Глава 1. День (Хелен)

My head was warm, my skin was soaked. I called your name 'til the fever broke. When I awoke, the moon still hung. The night so black that the darkness hums.

Hozier — «In the Woods Somewhere»

      У Коула за всю нашу жизнь накопилось достаточно поводов приковать меня наручниками к батарее. Да что там, брат и до наступления апокалипсиса не был в восторге от моих выходок (что взять с копа, на глазах которого росла непоседливая младшая сестра со склонностью повторить его собственный подростковый бунт, но в разы ярче?). А уж последние пять лет я только и слышу: «Хелен, научись наконец не совать свой нос, куда не следует, иначе долго не проживёшь».              Знал бы Коул, что я прямо сейчас крадусь вслед за одним из наших по развалинам города, без прикрытия в лице парочки его приближённых и него самого… наручники и батарея были бы не самым ужасным исходом.              Очередной день аттракциона «выживи или умри» начался с со стонов Томми Миллера в медпункте (ну, в той расчищенной от вещей предыдущих владельцев квартире, которую выделили под лазарет и мой рабочий кабинет). Последняя стычка с «туристами» прошла неудачно: один убитый, нескольких ребят ранили и я почти валилась с ног, когда закончила с обработкой, зашиванием и перевязкой. У кого-то всё было не столь критично, но Миллер-младший… чёрт, к утру второго дня он уже начал гореть, в бреду говоря, что не вытянет.              А ещё причитал, что это — наказание за всё, что мы сделали другим людям…              Туристы.              Слово горьковато тает на языке, словно таблетка, прилипшая к нёбу. Мужчины. Женщины. Дети. Целые семьи и сбившиеся вместе одиночки — если был хоть намёк, что у них есть чем поживиться (а Коул, будучи лидером общины мародёров, всегда находил таковой), то их судьба предрешена.              Вещи — в одну кучу.       Тела — в другую.              Я пару раз пыталась докричаться, обращалась к совести брата, но тот лишь говорил закрыть рот и выволакивал меня из помещения, после чего закрывал дверь перед носом и игнорировал какие-либо попытки достучаться…              Вот и этим утром всё было так же. Я меняла бинты на бедре бессознательного Томми, когда услышала крики в коридоре: один голос принадлежал Коулу, второй… несложно было узнать Миллера-старшего — взвинченного до предела и готового сломать кому-то челюсть, если не получит желаемого. Они говорили на повышенных тонах: Джоэл требовал собрать группу и отправиться за антибиотиками, которые у нас закончились, а мой брат попрекал его в пустой трате ресурсов и неоправданных рисках.              — Да ты бы всех нас на убой отправил, помирай там не Томми, а твоя сука! — рявкнул Миллер — и в тот момент я могла лишь поджать губы, на секунду зажмурившись, унимая клокотавшее внутри негодование, пока за дверью прозвучал глухой удар.              Никто не знал, что я — не женщина Коула, а сестра — от другой матери. Мы были слишком не похожи друг на друга и брат видел в этом лишь прекрасную возможность защитить меня: на родственницу другого мужчины ещё могут позариться, но на ту, кто якобы согревает постель лидера? Слишком велик риск получить пулю в лоб. Я знала, что среди наших хватает ребят, с которыми брат никогда бы не оставил меня один на один, но всё же иногда это доходило до абсурда и ранило куда больнее, чем мне хотелось.              Потому что во мне видели не Хелен, не человека, не медика, а лишь придаток, о чьей основной функции ехидно переговаривались, фантазируя насколько талантливым может быть "этот аккуратненький ротик"…              — Хочешь сдохнуть — вперёд, тащись туда сам! — крикнул Коул, тем тоном, который означал грань между сдержанностью и моментом, когда он начинает творить вещи, преследующие меня потом в кошмарах. — Нет уж, ублюдок, разбирайся сам! К «моей суке» даже не лезь с расспросами чем лечить твоего ебучего братца! А назовёшь её так ещё раз, то…       Не помню за сколько секунд добралась до двери. Помню лишь, как открыла её и вылетела в коридор, видя две фигуры у лестничной клетки. Как рявкнула Коулу остановиться, заметив, что тот прячет руку с ножом за спину. Как Боб — тучный охранник, стоявший у двери, — попытался меня остановить за локоть, но отступил, стоило на него прикрикнуть. Как продиктовала Джоэлу варианты антибиотиков и где их искать в больнице. И как… Боже, то как на секунду смягчился взгляд мужчины, как в нём мелькнуло что-то кроме колкого холода, а острые черты разгладились… это было лучше любого «извини».              Пусть вместо благодарности я получила лишь сдержанный кивок, этого было вполне достаточно.              Этих деталей в нём всегда было достаточно: в том, какое отвращение читалось в глазах, когда кто-то рассказывал как загнал в угол мать с ребёнком и урвал набитый припасами рюкзак. В том, как крепкие руки механически осматривали карманы и сумки, а не изучали каждый сантиметр ещё не остывшего тела. В том, как некоторые переговаривались, рассказывая что от них улизнула очередная женщина, потому что Миллер избил до крови одного из желавших сначала удовлетворить свою похоть, а потом уже убить.              