Эпилог

      Пять лет спустя…       Нью-Йорк встретил меня холодным ветром с Гудзона и вечным гулом такси. Я сидела у окна своей маленькой квартиры в Бруклине и смотрела, как зажигаются огни над городом. Достаточно высоко, чтобы чувствовать себя оторванной от земли. Достаточно близко, чтобы слышать, как живёт этот бесконечный муравейник. Мне здесь нравилось. Никогда не понимала, почему Каллены выбирают маленькие городки, в большом затеряться гораздо проще, слиться с толпой, притвориться человеком.       Притворяться человеком оказалось не так уж сложно. Быть человеком труднее.       Я научилась щуриться на свет уличных фонарей, хотя он больше не слепил. Научилась дышать чаще, чем нужно, чтобы казаться запыхавшейся после быстрого шага. Научилась покупать продукты, которые никогда не съедала, а относила в благотворительные фонды для бездомных, и улыбаться соседям, которые видели во мне просто тихую соседку.       Уже три года я работала в архиве. Моё убежище. Комната в подвале университетской библиотеки, где пахло пылью и вековой бумагой. Я приходила туда каждое утро, надевала очки в тонкой оправе и проводила часы, сортируя старые документы. Коллеги считали меня странной, но безобидной. Идеальное прикрытие.       Работа давала мне ритм, которого требовала моя новая жизнь. Подъём в семь, метро, восемь часов в тишине архивных стеллажей, возвращение в сумерках. Иногда я задерживалась допоздна, и тогда весь город внизу казался россыпью драгоценных камней, которые я могла разглядывать часами.       Все эти пять лет я была одна. И это был мой осознанный выбор.       Иногда мы встречались с Калленами. Это случалось нечасто. Мы словно договаривались о встрече разведённых супругов: вежливо, но отстранённо.       Эдвард помог мне в первые дни с документами, он чувствовал себя виноватым передо мной. Социальное страхование, водительские права, банковские счета и новое имя. Изабелла Хиггинботэм.       Розали с Эмметом появлялись чаще остальных. Им нравилось проводить время вдвоем, встреча со мной была лишь предлогом. Эммет рассказывал о том, как они путешествуют, Розали иногда вставляла свои язвительные замечания. Но никто из них не лез ко мне в душу, и я была им благодарна.       Я знала, почему они приезжали. Чувствовала это по их взглядам, когда они думали, что я их не вижу. Эммет, смеясь, внезапно замолкал и пристально смотрел мне в глаза, проверяя, не поменялся ли их цвет. Розали, сидя в кресле, наблюдала за каждым моим движением, словно готовая вскочить в любой момент.       Они ждали, все ждали, что я сорвусь. Что голод возьмёт верх и я порешу половину Нью-Йорка. Но я держалась каждый день, держа голод и внутреннего монстра в узде. За пять лет я не оступилась ни разу.       Периодически Карлайл и Эсми приглашали присоединиться к ним, но я вежливо отказывалась. Мы все знали, что я не приеду. Что дом, в котором я когда-то мечтала жить, теперь был чужим, и я тоже. И всё же я была благодарна им за участие.       Все эти годы я вела тихую, почти счастливую жизнь. Ходила на работу, смотрела на огни Нью-Йорка и думала: может, это и есть моя вечность.       Телефон лежал на столе, и я смотрела на него, зная, что там хранится целая жизнь, которую я потеряла. Соцсети. Единственная ниточка, связывающая меня с прошлым.       Я открыла ленту. Это был ежедневный ритуал.       Первой была Сью и Леа с Сэтом, который к этому времени сам стал отцом. Новое фото — маленькая девочка в розовом платье, с тёмными кудряшками и серьёзными глазами. Она сидела на руках у Чарли, а отец улыбался так, как никогда прежде. Снимок был подписан: «Изабелла. Четыре года».       Изабелла.       Они назвали её в мою честь или в память обо мне. Для них я была мертва. Авария на трассе Сиэтла, похороны, могила под старым клёном, которую я никогда не увижу. Я знала, как Чарли горевал, а потом появилась она. Маленькая, светлая девочка с моим именем.       