Часть 5

Зловоние от мусорной горы било по острому обонянию Оффендера в разы сильнее, чем мог бы вынести человек. Каждый вдох отдавался в горле горькой кислотой, словно гниль въедалась изнутри. Тошнота подступала волнами, но безликий терпел. Земля, которую он разрыхлял руками и векторами, чтобы вырыть неглубокую могилу, тоже не радовала запахом — она, похоже, давно напиталась разлагающимся мусором, как губка. И всё же, на удивление, выбранный участок казался относительно чистым. Трава, правда, была болезненно-жёлтой, как будто её кто-то поджарил изнутри, но остальное… остальное Офф счёл сносным. Возможно, именно об этом островке «чистоты» и говорил Крис, когда упоминал «лучшее место для смерти». До рассвета оставался час, может, чуть меньше. Монотонное журчание воды сливалось с мерзким зудом жужжащих мух. Они липли к лицу, садились на руки, и, несмотря на отмахивания, продолжали кружиться вокруг безликого. Оффендер обратил внимание на свой собственный вид только тогда, когда яма уже была вырыта — размером как раз с Криса. Весь в грязи, с измазанными землёй руками, Офф на секунду замер, посмотрел на труп рядом и чуть заметно усмехнулся. Повезло, что барыга был не выше метра шестидесяти — если бы был повыше, пришлось бы копать дольше. Машинально отряхиваясь от грязи, Оффендер не задумывался, насколько это в данный момент бесполезно. Земля лишь сильнее размазывалась по одежде и коже, оставляя мутные пятна на ткани и забиваясь под когти. Он махнул рукой на тщетную чистоплотность, ограничившись тем, что вытер ладони о джинсы, — небрежно, но старательно. Выбравшись из ямы, безликий медленно вытянул вектора, и они мягко, почти трепетно, обвили тело Криса. Казалось, он просто спит — сон без шансов на пробуждение. Офф относился к нему не как к безжизненному грузу, а как к ещё живому напарнику, которому просто пора отдохнуть. Сбросить тело вниз было бы проще. Быстрее. Но он не мог — не хотел так. Безликий уже дал Крису больше, чем кто-либо другой за всю его убогую жизнь: могилу в любимом месте и покой. Не оставил в подворотне, не позволил стать очередной крысиной добычей под завывания полицейских сирен. Какой другой монстр сделал бы нечто подобное? Кто из тех, что скрываются в тенях, стал бы мараться землёй ради человека, особенно наркомана, такого как Крис? Но Оффендер вовсе не считал свой поступок благородным. В его голове не мелькало ни тени сомнения, ни пафосной мысли о великодушии. Он просто сделал то, что посчитал правильным. Без оправданий. Когда Крис оказался в земле, Оффендер не стал сразу засыпать яму. Он замедлился, будто не хотел прощаться окончательно. Безликое лицо склонилось над телом, внимательно вглядываясь в черты мёртвого — как будто хотел выжечь их в памяти, оставить в себе навсегда… Через пару дней плоть начнёт разлагаться, мышцы ослабнут, кожа потемнеет, и всё, что делало Криса Крисом, уйдёт. Спустя годы, если повезёт, от него останется только скелет — и то, если могилу не растревожат. А растревожить могут. Кто-нибудь из случайных бродяг или любопытных прохожих. Если кто-то наткнётся на тело, вызовут копов. Начнётся формальное, вялотекущее расследование: походят по району, поспрашивают пару местных, соберут пустые бумаги, ничего не значащие улики, заполнят отчёты. Несколько месяцев притворятся, будто ищут правду, а потом — тишина. Крис станет просто номером на бирке в холодильнике. Морг, да… так люди называют эти свои склады для временного хранения трупов. Его, в конечном итоге, либо скинут в общую яму безымянных, либо сожгут в крематории, оставив прах в пластиковом контейнере с надписью «неустановленный». И то, и другое — не то, что Крис бы хотел. Офф позволил себе наивную надежду, что здесь, у гудящей помойки, среди