Глава 18. Винил.

Улица уже выдохлась — редкие машины, влажный асфальт, фонари в лёгкой пелене. Воздух был прохладным, но не пронизывающим. Скорее... трезвящим. Она вышла из подъезда в простой чёрной толстовке. Без макияжа. С волосами, собранными в спешке. В глазах не ночь, а несколько суток тишины. И только руки были выдают всё остальное. Мустанг стоял у обочины, чуть наклонённый к бордюру, как всегда. Внутри был он, в тёмной куртке, с сигаретой в пальцах. Заметив её, он тут же стряхнул пепел через окно. — А я уж подумал, ты решила драматично выбросить меня из жизни и исчезнуть в стиле французского кино. Без финальных титров, — сказал он, с ухмылкой, в которой было больше тепла, чем сарказма. Юн А чуть качнула головой, будто хотела усмехнуться, но не смогла. Подошла ближе. И в тот момент, когда она остановилась возле двери, У Ин увидел. Глаза — опухшие от слёз. Кожа под глазами — болезненно тонкая, как пергамент. А руки… бинты. Белые, чужие, неуместные. Не как царапины, а как последствие чего-то, что нельзя просто так списать. Его лицо изменилось в одно мгновение. Он вышел из машины, открыл дверь, но не сказал ничего, лишь посмотрел не поверх неё, не сквозь, а прямо. И в его взгляде не было ужаса. Была злость. Тонкая, собранная, направленная не на неё, а на то, что довело. Он молчал, но поджал губы. Сжал челюсть. И медленно отступил в сторону, чтобы она могла сесть. — Я просто… — начала она. Он резко повернулся к ней, взгляд сразу стал резче. — «Просто» — это когда разлила чай. А бинты на руках — это, извини, нихрена не «просто», — голос не громкий, но колючий, срывающийся на резкую заботу. Он замолчал на секунду, вглядываясь в её лицо. Чуть склонил голову, хмурясь. — Ты... ты ведь не специально, да? Или решила поиграть в «мне снова 16»? — спросил он, сощурив глаза. Юн А едва заметно покачала головой. — Нет, не специально. Рамка. Осколки. Я была... просто не в себе. Он выдохнул. Тяжело, как будто только сейчас начал снова дышать. — Ну, слава яйцам, — пробормотал и попытался выровнять голос. — А то я уже готов был тебя отругать, обнять, отвезти к психологу и купить тебе новый сервиз — всё одновременно. Юн А тихо усмехнулась. Без звука. Глаза при этом остались усталыми. — Я серьёзно, — добавил он, уже мягче. — Поедем, обработаем. И заклеим не только кожу, если получится. Она ничего не ответила. Просто кивнула. А он завёл мотор и двинулся в сторону района, в котором Юн А ещё не была. Они ехали молча. Машина мягко катилась сквозь редеющий вечерний трафик, фары выхватывали отражения в витринах и обочинные силуэты. За окнами всё медленно тускнело, огни становились острее, люди — меньше, город — громче. Когда повернули в сторону района, Юн А сразу поняла: здесь всё иначе. Район из тех, что пахнут статусом даже сквозь воздух. Высотки из стекла и бетона, ровные дорожки, безупречные фасады. Вдалеке — гостиничные огни, ближе — вывески с премиум-магазинами, кафе с бронзовыми буквами и охрана у входов. Он свернул направо, шлагбаум открылся почти без задержки. Их уже ждали. Подъезд был внушительный, в стекле отражалась мягкая подсветка внутреннего двора, с искусственными фонтанами и аккуратно подстриженными соснами. Всё выглядело слишком чисто, слишком ровно. Как будто из жизни, где никто не разбивает рамки в истерике. — Ты живёшь в... каталоге интерьеров? — тихо спросила она. — Практически, — усмехнулся он. — Только каталог не пахнет табаком и не держит под кроватью бейсбольную биту. Он поставил машину на подземной парковке — чистой, ярко освещённой, с аккуратно размеченными местами. Всё выглядело стерильно, как операционная. Юн А вышла. Прислушалась — в воздухе отдалённое эхо чужих шагов и звук закрывающейся машины. Он нажал кнопку лифта, стоял чуть в стороне, руки в карманах. Она не спрашивала, на каком этаже. Поняла, когда цифры побежали вверх: 19… 22… 26… Когда двери раскрылись, они вышли в полутёмный коридор — минималистичный, с матовой подсветкой вдоль пола и приглушённо серыми стенами. Он