Я провела пальцем по экрану, чувствуя, как в груди разливается что-то тяжёлое, но не болезненное. Боль притупилась за пять лет, но никогда не исчезла полностью и не исчезнет никогда.       Я пролистала ленту дальше. Вот Чарли с Джереми на рыбалке. Мальчик серьёзно смотрит на поплавок, копируя отцовскую сосредоточенность. Вот Сью печёт пирог, а Изабелла сидит на столешнице, свесив ноги. Вот они все вместе на Рождество: Чарли, Сью, маленькая Белла, Джереми, который достаточно высокий для своего возраста. Я следила за каждым его шагом по фотографиям, которые выкладывала Сью. Рядом Сэт с молодой женой и новорожденным сыном, Леа. И Джейкоб с девушкой.       Нажала на другой профиль. Майк.       Его сыну было почти пять лет. Крепкий светловолосый мальчик с отцовской улыбкой и голубыми глазами матери. Майк выкладывал фото редко. Чаще всего это делала Джессика, когда я навещала их в Форксе или забирала с собой в Калифорнию.       Я часто думала, помнит ли он меня. Иногда мне казалось, что да. А иногда я надеялась, что забыл. Что его новая жизнь, его сын, его тихое счастье стёрли меня из памяти.       Закрыла его профиль и открыла следующий.       Сэт стоял на крыльце своего дома, обнимая жену — невысокую темноволосую девушку, которую я видела лишь пару раз в Форксе перед аварией. Они поженились через несколько месяцев после аварии. Свадебные фото были выложены в открытом доступе, и я разглядывала их с той же жадностью, с какой когда-то читала книги. Сэт в костюме, счастливый, немного смущённый. Его мать плачет в уголке. Джейкоб, шафер, серьёзный и собранный.       Джейкоб. Я не следила за ним специально. Не могла. Слишком много боли, слишком много несказанного. Но иногда, когда ветер дул с запада, я надеялась, что он простил меня.       Рене вышла замуж в третий раз и, кажется, наконец успокоилась. Они с новым мужем много путешествуют.       Джессика. Её профиль был пёстрым, деловым, полным хэштегов и селфи на фоне небоскрёбов. Калифорния приняла её, дала то, что она искала. Она вела собственную колонку в модном журнале, ездила по миру, фотографировалась со знаменитостями. Иногда в её ленте появлялась маленькая сын, которую Джессика показывала редко, но я знала, что она любит его. Я смотрела на её успех со странной смесью гордости и зависти.       Я отложила телефон. В окне отражалось моё лицо — спокойное лицо. Та же Белла, но не та.       В квартире было тихо. Слишком тихо для Нью-Йорка, но я привыкла. Никто не ждал меня дома. Только я и этот город, который никогда не спит.       Иногда я думала о Джаспере. Мне хотелось увидеть его снова, но я была не готова. Мне нужно было прожить своё одиночество. Всегда кто-то, кто заполнял пустоту. И только сейчас, в этой тишине, я начала слышать себя.       Я встала и подошла к окну. Город внизу жил своей жизнью. Где-то там, в Бруклине, спали люди, которые завтра проснутся, пойдут на работу, будут любить, ссориться, стареть. А я останусь здесь навсегда.       Взяв телефон, последний раз пролистала ленту. Вот Чарли ведёт маленькую Изабеллу в школу. Вот Джереми с удочкой на озере. Вот Майк, который не подписывает свои фотографии, но я знаю каждую. Вот Сэт, смеющийся на свадьбе. Вот Джессика, поднимающая бокал на презентации своей книги.       Они живут, помнят меня, но их жизнь идёт дальше, как и моя.       Выключив телефон, убрала его в ящик стола, зная, что повторится снова. Я не умела прощаться. Но на сегодня хватит.       Я надела пальто, спустилась вниз и вышла на ночную улицу. Нью-Йорк дышал, гудел, жил. Я шла по Бруклинскому мосту, смотрела на огни Манхэттена и чувствовала, как ветер треплет мои волосы. Я была одна, и это было не страшно.

