Часть 2, или Как оплакивать того, кто не принадлежал

Лили приходит в сознание постепенно. Сначала возвращается ощущение тяжести, затем — холод. Щека прилипла к полу, холодному, липкому от высохшей слюны. Она моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Мысль плывет, вязкая и тяжелая: «Это утро после вечеринки? Или Гарри снова мучили кошмары?» Но нет. Воздух пропитан чем-то иным. Не спиртным, не детской присыпкой. Чем-то густым, тёплым, щекочущим ноздри. Страх. Пот. Магия. Гарри спит в кроватке, пухлые пальчики сжаты в кулачки. Она не помнит, как укладывала его. Но он часто делает это сам: забирается в кроватку с ловкостью, невозможной для годовалого ребенка. Однажды она застала его уже спящим там, хотя точно помнила, что оставила играть на ковре. «Он просто ползет туда во сне, — смеялся тогда Джеймс. — Как я к тебе, любимая». Что её разбудило? Она поднимается, и мир качается, как тогда, на седьмом курсе, когда Сириус подмешал ей огневиски в тыквенный сок. В памяти всплывает фрагмент: пьяный Джеймс тычет пальцем в её раскрасневшееся лицо: «Эй, Эванс, я заставил тебя краснеть!» А она притворяется, что не замечает взгляда Сириуса, исподлобья следящего за ними. Первый шаг по лестнице. Второй. Дерево скрипит под весом тела. Но что-то не так. Слишком тихо. Нет привычного храпа Джеймса, растянувшегося внизу на диване. Утренний свет струится через занавески — бледный, безжизненный, будто пробивающийся сквозь толщу воды. Он выхватывает из полумрака детали гостиной: разбитую чашку Джеймса, лужицу остывшего чая, книгу, которую тот читал вслух Гарри. И… Сириуса. Тот сидит на корточках, неестественно сгорбившись. Его поза выражает не просто горе, а какую-то животную, первобытную скорбь. А рядом… Джеймс. Волдеморт. Вчера. Он был здесь. Память накатывает тяжёлым, удушающим давлением, заполняющим всё пространство черепа. Она помнит алые глаза с кошачьими зрачками. Помнит, как кот Том тёрся о его ногу. Помнит его слова: «Твои мгновения — мои». Но не помнит, что было после. Не помнит, как уснула. А теперь Джеймс… Сириус поднимает голову. Его глаза не просто красные. Они выглядят так, будто кто-то выжег их изнутри, оставив только кровавые прожилки на фоне мутных белков. Нос распух не от плача, он весь воспалённый, как будто Сириус всю ночь нюхал что-то едкое. И этот шмыг, громкий, натужный, будто специально выставленный напоказ: «Смотри, Лили. Смотри, как я страдаю. Ты же любишь наблюдать, не так ли?» — Лили… Этот голос. Именно он разбудил её. Не заклинание, не крик. А этот… этот надлом в голосе человека, который всегда умел перекрыть любой шум своим хохотом. — Джеймс, он… Она кивает. Механическое движение, единственное, на что ещё способно тело. — Он слишком молод, — Сириус говорит не ей. Он обращается к пустому месту между книжной полкой и потрёпанным креслом, где обычно сидел Питер. — Сердечные приступы — для стариков. И маглов. Для тех, кто не… — его рука сжимает воздух, — …не умеет драться. Лили кивает снова. Механически. Потом замирает. — …Что? Сириус вздрагивает, будто уже забыл о её существовании. Его взгляд скользит по ней не как по другу, не как по жене друга, а как по преграде. По той самой двери в спальню, что всегда была закрыта, когда он приходил к Джеймсу. — Почему Джеймс голый, Лили? Она моргает. Один раз. Второй. Вопрос кажется ей лишённым смысла, вырванным из другого контекста. — Он… всегда спит голым, — её голос плоский. Сириус отмахивается. В этом жесте всё его отношение к ней: «Ты. Ничего. Не понимаешь». — Я знаю, — он скалится, обнажая зубы. Не улыбается. Скалится, как пёс, готовый вцепиться в горло. — Но почему он голый здесь? Палец тычет в пол. — Ты опять выгнала