Глава 8

Алессио

Мы все еще стоим между рядами книжного магазина, хотя Изабелла, кажется, давно знает, что ищет. Она движется вдоль полки легко, почти бесшумно — как будто дома, а не среди незнакомых книг. И когда ее рука останавливается, я вижу это по тому, как она слегка наклоняет голову, будто слушает книгу, а не просто читает обложку. Она достает том осторожно, двумя руками. Синяя обложка, темнее ночного неба, серебряная надпись — сдержанная, без кричащих деталей. Не подростковая романтика. И слава Богу. — «Океан в конце дороги», — читает она вслух. — Нил Гейман. Я ничего не говорю, жду. Она замечает это и начинает объяснять: — Это не страшилка, если что, — мягко говорит. — Хотя атмосфера там… тревожная. — Там о мальчике, — продолжает, — который возвращается в город своего детства. И… попадает в историю, которую сам забыл. И которая, честно, никогда не была о детях, — пауза. — Это о том, как память лжет. И как мы все делаем вид, что это нормально. Ага. Это уже звучит не как выбор «книжечки для отдыха». Ее взгляд становится серьезнее. — Там никто не спасает мир. Никто не побеждает, — она немного пожимает плечами. — Но в этом есть честность. Она говорит тихо и в то же время уверенно — без попытки произвести впечатление, без лишней скромности. Так говорят люди, которых с детства слушали и которые умеют говорить по существу. — И тебе это нравится? — спрашиваю я. — Да, — улыбается она. — Потому что там есть красота без прикрас. Просто правильные чувства в правильных местах. Я смотрю на нее — и она, совершенно естественно, поправляет пальцем легкую оправу очков. Одно сдержанное движение. Даже не жест — привычка. Оно не делает ее правильной, не делает тихой. Оно, наоборот, делает ее собранной. Интеллектуальной. Человеком, который видит больше, чем говорит. Хотя я и не люблю, когда меня видят. — Почему именно эта? — спрашиваю я. Ее улыбка становится мягче. — Потому что она о тех, кто кажется сильным. Но они просто люди, которые научились держаться. Потому что так нужно, — говорит она и смотрит на меня так внимательно, что я почти чувствую, как ее слова касаются мест, которые я не позволяю никому трогать. — И... мне кажется, ты любишь, когда все логично, — снова пауза. — Но есть истории, которые работают не по правилам. Я хочу сказать что-то острое. Отойти. Воздвигнуть стену. Но она делает что-то, что режет этот импульс пополам: вынимает второй такой же экземпляр. Держит обе книги рядом, ровно, как будто это две части чего-то одного. — Это… для меня, — говорит она тише, но уверенно. — Я хочу читать вместе с тобой. Рядом. То есть… не буквально рядом. Просто одновременно, — она глотает воздух, слегка смущаясь. — Если ты не против. Я должен был бы быть против. Но внутри что-то движется странно легко, словно ответ давно сформировался без меня. — Зачем? — спрашиваю я вместо этого. — Потому что иногда... интересно увидеть мир глазами другого человека, — говорит она. — Особенно, если этот человек думает иначе. Она улыбается немного хитро: — А ты думаешь иначе. Я киваю. Слишком быстро. Слишком просто. Мы подходим к кассе. Она тянется за кошельком — движение вежливое, но не настойчивое. — Я могу... — Нет, — говорю я. Она принимает это без претензий. Просто слегка выдыхает, как человек, который привык, что в его жизни много сильных мужчин, и не делает из этого драмы. Кассир складывает два одинаковых тома в один пакет. И это выглядит так, будто мы купили что-то общее. Не она и я. А мы. Мы выходим на улицу. Воздух прохладнее, чем в магазине. Изабелла стоит напротив меня — с двумя книгами в руках, как будто держит что-то гораздо более важное, чем бумага. Легким движением пальца она поднимает очки выше, и этот жест выглядит так же мягко, как и то, как она только что брала книгу с полки. Как будто это часть ее — естественная, неторопливая, настоящая. И почему-то именно в этой привычке есть что-то, на что хочется смотреть дольше. Дольше, чем стоит. — Можем... читать вместе, — говорит она наконец. Тихо. Как будто боится сказать это слишком прямо. — Просто... когда будем проходить одинаковые главы. Она смотрит на меня не так, как люди, которые ждут согласия, — а как те, кто оставляет выбор мне. Без давления. Без манипуляций. Просто стоит и ждет. — Хорошо, — говорю я. И вижу, как что-то в ее взгляде меняется: становится яснее, теплее. Как будто кто-то тихонько включил свет внутри нее. Она опускает взгляд на пакет с книгами, как будто убеждается, что они все еще здесь, и снова поднимает глаза на меня. В этой маленькой паузе есть что-то красивое — как будто она набирается смелости. Мы идем рядом — медленно, естественно, не думая о темпе. А две одинаковые книги в пакете вдруг кажутся не покупкой, а первой общей тайной, которую мы выбрали, не договариваясь.