провёл карточкой, щелкнул замок, толкнул дверь вперёд. — Заходи. Только не пугайся — я не убирался. Вроде бы. Юн А вошла. И снова резкий контраст. Просторная гостиная с панорамными окнами. Город как на ладони. Интерьер в чёрных, серых, белых и тёпло-коричневых оттенках. Кожа, металл, камень. Всё дорогое, но не напоказ. На столе пара незакрытых книг. В углу чёрный рекорд-плеер, медленно крутящийся. На полу валялись кеды. На столике пепельница и зажигалка. Но при всей показной неряшливости, в этом было что-то... живое. Пространство — огромное. Без коридоров. Всё сразу: кухня, гостиная, стеклянные стены с видом на город, уходящий в дымку, светлая плитка. Встроенный аквариум на полстены. И в то же время, всё будто нарочито расставлено. Как сценография. Диван — чёрный, кожаный, слишком новый, чтобы по-настоящему быть домашним. Бар с бутылками дизайнерский, подсвеченный изнутри, ни пылинки. На полу ковер с ярко-красным абстрактным принтом, будто разбитое стекло. Над ним картина: искажённое лицо, размытое, кричащее. Кричащее. Как будто вся квартира и была этим криком. Но запертым в лак и стекло. И только несколько вещей выбивались из общей выверенной композиции: пара кепок на вешалке. Мятая толстовка на спинке стула. Тетрадь с загнутыми краями. — Я бы сказал, «дом, милый дом», — бросил он, подходя, — но он вообще-то никогда не был милым. Юн А сделала несколько шагов внутрь. — Ты сам всё это выбирал? — Частично. — Он пожал плечами. — Остальное дизайнер. Отец оплатил, когда я от него свалил. Наверное, хотел выкупить моё молчание. — И выкупил? — На два года. Потом я выкинул половину его барахла и расставил своё. — Здесь красиво, — сказала она, оглядываясь. Он повернулся к ней, взгляд скользнул по бинтам — и снова стал серьёзным. Не мрачным, не колким, просто… сосредоточенным. По-настоящему. — Пошли, — тихо, без лишних слов. Она пошла за ним, вглубь квартиры. Плитка под босыми ступнями холодила, воздух был чистый, пах чем-то еле уловимым — дорогим, резким, но уже привычным. Он провёл её через просторную кухню с глянцевыми поверхностями, мимо полок, увешанных бокалами, и распахнул широкую матовую дверь. Ванная. Она была… другой, не уютной, не типичной. Просторной почти как комната. Тёмный камень на стенах, встраиваемые лампы, мягкий рассеянный свет. Посередине огромная ванна, утопленная в нишу, почти под панорамными окнами. За стеклом город. Вся его ночная карта: шоссе, фары, вывески, мосты. Ни жалюзи, ни занавесок, лишь открытое стекло и ощущение, будто ты один в этом тысячеглазом городе. — Садись, — он указал на край деревянной скамьи у раковины. Он открыл ящик, достал аптечку, присел перед ней на колени. Быстро, ловко, как человек, который уже не раз латал себя сам. Размотал бинт, осмотрел её руку, ничего не говоря. Порезы неглубокие, но не самые приятные. Он не стал задавать вопросов, хотя фыркнул: — Остекление у рамки, наверное, итальянское. Иначе бы ты просто поцарапалась. Она усмехнулась криво. У Ин на неё не смотрел, только на её руки. Осторожно прикоснулся салфеткой, смоченной антисептиком. Юн А чуть вздрогнула, но он не извинился, лишь мягко сжал запястье, фиксируя её руку. — Потерпи. Я стараюсь быть нежным, но я не медсестричка, обычно эта роль достаётся девчонкам, — тихо сказал он, но издёвка была слышна. — Зато форма подходящая, — выдохнула она, уставившись на его белую футболку. Он усмехнулся, но не поднял глаз. Закончил обработку, аккуратно наложил новый бинт. Замотал. Пальцы его двигались уверенно, почти ласково. До неё внезапно дошло, что для него эта сухая практичность была единственным доступным языком. Так он говорил, что ему не всё равно. — Спасибо, — сказала она. — Туше, теперь мы квиты, — он поднял глаза и растянулся в своей привычной змеиной улыбке. — Пойдем, плесну тебе чего-нибудь. Он вывел её на кухню, жестом указал на барную стойку: — Садись. У Ин прошёл к бару, щёлкнул пальцами по стеклянной полке, свет под стеклом мягко загорелся. — Что тебе налить? — голос