его из спальни? — Не твоё дело, Сириус. — О, простите, миссис Поттер, — его голос — уродливая пародия, как у плохого актёра в мыльной опере. — Я забыл, что вопросы о моём лучшем друге теперь считаются дурным тоном. Лили чувствует, как язык прилипает к нёбу. В горле стоит ком, не слёз, а невысказанных слов. Когда она наконец говорит, её голос звучит опасно тихо: — Он спал внизу. На трансфигурированной кровати. Каждый слог отточен, как клинок. Она представляет, как вонзает его между рёбер Сириуса, как поворачивает лезвие, наблюдая, как его лицо искажает боль… — Удовлетворён? И только потом до неё доходит абсурдность. Она отчитывается. Перед ним. Перед тем, кто… Мысль рассыпается в прах. Сириус поворачивается к Джеймсу, и в его позе только немой укор: «Ты отняла его у меня при жизни. Но даже смерть не сделала его снова моим». Лили застывает над телом мужа. Он лежит неестественно правильно: руки аккуратно раскинуты, словно для объятий, а не так, как падают мертвые. Губы слегка приоткрыты, будто застыли на полуслове, на «беги». Неправильно. Всё так неправильно. Смерть должна быть хаотичной, жестокой. Эта же аккуратность оскорбляет её чувство реальности. Сириус сжимает кулаки до хруста костяшек, и только теперь она видит: его суставы в кровавых подтёках. Как после драки. С кем он дрался? С воздухом? С собственной беспомощностью? — Если бы я… — его голос срывается на шепот, — если бы не чертов Сама-Знаешь-Кто и Лонгботтомы… Лили резко поворачивается к окну, ее пальцы впиваются в подоконник до боли. Глаза выхватывают из предрассветного неба каждый штрих: ищут, выискивают, жаждут увидеть зловещий символ, который хотя бы придаст смысл… Но там ничего. Только серое, равнодушное небо. «Идиотка, — шипит внутренний голос, до боли напоминающий интонации сестры. — Ты действительно ожидала театральных эффектов?» Тёмные метки — для громких побед. Для случаев, когда нужно похвастаться. А здесь… Здесь только постыдная правда: Она дышит. Гарри сопит в кроватке. Джеймс… Джеймс лежит на полу гостиной. Не сраженный смертельным проклятьем. Не павший в бою. От «остановки сердца». В двадцать лет. Атлет. Капитан квиддичной команды. Узрел Волдеморта и… что? Рухнул замертво? Губы Лили дрожат, искривляясь в чем-то среднем между улыбкой и гримасой. Интересно, Волдеморт был удивлен? В эту ночь он, кажется, постоянно сталкивался с неожиданностями. Кот, втирающийся в его ноги. Женщина, рассуждающая о механизме и песчинках. И эта… эта нелепая смерть без единого заклинания. Как будто сама вселенная издевалась над его величием. Сириус что-то говорит, но Лили не слышит. Её мысли крутятся вокруг одной абсурдной детали: Джеймс умер без причины. И это… это неправильно. Это хуже, чем если бы Волдеморт действительно убил его. Потому что нельзя мстить случайности. Нельзя объявить войну статистической погрешности. — Ты… уверен, что это сердечный приступ? — её голос звучит чужим. Сириус поднимает голову. — Да, — он щелкает, словно загнанный зверь. — Если только ты не подсыпала ему яда за ужином. Лили чувствует, как что-то внутри неё ломается с тихим щелчком. Но Сириус уже не смотрит на неё. Он наклоняется к Джеймсу, бережно поправляя его растрепавшиеся волосы, — жест настолько интимный, настолько… собственнический, что у Лили перехватывает дыхание. Её пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Так же. Совершенно так же он вёл себя на их свадьбе. Тоже стоял сзади, поправлял галстук, убирал непослушные пряди волос, будто единственный, кто имел право прикасаться к Джеймсу. Будто сама церемония была лишь формальностью, а настоящим союзом оставалась их дружба. И вдруг она понимает — это не просто горе. Это