Часть 12 - The Lake of the Great Threshold

"And from the brightness of the souls came forth those who were to reshape the worlds."

      Случилось это на рассвете, который, как известно, в Эмпирее не столько наступает, сколько сходит, как некое откровение с неведомых высот. Может быть, с тех самых, откуда в старину являлись пророки или же, напротив, улетали навсегда проклятые.       Поначалу над вершинами колыхались едва различимые струи света, похожие на дыхание чудовища, спящего среди звёзд. Потом они загустели, окрасились в медные, златокровные тона, и всё пространство над скалами стало напоминать гигантское полотно, над которым трудился незримый художник, обладающий, бесспорно, дурным вкусом, но великим мастерством. Небо вспыхивало, горело, плавилось, и казалось, само время разрывается под этим натиском сияния.       Деревья, ростом до небес, обвитые живыми лианами — то ли змеями, то ли нервами мира — отвечали на рассвет пульсацией света, как будто их древесные души, спящие тысячелетиями, на миг отворили глаза. Парящие острова — призрачные, отбрасывающие тени на то, чего не было — дрожали в воздухе, отбрасывая отблески, напоминавшие разбитое стекло. Всё вокруг звенело неслышным звуком, ласкающим душу...       В домике, что стоял на краю пространства и здравого смысла, выстроенном из чёрного, как запекшаяся кровь, эбенового дерева, проснулись двое. Он — с лицом, на котором навсегда осталась тень прошлого, взглядом, в котором плясал полусонный зверь. Она — с кожей цвета белёной бумаги, с глазами, которые, казалось, видели рассудок и отвергли его.       — Здесь даже воздух… ведёт себя вызывающе, — пробормотала Уэнсдей, сидя на краю постели, запутавшись в простынях, как грешник в паутине сомнений. — Он шепчет. Думает, что я отвечу.       — Не думаю, что он умеет ждать, — ответил Тайлер, проводя рукой по её позвоночнику. — Этот мир весь — как затаившийся монстр...       Они оделись. Без спешки. В молчании. Как две тени, привыкшие к собственной плотности.       Дорога вела вниз — туда, где начиналась иная сфера. Эмпирей распахивался перед ними, как книга, где страницы писались не чернилами, а судьбами.       Каждый цветок был глазом. Каждое облако — мыслью. Здесь не было фона. Всё смотрело, чувствовало, отзывалось...       — И всё же, — сказала Уэнсдей, — у этого мира есть вкус. Как у книги, которую забыли дочитать, но которая ждёт, когда ты откроешь её на последней странице...       И тогда, как водится, появились они...       Беззвучно. Безымянно. Безапелляционно. Их называли ангелами, но кто посмел бы утверждать, что знает, что это значит?       — Призыв. К Озеру Великого Предела, — сказали они. Одновременно. На языке, в котором не было глаголов, но всё становилось ясно...       Озеро не лежало в низине. Оно висело в пространстве как мысль, застывшая между сознанием и сном. Его поверхность была не водой, а зеркалом, что не столько отражало, а сколько раскрывало и обнажало смысл бытия.       — Здесь рождаются души, — сказал один из Хранителей, стоя на камне, будто на краю суда.       Из глубин поднялся столб сияния, на который нельзя было ни смотреть, ни игнорировать. В нём, как во чреве безумного солнца, сплетался образ. Человеческий? Возможно. Но в нём было что-то и от птицы, и от волка, и от атома.       Хранитель раскрыл свиток, и голос его прозвучал так, словно камень начал говорить:       Из Книги Прозрения, фрагмент 717.13       Когда сливаются кровь мрака и дыхание зверя — в пространстве между мирами возникает дитя переплетения.       Его плоть не подчиняется времени, его дух не отражение предков, но их завершение. Он не обернётся зверем, ибо зверь уже в нём. Он не взлетит, но будет видеть через полёт. Его глаза узрят три потока: минувшее, текущее и грядущее. И когда он ступит на землю мира, тот вздрогнет и развернётся заново. А имя ему — Тот, Кто Превращает.       — Наш сын? — сказала Уэнсдей. Тихо. Словно это слово — кощунство.       Тайлер ничего не ответил. Только стоял, и ветер шевелил его волосы, как у палача перед последним словом.       — Он не из вашего времени, — сказал Хранитель. — Он будет видеть узоры судьбы как трещины на стекле. Он может быть во снах и вне тела. Его форма — это звук. Его взгляд — это решение. Он не для мира. Он для его исправления.       — Прекрасно, — сказала Уэнсдей, — у нас будет ребёнок, который сломает вселенную и не попросит прощения.       — Я горжусь им, — сказал Тайлер. — Уже.       Они смотрели, как сияние сворачивается. Душа растворялась в озере, оставляя послевкусие, будто кто-то прочитал молитву задом наперёд.       — Ему нужно имя, — шепнул Хранитель.       — Он назовёт себя сам, — отрезала Уэнсдей, на что Тайлер только кивнул головой.       Они ушли. И мир снова затих. Но теперь в его глубине билось сердце — неведомое, ритмичное, чужое. Мир знал: скоро оно вернётся. И перезапишет музыку сфер...