Часть 1, или Как усыпить того, кто не спит

Тишину разрывает смех. Лили вздрагивает на верхней площадке. Внизу хлопает дверь, потом раздается крик Джеймса: — Лили, беги! Бери Гарри и… Голос обрывается. Лили замирает. Холодок пробегает по спине. В ушах стоит звон, заглушающий всё остальное. Сердце колотится где-то в горле, мешая сделать вдох. — Джеймс? — выдыхает она, но в ответ — тишина. Ничего. Только скрип ступеней. Медленный, тяжелый. Кто-то поднимается наверх, не скрываясь. «Бежать? Сражаться?» — мысль мелькает и гаснет. Бежать некуда. Лили отступает к двери детской. Пальцы находят ручку, холодную, гладкую. Она открывает дверь. Гарри спит Его ровное дыхание кажется сейчас самым нелепым звуком на свете. В коридоре появляется тень. Высокая, худая. Слишком худая для живого существа. Её пальцы сжимают палочку, но она уже знает: это не спасёт. Руки дрожат, но она не опускает их. Она делает шаг вперёд. Руки раскинуты, как крылья. Но защищают ли они Гарри или готовятся к падению? Он входит в комнату. Не возникает из воздуха, не материализуется — просто переступает порог, заполняя собой всё пространство. Его лицо бледно, почти прозрачно в полумраке. Красные глаза смотрят на неё без эмоций. Без ненависти. Пусто. Его взгляд скользит по её лицу, останавливаясь на дрожащей нижней губе. Он улыбается. И тут — из-за его ног — вываливается Том. Рыжий, ленивый, вечно спящий комок шерсти, который Лили подобрала ещё в Хогвартсе. Кот смотрит на неё, потом на высокую фигуру в дверях, медленно зевает (так, что видны все его мелкие зубы и розовый язык, похожий на дешёвую жвачку) и, не спеша, трётся о ногу Волдеморта, будто тот — просто ещё один гость в доме. Лили застывает. Даже Волдеморт на секунду переводит взгляд на кота. В его глазах мелькает что-то… почти человеческое? Раздражение? Неловкость от того, что его величие было проигнорировано пушистым существом весом в семь фунтов? Но Том уже уходит, лениво виляя хвостом, будто мир не рухнул, а просто стал слегка неудобным. На мгновение этот абсурдный момент как будто разряжает ужас. Лили почти чувствует, как уголки её губ непроизвольно дёргаются вверх. Но затем воздух снова сгущается, становится тяжёлым. Кот исчез, а перед ней по-прежнему стоит Волдеморт. Она опускается на колени. Спина остаётся прямой. Её голос должен звучать чётко, как в тех спорах со слизеринцами, где каждое слово било точнее заклинания. Но теперь вместо учебной аудитории — детская, а её оппонент — сама Смерть в облике человека. — Пожалуйста, — её губы шевелятся, но язык кажется ватным — слова приходится выталкивать наружу усилием воли, — не убивай моего сына. Он всего лишь ребёнок. Ты — величайший волшебник нашего времени. Ты можешь убить его в любой момент времени. Я не прошу милости жизни, я прошу милости времени. Волдеморт наклоняет голову. Его рот приоткрывается, и Лили понимает: он нюхает воздух. Как змея. Втягивает её страх, её дыхание, её духи — дешевые магловские, которые она стыдится любить. — Я… — в её ушах нарастает неясная какофония звуков, исходящих со всех сторон, будто она все глубже погружается под воду. — Я слышала, что у тебя безграничное количество времени, что мы — лишь песчинки на твоём пути. Так позволь нам быть! Волдеморт делает шаг вперёд. Его тень поглощает её целиком. И она чувствует, как ее собственные контуры становятся размытыми по краям. — О, Лили Поттер… — его голос теперь звучит из всех углов комнаты сразу. — Ты так трогательно… веришь в сказки. «Безграничное время», говоришь? Он тихо смеётся. — Но допустим, я дам тебе этот шанс. Палочка теперь почти касается её лба. Лили замечает, что пальцы у Волдеморта слишком длинные для человеческих рук. Она пытается пошевелить собственными, но они сгибаются с опозданием. Тело отказывается слушаться, скованное первобытным ужасом. Волдеморт наклоняется так близко, что