И если уж на то пошло… я приложила все усилия, чтобы шрамы на лице того ублюдка остались максимально кривые (пожалуй, единственный раз, когда я сама кому-то припомнила, что "Хелен всего лишь медичка", а не пластический хирург).              Теперь я тут: иду за мужчиной, не до конца потерявшим зарытую глубоко внутри человечность, но при этом понятия не имею что он сделает, когда заметит меня на хвосте. Потёртая временем куртка не согревает, рюкзак с закинутой наспех аптечкой и едой режет плечи, пистолет за поясом щекочет нервы. Каждый шорох, каждый посторонний звук — всё заставляет кровь звенеть в ушах.              Город вокруг — мёртвый, как тело, из которого высосали жизнь. Здания, в которых ещё пару лет назад суетились люди, теперь стоят зарастающими зеленью призраками былого мира. Облезлые афиши фильмов и выгоревшие на солнце рекламные баннеры, гнилые машины, разложившиеся тела, обглоданные кости, надписи на стенах о количестве заражённых в том или ином доме — всё это мелькало перед глазами, будто я смотрела в калейдоскоп, и от того к горлу подступала тошнота.              В воздухе стоял отчётливый запах сырости, плесени и чего-то ещё, более гнетущего.              Погода снова ветреная, в духе поздней весны. Выцветшие страницы из газет и старые флаера пролетают по асфальту — фантазия мгновенно рисует заражённого, который может вот-вот напасть из-за очередной сгоревшей машины или переулка…              Ладно, может я и не готова.              Я — та, кого обычно не берут за пределы стен убежища, говоря «ты слишком важна», «ты слишком юна», «тебе там не место» и добавляют в конце коронное «Коул так сказал». Я не опытная выживальщица — я лишь медсестра, которая выскользнула из-под носа приставленной ко мне охраны и, проследив за Джоэлом, нашла лазейку, через которую братья-Миллеры иногда выходят за территорию незамеченными. А теперь даже не знаю куда себя деть и как не получить инфаркт от очередного шороха мусора. Сразу дать о себе знать было нельзя — мужчина бы меня просто развернул и отправил домой, но чем больше я тяну время, тем страшнее решиться.              Иду тихо, стараюсь держаться в тени и на расстоянии, задаваясь вопросом не слышит ли Джоэл моё сердце — так оглушающе-громко оно билось, казалось, от страха застряв где-то на уровне горла.       Иной раз, кроме него вообще ничего не слышу.       Наконец вижу, как силуэт мужчины растворяется за углом очередного кирпичного дома и чуть ускоряю шаг. Пора. Сейчас нагоню, скажу как есть: моя помощь ему пригодится. И что я знаю что делать. И что мешаться не буду. И что…              Стоит мне завернуть за угол, как всё идёт не плану.       Рывок.              Я даже вскрикнуть не успеваю, когда резко бьюсь грудью о сырой кирпич, а грубая ладонь не церемонясь выворачивает мне руку за спиной, норовя вот-вот повредить сустав. Что-то твёрдое холодным металлом упирается в бок, под курткой, туда, где задралась футболка. Пистолет. Один выстрел — и какой-то из внутренних органов точно пострадает, а я истеку кровью прежде, чем доползу до нашего убежища — если вообще доползу.              — Джоэл, стой! — пискнула, словно мышь, когда он сильнее выкрутил мне руку. Я упёрлась в кирпич перед собой, попробовала отстраниться — ничего, только ощутила как крепкое тело прижимается к спине, вдавливая в стену.              Горячее дыхание над ухом обжигает кожу — тяжёлое, хищное, словно не я тут играла в преследование.              — Ты сдурела?! — рыкнул Джоэл, снова потянув руку до боли в суставе, когда я попробовала дёрнуться.              — Отпусти!              Он резко отступает, рывком развернув меня к себе. Даже сказать ничего не успеваю — мужская ладонь сжимает воротник куртки и грубо давит на плечо, снова прижимая к стенке, пока пистолет отточенным движением прячется в кобуру. Джоэл нависает сверху, дышит глубоко, будто разъярённый зверь, готовый вцепиться в глотку.              — Ты хоть представляешь, что бы с тобой уже было, будь на моём месте кто-то другой? — зло шепчет мужчина, еле сдерживая ярость. Его голос — словно грохочущая буря, надвигающаяся тучами, но в тёмных от эмоций глазах помимо злости проступает что-то ещё — более запретное и беспокойное. — Ты бы и вскрикнуть не смогла. Ты это понимаешь?!              Я сглатываю, пытаясь подобрать слова, игнорируя как жжёт кожу сквозь одежду в месте, где его предплечье давит на тело.              — И без тебя знаю, — отвечаю тише, чем хотела бы. Слова застревают в горле под его взглядом. — Помощь тебе не помешает.              — Не нуждаюсь, — бросает мужчина ещё резче. — Беспомощная подружка Коула мне тут ни к чему. Тебе здесь не место.              — А назад мне идти уже поздно. И тебе нужна помощь.              