жухлой травы и заброшенной земли, Криса оставят в покое. Но кто мог знать это ваше переменчивое будущее?.. Вектора быстро закидали землю, прикрывая тело — словно чем быстрее закопать, тем быстрее унять липкое, вязкое чувство внутри. Быстрее скрыть. Быстрее перестать ощущать себя таким ничтожным. Всё было сделано: последнее желание Криса исполнено. Стоя над свежей могилой, Оффендер не знал, чего теперь ждать от самого себя. Облегчение? Разве что тусклое, невнятное, словно отсвет костра на сыром камне. Он переминался с ноги на ногу, внутренне рвясь телепортироваться прочь, но в голове не возникало ни одного чёткого образа, кроме этого островка, обрамлённого зловоньем, и видом на Гудзон. Даже пустота внутри будто обвилась корнями за это место. Не отпускала. Он что-то пробормотал сам себе — скомканное, лишённое смысла. И вдруг резко опустился на землю, рядом с могилой, прижав колени к груди и обхватив их руками. Так одиноко… Противно одиноко. Офф достал пачку сигарет, где оставалось всего два свёртка. Одну взял себе — медленно закурил, затягиваясь с долгим выдохом. Вторую поджёг от той же искры и воткнул в могилу. Для Криса. Пусть будет хотя бы иллюзия того, что встречающийся на горизонте рассвет он проведёт не в полном одиночестве. Сейчас бы, как всегда, Крис хрипло закашлялся от сигаретного дыма, скорчил бы свою мерзко-обаятельную ухмылку, расхохотался и начал нести очередную бредовую чушь — просто чтобы развеять неловкую тишину, не дать им застрять в ней, как в болоте. Оффендер невольно ухмыльнулся. Да, именно так поступил бы Крис. Но расслабиться не удалось… Тело напряглось, как от удара током, и буквально через секунду Офф уже знал — он не один. Он всегда чувствовал это… Подобное присутствие не спутаешь ни с чем. Оно не приближалось — оно нависало. Становилось частью воздуха. Тяжёлой аурой, от которой внутренности сжимались, а под кожей начинала зудеть тревога. — Как ты меня нашёл? — выдохнул Офф, не оборачиваясь, выпуская струю дыма в сторону неба. Ни «привет», ни «давно не виделись»… Ничего. Ни малейшего признака радости от встречи со старшим братом. Слендер не удивился. Он давно перестал ждать от Оффендера вежливости, пусть и дежурной. Они с самого начала существовали как две несовместимые стихии — огонь и лёд, вечная антипатия, в которой родственные узы не значили ничего. — Прокси заметили тебя. — Ха… — хмыкнул Офф, затягиваясь снова. — Гляди-ка, умнеют. Твои шавки уже не просто носятся по лесам, а даже научились наблюдать. Прогресс. Скоро, глядишь, перестанут так быстро дохнуть и будут вести себя чуть лучше, чем просто бешенные животные. Палочник промолчал, но Оффендер и без слов почувствовал на себе это ледяное, выверенное до миллиметра презрение. Оно не требовало слов — излучалось почти физически, как радиация. Ощущалось тяжестью на плечах, щекотало затылок, пробирало до костей. Та самая сдержанная ярость, что всегда тлела в Слендере, пряталась под безупречной маской самообладания, потому что он — на фоне Оффа — должен быть вечным Отцовским примером подражания для младших братьев. — Ну? Сколько времени прошло с нашей последней встречи? — Тридцать семь лет и шесть месяцев. — Ммм, всего-то? — протянул Офф, с притворным разочарованием. — А я-то думал, по меньшей мере пара столетий. Или ты просто так соскучился, что припёрся раньше срока? В голове резко кольнуло — короткий, обжигающий всполох боли, знакомый до отвращения. Оффендер изо всех сил попытался не подать виду, будто бы ничего не почувствовал. Но вот проклятые клыки всё-таки сомкнулись на губе. Тонкая полоска чёрной крови медленно потекла по подбородку. Скривившись от раздражения, он смахнул её тыльной стороной ладони, недовольно зарычав. Чёртова слабость. Даже сейчас не смог