***

      В тот вечер я не ждала никого, коротая время за чтением. Звонок в дверь разорвал тишину. Я знала, кто это, ещё до того, как открыла. Розали.       Она стояла на пороге — высокая, золотоволосая, воплощение вечной, недосягаемой красоты. За пять лет мы научились относиться друг к другу без напряжения. Мы не были подругами в привычном смысле слова, но стали теми, кто понимает друг друга без лишних слов.       — Ты опять одна, — сказала она, входя, и это был не вопрос.       — Как обычно, — ответила я, закрывая дверь.       — Это уже смахивает на патологию, Свон. Ты хоть разговаривать не разучилась, сидя в своем архиве?       — Значение разговоров преувеличивают слишком сильно.       Она прошла в гостиную и огляделась, словно надеялась застать у меня каждый раз какого-то неожиданного любовника. Я усмехнулась.       — Зачем ты приехала? — спросила я, садясь на диван напротив нее.       Розали села в кресло и без предисловий произнесла:       — Элис и Генри разыскивают его мать, — сказала она. — Элис уверена, что та вампир. Они сейчас в Нью-Йорке.       В комнате стало тише, чем обычно. Даже Нью-Йорк за окном, казалось, затаил дыхание.       — Его мать? — переспросила я.       — У нее было видение их встречи, но Элис не видела точное местоположение. Она даже не уверена, что мать Генри в США. Следы привели их в Нью-Йорк.       Я смотрела на Розали, и в голове проносились обрывки разговоров, которые я слышала когда-то от Генри. Он почти не говорил о матери, только однажды упомянул, что она пропала и ее тело не нашли.       — Зачем ему это? — спросила я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Ему было десять, когда она пропала.       — Это все еще его мать. Элис говорит, что он в последнее время стал спокойнее, но внутри него что-то… не догорело. Какая-то человеческая боль, которую не смыл яд. Первое время ему было трудно справиться с жаждой, а ей с ним. Они в прошлом месяце навещали нас. Выглядят счастливыми. В отличие от тебя, Свон. Сколько можно культивировать свое одиночество? Ты становишься хуже Эдварда.       Я молчала. Мне нечем было крыть.       — И ты здесь, чтобы сказать мне это? — спросила я. — Зачем?       Розали посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.       — Элис все еще хочет твоего прощения. Она не говорит этого прямо, но каждый раз она спрашивает о тебе. Она все еще надеется, что вы с Джаспером сойдетесь. Это глупо, прошло пять лет. Белла, он тебя любит, а ты его… Я не понимаю, сколько тебе нужно времени.       Я встала, подошла к окну. Город внизу казался игрушечным. Маленькие огоньки, маленькие жизни, маленькие трагедии. Моя собственная боль казалась такой же маленькой отсюда.       — Я не простила её, — сказала я, и слова дались тяжело, хотя я думала их тысячи раз. — Может быть, никогда не прощу, но рада, что они с Генри счастливы.       — Она любит его, — тихо сказала Розали.       — Я знаю, — я повернулась к ней. — И, наверное, поэтому не могу её ненавидеть. Я понимаю, как это — любить настолько, что весь мир словно сужается до одного человека. Однако не могу и простить.       Мы замолчали. Розали смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Я смотрела на неё и думала о том, как странно мы встретились. Она, которая когда-то ненавидела меня за то, что я человек. А теперь она приезжала ко мне в Нью-Йорк и рассказывала о делах семьи, от которой я отгородилась стеной.       