Джоэл сжимает губы в тонкую линию и зло раздувает ноздри. Я физически ощущаю как напряжение расходится по телу Миллера и готова поклясться, что будь его терпение хоть на грамм меньше — свободная рука уже бы прилетела по кирпичу возле головы.              Он снова выдыхает — и резко отстраняется, будто мой протест заразен.              — Ты и малейшего блядского понятия не имеешь что тебя тут ждёт. Заражённые. Бандиты. Я могу не успеть — и ты в лучшем случае труп. А ты, блядь, шла за мной без оружия и мозгов.              — С оружием, — возражаю, дёрнув подбородком. — И с мозгами, в которых хотя бы есть знания где и что искать. Не найдёшь перечисленные мною антибиотики, как замену будешь искать? Притащишь первые попавшиеся препараты — и Томми умрёт.              Джоэл отворачивает голову, играя желваками. Я знаю про него достаточно, чтоб понимать: последняя фраза стоила бы любому из нашей общины как минимум сломанного носа.              — У меня нет времени с тобой возиться, — снова говорит мужчина и резко хватает меня за запястье. — Одна ошибка — и ты труп. Так что ты идёшь обратно, хочешь ты того или…              — У нас нет на это времени! — шиплю, дёрнув рукой. — Я знаю эту больницу! Знаю что искать! Хочешь потратить кучу времени на дорогу обратно, а потом шариться по руинам, пока Томми умирает?!              Джоэл выругался и резко обернулся, сжимая запястье почти до боли: по ощущениям в каждый миллиметр впивались тиски, а не пальцы.              — Ты идёшь обратно, — уже сдавленнее повторяет мужчина. — Сейчас же. Пока можешь.              В его внимательных зелёных глазах, в самой глубине, отражался опыт уже почти пяти лет выживания — то, что ни в коем разе нельзя озвучивать. Как всегда, рассказать Миллеру нечего, но некоторые мелочи говорят больше, чем самые помпезные речи.              — Ты можешь вернуть меня — и потерять брата, либо принять моё решение и позволить помочь тебе его спасти, — я качнула головой. — Выбор за тобой. Либо я, либо он.              Мы оба про себя озвучили ответ: это всегда будет Томми. Каждый день, каждое принятое решение, каждая пролитая капля крови на совести Джоэла — это всегда было ради Томми, ради ещё одного дня для его младшего брата. И чем бы сейчас мужчина не руководствовался — я знала, что выбор будет не в мою пользу.              Пожалуй, это я в нём тоже уважала.              — Моя работа — спасать жизни. Так позволь мне этим и заняться.              Миллер громко выдыхает и убирает руку, сжимая-разжимая кулаки. Потом рассчёсывает пальцами волосы с вкраплениями ранней седины и разглаживает щетину, в которую нет-нет, да забилась пыль дороги. Его иссечённое шрамами и морщинами (не возрастными, а теми, где больше трагедий и историй, чем в любой книжке) лицо приобрело гримасу почти что физической боли, словно озвучить решение — всё равно что выстрелить самому себе в ногу.              И что-то мне подсказывало, что дело здесь вовсе не в моём образе «женщины лидера группы».              — Если ты сейчас же не пойдёшь назад, — произнёс он тихо, почти без эмоций, — то ответственность несёшь за себя сама. Я тебя не защищаю. Не тащу на себе. Ошибаешься — и разгребаешь последствия сама. Это понятно?              На секунду я позволяю себе промолчать — подумать, осознать собственные чувства, но внутри нет ничего — ни страха, ни разочарования, ни банального желания возразить. Мозг не верит в услышанное, ни единому слову, разбирает только «бла-бла-бла», будто в произнесённом мужчиной смысла не больше, чем в бессвязном бубнеже.              Я не отвечаю сразу. Стою, впитываю не предложения, а интонацию и мимику, пытаясь найти правильную реакцию.              — Понятно, — наконец проговариваю тихо и вдумчиво, пряча замерзшие ладони в карманы. — Но я в любом случае пойду. Могу и сама, но тогда не факт что кто-то из нас успеет.              Знаю, пустая бравада. Но как иначе, если отступать уже нельзя?              Джоэл хмыкнул и смерил меня взглядом, щурясь, когда остановился на лице. Смотрит с нескрываемым раздражением — и чем-то ещё, более глубоко сокрытым, но всё равно пробивающимся сквозь тёмную зелень радужки. Может, совесть. Может, страх. Не знаю. Могу только догадываться что на уме у этого мужчины. Это Томми как открытая книга — до конца не выгоревший, энергичный, более компанейский, несмотря на ужас вокруг. Словно компенсация в ответ на закрытость старшего брата.              — Упрямая, как… — хотел было проворчать Джоэл сквозь зубы, но с новым порывом ветра долетают звуки: протяжные, наполненные всхлипами стоны, так характерные для бегунов. Искажённые расстоянием, но достаточно близкие, чтобы по спине пробежал холодок, а сердце вмиг забилось чаще от ужаса.              Миллер не тратит слов — он просто хватает меня за локоть, сжимая крепко, и почти беззвучно утаскивает за собой. Мыслей в голове не осталось — лишь наши шаги и понимание, что я сама себя подписала на вылазку, из которой могу не вернуться живой.