выстоять перед ментальным «подзатыльником» старшего. Позорно. — Откуда у великого и ужасного Слендермэна вдруг нашлось время на поиски младшего брата? Разве ты всё своё время не посвящаешь поиску «избранных» жертв? — Офф изогнул пальцы в карикатурные кавычки. — Сколько их там осталось, а? — Две. — Две… не так уж и много для того, чтобы этот мир продолжал жить в спокойствии от Его амбиций. Ты бы поторопился, братец, сто лет подходят к концу. Если наш дорогой, окончательно двинутый на голову агрессивный папаша вырвется из того места, в которое мы все Его заточили, то первым делом Он разберётся с тобой. Всё же это твоя была идея — связать Его между измерениями. Сделать ни живым, ни мёртвым, запертым в вечном скольжении вне времени и формы… Офф усмехнулся криво, почти мрачно, и продолжил, не скрывая злобы: — Ха… м-да… Его брильянтовый сыночек стал четвёртым разочарованием семьи! Наконец-то, ты вошёл в наш клуб «Отцовских неудачников»! Стал по-настоящему с нами, Слендер, а не просто Его тенью… Слендермэн чуть наклонил голову — еле заметно, но в этом простом жесте ощущалось давление. Он ответил почти спокойно, но с железным нажимом: — Тебя это тоже касается, Оффендер, но ты, как всегда, сбежал от ответственности. Очень жаль, что за столько веков ты всё ещё не вырос из детского возраста. Твой инфантилизм… поражает. Ведёшь себя хуже Сплендора. Оффендер резко стиснул зубы, дым вырвался изо рта, как из перегретого двигателя. Он зарычал, не в силах сдержать себя: — Агх, заткнись! Нашёл меня через столько лет для того, чтобы прочитать мне нотации? Спасибо, но я сполна их наслушался от Него! Выкинув сигарету, безликий поднялся на ноги, в развалку подойдя к старшему брату чуть ли не вплотную. Понизив голос до угрожающего шёпота и обнажив острые клыки, Офф бросил: — Какова истинная причина твоего прихода? Никогда не поверю, что ты просто заскучал за мной и решил найти. Так что отвечай, а если нечего сказать, то съеби отсюда… у меня нет настроения терпеть и выслушивать тебя… Сразу же после этих слов он ощутил новую волну боли — привычный ментальный удар. Но на этот раз Офф выстоял. Глубоко вдохнул и отразил нападение, не позволив себе ни шороха, ни жеста. Слендер отступил. Молча убрал ментальное давление, лишь слегка приподняв подбородок — как всегда, безмолвно напоминая о своём старшинстве. И тут, внезапно, прямо в мозг врезался голос: — Зачем ты похоронил человека? Словно что-то сжалось внутри. Офф невольно сглотнул. Один шаг назад — не потому что испугался, а чтобы восстановить дистанцию. Защититься. Замаскировать неловкость, которая просочилась сквозь тщательно выстроенный образ безразличия. Он скрестил руки на груди, как щит, и отвернулся. Захотелось послать Слендера к чёрту и исчезнуть — быстро, яростно, без объяснений, как это делает сам Палочник, когда теряет интерес к разговору и собеседнику. Просто уйти первым. Чтобы не дать почувствовать старшему это отвратительное ощущение превосходства. — Значит, наблюдал за мной… и долго? — С самого начала. — Тх, — Оффендер мысленно закатил глаза, мрачно усмехнувшись. — Одна из твоих дебильных привычек, братец. — Ответь на вопрос. Офф пожал плечами. — Похоронил и похоронил. Какая тебе разница? — Зачем? Это хороший вопрос… Оффендер задумался лишь на миг, и этого хватило, чтобы старший брат уловил слабину. Офф сам не мог до конца сформулировать, зачем сделал это. Какая-то нелогичная часть его просто захотела. И всё. Но оправдываться — это опуститься. Особенно перед Слендером, который любое объяснение воспримет как доказательство слабости. — Потому что захотел. Призрение. Вот, что Слендер испытывал, глядя на непутёвого брата. — С каких пор ты начал закапывать еду? Злость вскипела в груди в одно