Розали кивнула, и я увидела в её глазах что-то похожее на понимание.       — Джаспер сейчас в Коннектикуте, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, будто она сообщала погоду. — С Питером и Шарлоттой. Они там уже несколько месяцев. Если ты захочешь… — она замолчала, подбирая слова, — если захочешь, ты сможешь его найти. Это ведь не так далеко.       В груди, там, где когда-то билось человеческое сердце, что-то дрогнуло. Джаспер ушёл, а я не пыталась его вернуть.       — Зачем ты мне это говоришь? — спросила я глухим, почти чужим голосом.       — Потому что он не вернётся, если ты не позовёшь, — ответила Розали. — Ты же знаешь его. Он дал тебе свободу, и буден верен слову до конца. И на твоем месте, Свон, я бы уже начала выбирать платье для вашего свидания.       Я не могла быть с ним. Не после всего. Не после того, как выбрала не его.       — Не знаю, хочу ли я его найти, — сказала я, и это было правдой. — Я выбрала не его, и мы оба всегда будем помнить об этом.       Розали смотрела на меня, и в её взгляде не было осуждения, хотя она явно не понимала моего упрямства.       — Розали, — позвала я, когда она уже шагнула за порог, поняв что с разговорами на сегодня покончено.       Она обернулась, застыв на пороге.       — Спасибо, — сказала я. — За то, что приехала.       Блондинка улыбнулась, покачав головой. Дверь закрылась, и я осталась одна в прихожей, глядя на пустой коридор.       Я вернулась в гостиную, села на диван, взяла телефон. Экран засветился, и я смотрела на него, не открывая ни одного приложения. Я могла вернуть его. Один звонок, одно сообщение, и он приедет. Я знала это. Джаспер всегда приезжал, когда я звала. Но я не была готова. Не сегодня.       Я ещё долго сидела, глядя на светящийся экран.       Пальцы лежали на телефоне, но не двигались. Мысль и действие словно разделила невидимая преграда. Я сама создала эту стену за годы.       Не сегодня. Я почти произнесла это вслух. И вдруг замерла. А почему, собственно, не сегодня? Что изменится завтра? Или через неделю? Или ещё через пять лет, которые я так мастерски пряталась от всего и от него в том числе? Ничего не изменится. Кроме того, что я снова выберу ничего не делать.       Я резко встала. Движение получилось слишком быстрым, ваза на столике дрогнула, но я даже не посмотрела в её сторону. Внутри что-то щёлкнуло.       — Хватит, — сказала я.       Я подошла к шкафу и распахнула дверцы. Платья висели ровным рядом, большинство из них я даже ни разу не надела. Я провела рукой по ткани, чувствуя гладкость материала.       Остановившись на тёмно-синем атласном платье, я накинула кардиган из тонкого трикотажа. Повертелась перед зеркалом, осталась довольна собой. Да, что толку, если ты хороша в любое время суток. Ни тебе следов усталости или недосыпа. В жизни вампира были свои несомненные плюсы.       Телефон я всё-таки взяла. Открыла сообщения и нашла его имя. Палец завис над экраном, но сообщение я набрала все же не ему. А потом вышла из квартиры, не оглядываясь. Ночь встретила меня холодом и огнями.       Коннектикут.       Я почувствовала направление так же ясно, как чувствовала запах крови. И в этот раз я не сопротивлялась.