ревность. Черная, уродливая, но… «Он украл у меня даже моё горе». — Я разбужу Гарри, — произносит Лили мёртвым, слишком ровным голосом. Сириус не удостаивает её даже взглядом. Его пальцы впиваются в плечи Джеймса так, будто пытаются встряхнуть, разбудить или удержать здесь, в мире живых, хотя бы таким кощунственным способом. Лили разворачивается и идет по лестнице, чувствуя, как гнев пульсирует в висках. Это абсурдно. Неуместно. Но она злится: на Сириуса с его театральным горем, на Джеймса за его безмолвие, на весь этот нелепый фарс. Должен был быть Волдеморт. Должна была быть битва: вспышки зелёного света, обрушивающиеся стены, героическая смерть в попытке защитить сына. Вместо этого — сердечный приступ на полу в гостиной. И Сириус… Сириус, который гладит волосы Джеймса с такой нежностью, будто это их брачная ночь, а не… не прощание с телом, которое уже стало вещью. Лили резко распахивает дверь детской. Гарри уже сидит в кроватке, удивлённо моргая. Она хватает его, слишком резко, слишком грубо, и он вздрагивает, его маленькое тельце выгибается в протесте. Ужасная мать. Неумелая. Несостоявшаяся. Она прижимает сына к груди так сильно, что он начинает хныкать, но не ослабляет хватку. Ей нужно чувствовать его тепло, чтобы убедиться, что она сама ещё существует. Внизу Сириус поднимает голову. Его глаза горят лихорадочным блеском. — Ты совсем спятила?! — хрипит он. — Здесь лежит Джеймс, Лили! Разве ты хочешь, чтобы его сын… — Он маленький, — перебивает она ледяным тоном, глядя на тело, уже накрытое одеялом с летающими туда-сюда снитчами. Джеймс там. И не там. — Он ничего не поймет. Сириус издаёт звук, между рычанием и стоном, и вырывает Гарри из её рук с такой силой, что больно. Но она не сопротивляется. Её пальцы разжимаются сами, предательски легко, будто признавая: «Да. Ты всегда знал Джеймса лучше. Ты лучше знаешь, что нужно его сыну. Ты — всегда. Я — никогда». Гарри тянется к Сириусу, как к чему-то знакомому, безопасному, и этот жест жжёт больнее, чем испарения неудавшегося зелья. — Я позвал Питера и Ремуса, — бросает Сириус, отворачиваясь к кухне. — И не начинай. Да, я знаю твоё мнение о Ремусе. Знаю каждый твой предрассудок, каждую подозрительную мысль. Но он… он имеет право проститься. Лили молчит. Между его словами она слышит невысказанное: «Мне нужен свидетель моего горя. Кто-то, кто поймёт, какого человека мы потеряли. И это будет Ремус, потому что ты… ты никогда не понимала Джеймса по-настоящему». Но её мысли уже ускользают, зациклившись на другом имени. Лили стоит над телом Джеймса, и её пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Питер. Предатель. Она убьет его. Не заклинанием, не зельем, а по-магловски. Голыми руками. Ножом. Зубами, если понадобится. Она в мельчайших деталях видит, как его кожа рвётся под её ногтями, как его дыхание становится прерывистым, хриплым, как зрачки расширяются, а затем мутнеют. Эта картина возникает в голове с пугающей четкостью, заменяя собой образ мёртвого Джеймса. А потом она воскресит его. (Как? Она не знает никакой тёмной магии. Но спросит его — Волдеморта. Ведь теперь они… что они теперь? Союзники? Сообщники? Или он просто оставил её гнить в этом новом мире, где смерть приходит не от его руки, а от случайности?) Она резко встряхивает головой, но видения не уходят. Наоборот — становятся ярче, детальнее. Неважно. Она найдёт способ. Она убьет Питера. Воскресит. Снова убьет. Не для ответов. Потому что никакие его слова не вернут Джеймса. Никакие слезы не смоют этого предательства. И никакая смерть не будет для него достаточно мучительной. Месть становится единственным смыслом, единственным якорем, удерживающим её от падения в бездну абсурда.