мгновение, заставляя Оффендера потерять то немногое самообладание, что он пытался держать в себе на протяжении всей беседы. Но она вырвалась, а с ней вырвались белые вектора и слегка вытянулись когти. Кожа на безликом лице натянулась, разрываясь в месте глаз. Фиолетовые огоньки опасно блеснули в сторону Слендера, и Офф приблизился к брату. Вцепиться бы сейчас в этого хладнокровного, надменного тощего ублюдка и разодрать его безликую рожу — хоть что-то вытянуть, хоть намёк на эмоцию. Сбить с него эту вечно непоколебимую маску. Разрушить идеального первенца, стереть его дьявольское спокойствие, показать, что он такой же, как и все они, как и все монстры: неуравновешенный, дикий, безумный. Но в последний момент, когда жажда схватить брата за чёрный пиджак была на грани, Оффендер лишь сомкнул покрепче кулаки, ограничившись резким тоном голоса: — Крис не был едой! — Ты запомнил его имя? Как же это низко. У жертв нет имён. — Крис не был моей жертвой! — Нет? — спросил Слендер ледяным голосом. — Ну и кем он тогда был? Что он для тебя значил, если не мясо и не игрушка? Он замолчал, затем добавил тоном, который едва ли не был издёвкой: — Только не говори, что ты видел в нём нечто большее, чем просто кожаный мешок с костями и органами. «А, может, и видел!» — так и хотелось выкрикнуть, но вместо этого Оффендер лишь беззвучно открыл рот и тут же закрыл. Слова Слендера, колючие, как иглы, пробили глубже, чем хотелось бы признавать. Они заставили Оффа посмотреть на всё трезво. Трезво и жестоко. Без фильтра злости и боли. Крис… кто он был для него на самом деле? Оффендер не стал лицемерить. Не собирался лгать — ни себе, ни брату. В самом начале Крис вызывал у него обычное, равнодушное любопытство. Не более. Был просто жалкой, гниющей личинкой на наркотиках. Безликий делал ставки. Год — максимум, и Крис сдохнет, как и все прочие людишки, что попробовали наркотку и не смогли слезть с неё. Но время шло. А Крис — жил. Упрямо, назло, против всех законов логики и выживания. И это… вызывало уважение. Есть ли рядом с уважением доля привязанности? Может быть. Крис не был ни мясом, ни жертвой, ни другом, ни братом. Он был чем-то другим. Тем, на кого Оффендер, возможно, походил бы… если бы не был монстром. Если бы когда-то родился человеком. Безликий чувствовал с Крисом больше общего, чем со всеми своими тремя братьями вместе взятыми. С Крисом Офф «был собой». Не переживал на счёт поведения, упрёков, стыдливого молчания — всё, что получал от старшего брата и младших. В семьи безликих было не без урода… А в тупиковом переулке уродов было двоя, и это ни хрена не волновало Оффендера. — Ты всё равно не поймёшь, — Офф покачал головой, остывая от вспышки злости. Фиолетовые огоньки потухли, и «глаза» затянула кожа. Когти втянулись до привычного размера. Только вектора Оффендер никак не мог утихомирить, но они всегда жили своей жизнью, так что плевать. — Мы не хороним людей. Это делают только смертные с друг другом. Решил уподобиться им ещё больше? Видимо, слишком тесное общение с людьми и твоё непосредственное проживание рядом с ними так повлияли на тебя. Отец предупреждал об этом, однако я и предположить не мог, что Его слова окажутся настолько правдивыми. Что дальше, Оффендер? Начнёшь полноценно жить людской жизнью не скрывая «лица»? Думаешь, смертные примут тебя?.. — Нет, — резко оборвал Слендермэна Офф. — Я знаю, что такого, как я, никто не примет. И знаешь что? Мне этого и не нужно. Мне нравится быть собой. Быть безликим. Творить с людьми всё, что мне вздумается — ломать их, лепить, рвать. Потому что они — единственное моё и, кстати, твоё, — Оффендер тыкнул пальцем в грудную клетку Палочника, — развлечение. До конца наших. Грёбанных. Бессмертных. Жизней. Был ли безликий