Юниверс, приходит сам. Со временем.       Бормочущие на диване гальки сразу же затихают, прислушиваясь. Сидящая рядом с ним Корица аккуратно подбирает под себя ноги, продолжая молча наблюдать. Розовые полупрозрачные занавески тихо шумят под действием скользящего по Хоумворлду ветра. Маленькие синие цветы, чем-то напоминающие незабудки, мягко покачиваются в своих горшках, рядом с ярко освещенным проемом.       Самоцвет кладет на колено голову и также позволяет себе окунуться в музыку.       В исполнении слышны редкие заминки и ошибки, ставшие следствием той боли, что как он знает, постоянно терпит его человеческий близнец. Иногда голос срывается на легкий хрип и его вторая половинка не стесняется брать небольшие перерывы, оставляя заместо слов одну лишь меланхоличную мелодию.       Она звучит одновременно тихо и громко, отдаваясь эхом в его постоянно гудящем камне. Взывая к чему-то знакомому и близкому.       Ранее ему никогда не хотелось петь. Даже несмотря на то, что интерес к музыке всегда был его частью. Неважно, идет ли речь о первоначальном Розовом Алмазе или о Греге, которого он воспринимает как собственного отца, игнорируя их очевидное отсутствие физической связи сейчас. Он просто не хотел петь в Родном Мире. Постоянные просьбы Синей и ее пусть и вызванные заботой, но столь навязчивые воспоминания о Розовом Алмазе отвращают от этого.       Но сейчас…       Оно взывает к нему.       Гудит в его камне, предлагая присоединиться. Требует наконец дать выход тем эмоциям, что он испытывает буквально постоянно, каждую минуту своего существования, но никак не может выразить их внешне.       В песне происходит очередной перерыв, новое окно, сквозь которое скользит молчаливая песнь нот. Струны неспешно добавляют к музыке новых красок, проходя сквозь тернии непослушных пальцев. А Самоцвет ловит себя на очередном музыкальном порыве и лишь сейчас решается последовать ему, внезапно добавляя к тихой мелодии собственный голос.       Он не открывает глаз и лишь поэтому не видит, как буквально все в комнате вмиг на него уставляются. Удивление на лице его близнеца стремительно меняется яркой улыбкой, когда тот с новой силой начинает вести пальцами по струнам маленького розового укулеле.       А потом они начинают петь дуэтом.       Привычно монотонный, а оттого отдающей легкой неуверенностью голос постепенно меняется по ходу исполнения, пытаясь подстроиться под тембр своей второй половинки и приобретая ранее скрытые интонации. Эмоции тоски, грусти, чувства небывалой потери и надежды, что остается даже спустя месяцы их разлуки, соединяется воедино, выражаясь в одной единственной песне.       Мысленно он замечает, что это очень похоже на слияние.       Все посторонние люди словно бы перестают существовать и тут есть лишь он, его вторая половина и этот некий метафорический Стивен, которого не самом деле нет, но который существует в синхронности их голосов, поющих о желании вновь почувствовать себя полноценными. Который чувствуется в мелодии укулеле, ассоциирующимся с его детством, с его отцом и Землей. Который содержится в их негласном обещании когда-нибудь вновь стать единым целым.       Но когда песня наконец заканчивается, и он открывает глаза…       Они все еще порознь. Со слезами на глазах, дрожащими улыбками на губах и не рискующие сейчас даже прикоснуться друг к другу, потому что это несомненно приведет к слиянию физическому, и никто из них не хочет рисковать. Они знают, что не захотят рассоединяться после.       — С днем рождения нас, — негромко говорит он, даже не замечая, насколько эмоционален его же собственный голос.       — С днем рождения нас, — отвечает его вторая половина, сопливо шмыгая носом.       Укулеле вновь возобновляет свою песню.