Изабелла

Мы выходим из книжного магазина — и город как будто меняет цвет. Свет от витрин становится теплее, вечер медленно затекает между домами, а люди вокруг движутся быстро, словно мы стоим в другом часовом поясе. Я иду впереди на полшага, но чувствую его присутствие рядом. Не навязчивое, не давящее, а ровное. Устойчивое. Как будто он просто решил идти вместе и этого достаточно. — Куда? — спрашивает Алекс. Голос у него спокойный, с той характерной сухой интонацией, которая, почему-то, не отталкивает. — Не знаю, — отвечаю с легкой улыбкой. — Я так всегда хожу. Просто... куда получается. — Хаос, — говорит он. — Но контролируемый, — уточняю, бросая короткий взгляд через плечо. И он едва заметно фыркает. Не смеется, но я слышу: где-то там, внутри, это прозвучало как маленькое согласие. Я веду его по узкой улочке, где бетонные стены пахнут свежим воздухом. Здесь всегда немного тише, особенно вечером. Я люблю этот момент, когда Нью-Йорк на секунду кажется местом, где можно думать. — Это твое место? — спрашивает он, когда я останавливаюсь у едва заметной скамейки. — Одно из них, — говорю я. — Здесь приятно вспоминать, что мир больше, чем твой день. Я сажусь. Он — рядом, не слишком близко, но так, что тепло его присутствия ощущается. — Ты смотришь на мир так, как будто он тебе ничего не должен, — говорит он неожиданно, — но все равно должен быть интересным. Я поворачиваю к нему голову. — Это комплимент? — Это наблюдение. — Тогда я принимаю, — говорю ему. — Наблюдения иногда лучше комплиментов. Он посмотрел на меня так, как будто хотел что-то сказать, но передумал. Я ловлю себя на том, что мне нравятся эти его несказанные фразы. Воздух становится холоднее, и я замечаю, как он слегка сводит плечи. Движение почти незаметное, но... я хорошо читаю мелочи. — Тебе холодно, — говорю я. — Нет. — Лжец. — Просто ветер. — Ветер, который заставляет тебя прятать руки в карманы и смотреть так, будто ты мечтаешь о камине? Он выдыхает — коротко, почти смешно. — Возможно. — Это тоже принимаю. Улыбка едва касается его губ. Микроскопическая, но живая. Я встаю и жестом показываю вперед. — Пойдем, согреемся. Он следует за мной без слов, но с той молчаливой готовностью, которая почему-то не пугает. Мы идем медленно, в том же темпе, в котором и дышать легко. Когда мы поворачиваем за угол, я показываю на знакомую вывеску. — Здесь. Мое любимое место. Кофейня — теплая, деревянная, с большими подоконниками, на которых лежат пледы. Внутри пахнет шоколадом и свежей выпечкой. Это — место, в котором хочется остаться. Бариста поднимает голову, улыбается. — О, вам как всегда? Я едва не стону от неловкости. — Сегодня какао, — говорю я быстро. — А ему? — парень кивает на Алекса. — Американо, — отвечает Алекс сам, и голос у него становится острее-холоднее. Не для меня — для постороннего, который меня узнал. Мы берем напитки и садимся на диванчики у большого подоконника. Здесь тепло, и уютно прятаться в этом углу. Я беру чашку обеими ладонями, подтягивая тепло к себе. Он смотрит. Не так, чтобы это было заметно командой жестов, но... он фиксирует. — Ты всегда так держишь? — спрашивает он. — Это преступление? — Нет. Просто... странная привычка. — У тебя их тоже хватает. — Я не о себе. Я смеюсь тихо — и этот звук почему-то ложится в воздух так мягко, как и свет ламп над нами. Я достаю книгу из пакета. Он — тоже. Две одинаковые обложки. Два экземпляра одного мира. — Давай установим правила, — говорю я. — Правила? — он поднимает бровь. — Да. Чтобы никто не забегал вперед. — Ты же любишь хаос. — Только организованный. На этот раз он точно улыбается. Еле-еле, но я вижу это. — Какие правила? — По две главы в день, — набираюсь смелости, — И не читать дальше, даже если хочеться. — А если прям очень хочется? — Тогда я посмотрю так, что тебе станет стыдно. — Я не боюсь взглядов. — Мой ты еще не видел. Он смотрит на меня дольше, чем нужно. Внимательно. Спокойно. Так, будто действительно планирует увидеть. — Увижу. Я открываю первую главу и читаю вполголоса. И он слушает. Действительно слушает, не делая ироничных замечаний и не изображая напускной интерес. В этой тишине есть что-то приятное, теплое, неожиданное. И я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время не думаю о том, сколько всего вокруг я должна контролировать. Здесь... можно просто сидеть и читать. Рядом с кем-то, кто умеет молчать так, как будто это тоже своеобразный язык. Мы выходим из кафе, и дверь тихо закрывается позади — так, как будто отсекает маленькую теплую комнату, где мы только что сидели рядом. Я на секунду замираю на пороге, вдыхая вечерний воздух, и чувствую: я до сих пор держу в себе его внимание. Такие вещи не проходят мимо. Не с ним. То, как он слушал, положив локоть на стол, немного наклонившись вперед. То, как не перебивал. То, как пальцы касались края книги, как будто он замечал все — и страницы, и меня. Абсурдно, но я помню даже, как он дышал. Тихо. Равномерно. Сосредоточенно. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Ненавязчиво — внутренне. Так, как будто этот вечер оставил маленькую отметку под ребрами. Он идет рядом — спокойно, уверенно, с той своей слегка ленивой походкой, которая меня почему-то успокаивает. Как будто с ним не страшно идти даже по ночному городу. Я делаю вид, что рассматриваю перекресток. Он делает вид, что не смотрит на меня. Мы оба лжем одинаково тихо. — Ты всегда так поздно гуляешь? — спрашивает он. Как бы между прочим, но я слышу интонацию: ему интересно. — Часто, — отвечаю. — Мне нравится вечерний город. Он… честный. Он поднимает бровь — очень знакомым движением. — Честный? — переспрашивает он. И в его глазах появляется тень улыбки, едва заметная. — Интересно слышать это от тебя. — Ну, — я качаю головой, — кто-то умный вчера объяснил мне, что вечером люди перестают притворяться. Он задерживает на мне взгляд. Коротко. Но заметно. Как будто фиксирует: она цитирует меня. — Умный, говоришь? — тихо бросает. — Очень, — отвечаю. — И немного высокомерный. — Ты многое успеваешь замечать, — говорит он в ответ. — Я вообще такая, — смеюсь. — Наблюдательная. Это не специально. — Опасная привычка. — Почему? — Потому что люди не любят, когда их маски срывают. Я улыбаюсь шире. — А ты любишь? — Нет, — говорит он сухо. — Но ты все равно пытаешься. Это звучит резко, но он не злится. Просто констатирует факт. — Ты бы не спросил, если бы тебе было все равно, — говорю я. — Не спросил бы что? — О том, часто ли я гуляю одна. Он ничего не отвечает, но его шаг замедляется на полсекунды. — Так с кем ты обычно проводишь время? — наконец сдается он. — С Валерио и Флавио. Мы... ну, мы как будто родились в одной коробке, — смеюсь я. — Мне с ними просто. Они — свои. — Часто? — Почти всегда. Сама я гуляю редко. Сегодня исключение. — Почему? — Хотелось тишины. И… — я пожимаю плечами. — И потому что мне не страшно. — А страх тут при чем? — Некоторые люди боятся вечернего города. Я — нет. Я выросла с двумя парнями, которые таскали меня на мототрек, когда мне было десять. Это слово — мототрек — заметно меняет его взгляд. — Мототрек? — переспрашивает Алекс. — Ага. Грязь, холодный ветер и мотоциклы, которые весили больше, чем мы сами. Валерио посадил меня впервые без шлема — и я, конечно, упала. А папа вместо того, чтобы ругать, поднял и сказал: «Со скоростью не борются. С ней учатся дышать». — Мудрый отец, — говорит Алекс. — У него коллекция из семи мотоциклов, — улыбаюсь я. — Он называет их своим маленьким зверинцем. Я не вожу сама, честно. Мне больше нравится сидеть сзади — в этом есть... доверие. И драйв. И звук. Звук двигателя — это как металлический пульс. Он слушает это... внимательнее, чем планировал. — У меня Ducati Monster, — говорит Алекс. Я замираю на полшага. — Правда? — Правда. — Черный? — спрашиваю интуитивно. — Черный. Почти матовый. Короткая база, четкая реакция. — Подозрительно похож на тебя, — говорю я. Он смотрит на меня немного дольше, чем позволяет здравый смысл. — А твой любимый? — Harley. И Ducati SuperSport. — Сильный выбор. — Я не делаю слабых, — тихо отвечаю я. И между нами на несколько секунд возникает... что-то. Теплое. Живое. — Ты действительно любишь скорость, — говорит он. — А ты — правду. Даже когда скрываешь ее под сухостью. Алекс на этот раз не отводит взгляд. Мы подходим к подъезду Сары. Фонарь над дверью мерцает, делая все почти кинематографическим. Я останавливаюсь. — Ну… до завтра? — Если ты не передумаешь. — А ты? — Я уже решил. Сердце делает «тук». Несвоевременное, громкое. — До завтра, Алекс. — До завтра, Изабелла, — говорит он. И мое имя в его голосе звучит… опасно приятно. Он делает несколько шагов назад, но глаз не отводит. Наконец оборачивается, проходит не кольцо шагов, а я думаю: «Оглянись». И он оглядывается.