в этот момент честен с собой — или просто произносил то, что хотел бы услышать брат — не знал даже сам Оффендер. Он оскалился — широко, нагло, с той самой насмешкой, которая всегда выворачивала Слендеру нервы наружу. — А что до Криса… то он был самым хреновым представителем своей расы, зато самым, что ни на есть настоящим. Он не пытался строить из себя что-то большее, он сам признавал себя ничтожеством. И это мне нравилось в нём больше всего. Разведя руки в стороны, Оффендер обернулся на восходящие солнце. — Не каждый способен признать то, что он тотальная гниль. Ни люди, ни тем более монстры. Ох, тем более монстры! Мы же стоим выше по пищевой цепочке. Мы — гордые, великие, несокрушимые! Ни один из нас не признает, что внутри может быть ничем не лучше тех, кого мы топчем. Не так ли, брат? — Оффендер тихо засмеялся, а после обернулся к неподвижному Слендеру. — А, знаешь, мне кажется, что слабаками как раз являются те, кто не признаёт свои недостатки. Сильным ты становишься тогда, когда признаёшь себя тем ещё дерьмом… так, как это сделал Крис… Безликий опустил взгляд на сигарету в могиле, что вдруг слетела из-за ветра и покатилась куда-то к мусору. — Кем бы мы были без людей? Да все монстры тупо бы сдохли от голода, и мы в том числе, если, конечно, не станем жрать себе подобных… но даже в этом случае всё равно нас ждала бы смерть. Мы зависимы от тех, кого ты и Отец так призирают. Хэх… ну и в каком месте мы стоим выше по пищевой цепочке, а, братишка? Где же различая между нами и ничтожными смертными? Палочник не ответил, и Оффендер этого даже не ждал. Однако само молчание Слендера уже было ответом. Он либо согласен с каждым словом младшего, либо попросту не находит, что возразить. И то, и другое было поражением. А заставить Слендера проиграть — почти подвиг. Таким не хвастаются, таким наслаждаются. Оффендер ощутил, как внутри него разрастается удовлетворение. Он не просто заткнул старшего брата — он выбил из него дар речи. — Если не знаешь, что сказать, то хотя бы ответь, наконец, на блядский вопрос: зачем ты припёрся? Один из чёрных векторов Палочника рассёк воздух и ударил брата по лицу, оставляя на его идеально белой коже красноватый отпечаток. Оффендер зашипел, резко схватившись за щеку: — Какого хера?! — Следи за языком, Оффендер. Твоя речь стала отвратительно-примитивной. Офф осуждающе промолчал, потирая лицо. Красный след уже начал сходить, но это не отменяло некого чувства унижения перед братом. Тем не менее Слендер продолжил говорить спокойно, как ни в чём не бывало: — Сплендор плачет за тобой. — Ч-что?.. Будто земля ушла из-под ног. Что-то внутри резко оборвалось, словно тонкая, едва заметная нить, державшая его на месте. Пустота внутри Оффа, и без того бездонная, в тот миг потемнела, разрослась, проглотила всё, до чего смогла дотянуться. — Он… тоскует по тебе. Спрашивал меня, когда ты вернёшься. — Я ведь говорил ему, что плачут только слабаки, — выдохнул Оффендер, поёживаясь, будто внезапно стало холодно. Перед мысленным взором возникло лицо младшего брата — вечно улыбающееся, полное наивной радости и света, которого в их мрачной семейке было всегда в дефиците. Представить его в слезах… было неправильно. Почти отвратительно. Нет, хуже — болезненно. Тягучая, жгучая боль поселилась где-то в груди, и чем дольше безликий думал об этом, тем сильнее она давила. Такая боль, от которой хочется свернуться калачиком и исчезнуть. Или, как бы глупо это ни звучало… тоже заплакать. — Трендер также интересовался тобой. — Наш очкарик? Да ну, в жизни не поверю! — Оффендер ухмыльнулся. — Когда я уходил, ему было плевать. — Ошибаешься, — спокойно возразил Слендер. — Если бы ему действительно было всё равно, он бы вряд ли стал ухаживать за твоим