она видит его зрачки, не круглые, а вертикальные, как у кошки, что… мило. Жаль, за этой деталью не скрывается ничего столь же безобидного. — Твой муж — труп, твой друг — предатель… Она вздрагивает то ли от мысли о Питере, то ли от нежеланного прикосновения пальца с черным ногтём. Он водит им по её щеке, как ребёнок, рисующий на запотевшем стекле. Только вместо сердечка — след разложения. — И ты думаешь, твои слова теперь что-то значат? Разве песчинка решает, когда придёт прилив? Лили закрывает глаза. «О, Боже, он ещё и поэт». Циничная мысль вспыхивает на долю секунды, давая иллюзию контроля. Она вдруг осознаёт всю абсурдность ситуации: она стоит здесь, в пижаме с прыгающими кроликами, с ребёнком за спиной, и разыгрывает этот высокопарный диалог с человеком, который выглядит так, будто его оживил доктор Франкенштейн. — Слова — это всё, что у меня осталось. Она открывает глаза и смотрит прямо в его. В этом взгляде — вся её отчаянная надежда и принятие неизбежного. — Но даже песчинка, попав в механизм, может остановить самые точные часы. Волдеморт замирает. Внезапно он смеётся. — Остроумно, — его голос приобретает театральные нотки. — Но песчинки сыплются сквозь пальцы. Ты исчезнешь… как и твой муж. Он делает паузу, и в этот момент Лили замечает нечто странное: его зрачки сужаются и расширяются, но не в такт свету, а будто в такт её дыханию. Она чувствует эту связь, пугающую и интимную. — Каждая песчинка… царапает шестерёнки, — её язык сам формирует слова, он кажется чужим, слишком гибким, как у змеи. Она будто невольно стала соучастницей его безумия — зрительница, которую внезапно втянули на сцену, чтобы доиграть пьесу, где все реплики уже давно потеряли смысл. — Я… хочу скрипеть в твоём механизме, — её голос — эхо его собственного. Глаза Волдеморта сужаются. В них вспыхивает что-то, что могло бы быть любопытством, если бы в нём оставалось что-то человеческое. — Хорошо, — шипит он, и его дыхание обжигает её лицо. От него пахнет не смертью, а старой библиотекой, будто его лёгкие набиты пыльными книгами. Этот запах сухой, затхлый, лишённый жизни. — Ты получишь своё время. Ровно столько, сколько нужно, чтобы понять… что все твои мгновения — уже мои. Он отступает, и его мантия вздымается сама по себе. — Я оставлю тебя… наблюдать. Пусть твой сын растет. Пусть верит, что спасен. А когда он привяжется к этой иллюзии… я заберу ее. Как ты забрала мое любопытство сегодня. Волдеморт растворяется, будто его никогда и не было. Тишина после него — не пустая, а звенящая, словно в воздухе застыл гул колокола, который бил так долго, что Лили перестала его замечать. Гарри смеётся. Звонко. Бесстыдно. По-младенчески нелепо. И этот смех, как щелчок пальцами перед лицом спящего. Лили моргает. Внезапно она снова чувствует вес собственного тела. Она с ужасом понимает: Волдеморт оставил их в живых не из милости. Он подарил им время в кредит с процентами из страха. Время не для жизни… а для ожидания смерти. Она чувствствует на языке — вкус крови. Губы были искусаны в попытке сдержать крик. Гарри снова смеётся. Её руки дрожат, но сами тянутся к кроватке. Когда она поднимает сына, он хватает её за волосы с привычной младенческой жестокостью. Боль отвлекает, заземляет. Губы сами раскрываются, чтобы крикнуть: «Джеймс, помоги!». Но с них срывается только короткий, обрывистый выдох: — Джеймс. (Джеймс внизу… Она забыла. О, Боже, она ЗАБЫЛА.) Гарри замолкает. Лили механически проводит рукой по лицу. Её пальцы натыкаются на слезу, которую она не помнит, чтобы проливала, и нащупывают на щеке что-то липкое. Помада. Ярко-красная, как кровь. Она не успела смыть её перед сном. Перед тем, как мир раскололся на «до» и «после». Она жива. И не из-за героического жеста. Или убедительных доводов. «Я не усыпила монстра», — осознаёт она. — Я просто… стала зеркалом для его безумия».