***

      Бар в Коннектикуте был маленьким, тёмным, почти пустым. Я сидела в дальнем углу, за столиком у окна, и смотрела, как за стеклом кружатся редкие снежинки. На столе передо мной стоял стакан янтарного виски. Я отпивала его мелкими глотками, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. Но в голове было ясно.       Он пришёл через двадцать минут. Я услышала его запах за секунду до того, как дверь открылась. Джаспер остановился на пороге, оглядывая полупустой зал, и когда его взгляд нашёл меня, в его глазах на секунду мелькнуло удивление.       Джаспер подошёл медленно, будто боялся, что я могу сбежать. Сел напротив, и я почувствовала, как его знакомый запах окутывает меня. Золотистые глаза скользнули по моему лицу, по стакану в моей руке, и я увидела, как дрогнули его брови.       — Ты пьёшь? — спросил он, и в его голосе было удивление.       — Пью, — я покачала головой, ставя стакан на стол. — Редкостная гадость, но мне нравится.       Он засмеялся, и на секунду между нами повисла тишина.       — Я думал, ты не приедешь, — сказал Джаспер.       — Я тоже так думала, — ответила я.       Джаспер Хейл был здесь. Я помнила каждую черточку его лица, каждый шрам и морщинку. Его руки, голос — всё это было запечатлено в моей памяти навечно. И только сейчас я поняла, как сильно скучала по нему все эти пять лет.       — Я готова заключить сделку, — сказала я, и мои слова упали в тишину, как камень в воду.       Он замер. Я видела, как его пальцы, лежащие на столе, напряглись, как изменилось его лицо — от спокойного к чему-то более острому, более живому.       — Какую сделку? — спросил он с любопытством в голосе.       Я усмехнулась, чувствуя, как внутри поднимается что-то давно забытое, дерзкое.       — Очень длинную, — сказала я. — Длинною в вечность.       Мужчина смотрел на меня пристально, и я заметила, как его золотые глаза вспыхнули тем самым светом надежды, который я видела лишь несколько раз.       — И какова цена? — спросил Хейл, приподняв бровь.       Я рассмеялась так легко, как не смеялась, наверное, со времён Форкса.       — Любовь, — сказала я. — Вся, что у нас есть, без остатка.       Он ничего не ответил, и я увидела, как мои слова оседают в его сознании, будто семена, брошенные в иссохшую землю. Я замерла в ожидании, дадут ли они там всходы.       — И больше ты никогда не будешь мне врать, — добавила я, голос стал серьёзным. — Не будешь недоговаривать, манипулировать мной и слушать глупых советов. Ты обещаешь?       Джаспер встал. Я смотрела, как он обходит стол, как садится рядом, так близко, что я чувствовала его дыхание, его напряжение. Рука накрыла мою и тихонько её сжала.       — Обещаю, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Я обещаю быть рядом, сколько ты захочешь. Вечность, если ты согласна.       — Тогда сделка заключена, — сказала я, потянувшись к нему почти не дыша, и наши губы встретились спустя столько лет. Хотя, что такое пять лет, если ты не умрешь никогда. Его тело больше не казалось мне холодным, наверное, оттого, что мы теперь были одной температуры. Я закрыла глаза, позволяя этому мгновению растянуться, стать чем-то большим, чем просто прикосновение.       Мир вокруг словно растворился, остались только его дыхание, его губы и чувство, что между нами сейчас происходит нечто, что куда честнее любых слов.       — Белла, — прошептал он. — Я люблю тебя. С первого дня и до последнего.       — Я тоже, — прошептала я. — Я тоже люблю тебя. Мне просто нужно было пережить всё случившееся.       — Мне жаль, что ты умерла, что не получила будущее, которое желала…       Я приложила палец к его губам, заставив замолчать. Не стоит бередить рану, которая всегда будет болеть. Джаспер снова поцеловал меня, и я прильнула к нему всем телом, неожиданно ощущая себя живой по-настоящему.       — Ты на вкус совсем как этот отвратительный виски, — засмеялся он куда-то в мои волосы.       — Не будь занудой. У вампиров не бывает алкоголизма, — отмахнулась я, прижалась к нему сильнее.       — Думаешь, стоит заказать тебе еще?       — Думаю, стоит поехать к тебе… Ты же заплатил.       Джаспер рассмеялся, помогая мне встать. За окном тихо кружился снег, и крошечный бар в Коннектикуте словно вымер. Мы держась за руки, и впервые за долгие годы я чувствовала покой и любовь.