садом. — Это шутка, да? — фыркнул Офф, но тут же добавил с ленцой: — Ах да, твоё чувство юмора сдохло ещё до твоего рождения… Никогда бы не подумал, что Трендер возьмётся за мой сад. Я скорее ожидал, что к моему возвращению он к чертям завянет. Максимум, что останется — пара одиноких сорняков. — Я хотел избавиться от твоих цветов, но Трендер переубедил меня. Сказал, что они разбавляют унылую серость нашего дома. Может быть, он прав. На губах Оффендера появилась искренняя, почти тёплая улыбка. Слендер не тот, кто легко признаёт чьи-то слова. Даже сейчас его непоколебимая гордость не позволила прямо сказать, что он ценит что-то, сделанное младшим братом. Возможно, Палочник преувеличил, когда сказал, что уничтожит все розы. Он бы оставил красные и чёрные. Любимые цвета… — Значит, мелкие всё-таки скучают? — переспросил Оффендер, стараясь не показать, как сильно его тронули эти слова. Глубоко внутри он почувствовал тёплую, едва уловимую эмоцию — что-то, очень похожее на радость. — А как же старшенький? Ты, Сленди, скучал по мне? Слендера передёрнуло. Эта приторная интерпретация его имени всегда вымораживала безликого. Подобную фамильярность он позволял только Сплендору — и то только потому, что он младший в семье. Обычно Слендермэн пресекал такие вещи, но сейчас… у него нет желания спорить. Следующие слова, будто сказанные вскользь, удивили Оффендера ещё больше: — Без тебя в доме стало слишком… тихо. — Ого! И это говорит тот самый любитель тишины и спокойствия? — Тишина и спокойствие хороши в меру. Когда их слишком много — они становятся пыткой. — Агх, ну мог бы уже просто сказать: «Я скучал по тебе, брат». Зачем каждый раз заворачивать семейную привязанность в сложносочинённые аллегории и недофилософию? — Офф лениво покрутил пальцами в воздухе, будто размешивал густой воздух вокруг. — А если я не захочу возвращаться? — Это твоё право. Я отыскал тебя по просьбе Сплендора и Трендера. Свой долг, как старшего брата, я выполнил. Всё остальное — на твоё усмотрение. Слендер ненадолго замолчал, отворачиваясь. А потом добавил: — Сплендор испёк торт к твоему возвращению. По тому самому человеческому рецепту, которому ты его учил. — Он… хэх… он не умеет готовить. Сколько бы времени я его не учил, все творения Спленди — отрава, что для нас, что для людей, — сказал Офф и выдохнул. Трудно было не представить счастливое лицо Сплендора перепачканное глазурью и шоколадом. Подобное вызывало лишь одну улыбку у Оффендера. — Ладно, убедил! Я вернусь, но не могу обещать, что надолго. Всё же… вольная жизнь пришлась мне по душе! Палочник протянул руку — прямая, молчаливая возможность уйти вместе. Без лишних слов, без уговоров. По-своему — это была забота. — Не будем терять времени. Офф кивнул и сделал шаг вперёд. Прежде чем взять брата за руку, безликий обернулся на могилу Криса. — Идём. Здесь меня больше ничего не держит. На миг в голосе промелькнуло что-то болезненное, глубоко личное, от чего даже маска бравады дала трещину. Оффендер медленно выдохнул, будто сбрасывая с плеч лишний груз, и быстро схватил Слендера за кисть. Безликие исчезли без следа. С рассветом в небе раздались пронзительные крики чаек. Они носились над прибрежными свалками у Гудзона, скользили в грязном утреннем воздухе, взмывали над горами отбросов — среди которых можно было найти всё: объедки, поломанные игрушки, развалившеюся мебель… Здесь, на границе воды и тлена, время как будто застревало, но не останавливалось. Несмотря на разложение и вонь, несмотря на тишину заброшенности, каждое утро сюда снова приходил свет. Луч солнца осветил мусорную гору, коснулся воды, заставив её заискриться брильянтами, и дотронулся до свежевырытой могилы… Жизнь продолжается. Над гнилью восходит новый день.