спокойный. Почти будничный. Но взгляд был цепкий, следил за каждым её шагом, будто ловил настроение. Юн А не ответила сразу, огляделась. Роскошь здесь была в намёках. Бутылки — ровными рядами, хрустальные бокалы, лимон в фарфоровой чашке. Всё как будто из чужого фильма. Но он двигался среди этого легко, как будто всё это действительно было его. — Что-нибудь не слишком сладкое, — сказала наконец. — И... без цветных трубочек. — Придётся отменить вишенку, — фыркнул он и потянулся за джином. Она обошла диван, подошла к стойке, села на высокий барный стул, облокотилась локтями, сцепила пальцы. Он был в метре, но чувствовался — ближе. Движения его были точными, отточенными, как у человека, который часто что-то мешает. — У тебя даже лед нарезан красиво, — заметила она. — Ты первая, кто это замечает, — бросил он через плечо. — Остальным, видимо, не до льда. Она усмехнулась, но не ответила. Коктейль плеснулся в бокале, когда он поставил его перед ней. Простой, в низком стакане, ни украшений, ни даже претензий на них. — Спасибо, — кивнула она и сделала глоток. Чуть вздрогнула. — Горьковато, но сойдёт. — У нас здесь вообще не по сладкому, — тихо усмехнулся он. Несколько секунд тишины. Потом она сказала: — Я ведь правда не знаю, как жить с этим. Он посмотрел на неё, облокотился локтями на стойку. — С чем именно? — С тем, что теперь, если меня позовут на собеседование, достаточно вбить твоё имя в поиск, — она не смотрела на него, в бокал. — Или если меня попросят рассказать, с кем я, я не смогу просто сказать: «Это У Ин. Он хороший», потому что они не поверят. Он молчал. Долго. Потом тихо: — А ты веришь? Она перевела на него взгляд. Долго смотрела. — Да. Но этого иногда мало. Он медленно кивнул. Сделал глоток. — Это и для меня не просто. Я не просыпаюсь с мыслью «Хочу испортить кому-нибудь жизнь». Просто... — он пожал плечами. — Иногда уже поздно менять правила. — А ты бы хотел? — Ради тебя хотел бы. Но не уверен, что умею. Она чуть повернулась к нему всем телом. — Вот только мне не нужно, чтобы ты «менялся ради». Он принял этот удар спокойно и честно. Вместо драмы между ними образовалась пауза — в ней повисло то новое и уязвимое чувство, ради которого теперь стоило быть осторожнее. Юн А сделала ещё один глоток. Коктейль оказался крепче, чем ожидалось. Горло обжигало, но не больно — приятно. — У тебя тут как в фильмах, — заметила она. — Бар, освещение, стеклянные полки... Только пианино не хватает, чтобы ты сел и сыграл что-нибудь душераздирающее. У Ин усмехнулся, откинулся спиной на край стойки. — Играть я умею. На нервах. Она закатила глаза, но уголки губ дрогнули. — Ты, наверное, из тех, кто в старшей школе давал всем списывать, а потом получал двойку из принципа? — Почти, — он налил себе немного виски. — Только я списывал у тех, кто потом жаловался. — А я, между прочим, была отличницей, — сказала она, поправляя волосы. — Четвёрки считались трагедией. — Тебе идёт. Эта вся твоя собранность. — Он провёл пальцем по краю стакана. — Но я бы поставил, что ты один раз точно сбежала с урока. Ради чего-то совсем глупого. Она фыркнула. Отвела взгляд — но не сразу. — Ладно, было дело. Уехала в другой конец города, чтобы увидеть живую панду. В итоге оказалось, что в тот день она спала. Я промокла, потеряла деньги и заболела. — Ради панды? — Ради справедливости, — сказала она и отпила ещё. — Просто было важно увидеть, что где-то живёт что-то такое... интересное. Он улыбнулся искренне, без фокуса. — Вот поэтому ты меня и выносишь. Я — панда. Только хожу по ночам и траву не жую. — Да, ты её куришь, — пробормотала она. — С пандой всё было бы куда проще. Она хотя бы не втягивает в скандалы. Он поднял бровь. — Но у панды нет бара, коктейлей и идеальной линии подбородка. Надеюсь, ты всё ещё не жалеешь. — Пока коктейль действует — нет. Он вздохнул, театрально потянулся за шейкером. — Ещё один? — Только если не будешь пытаться меня усыпить, — хмыкнула она. — Не споёшь мне про "вежливо довези домой"? — А зачем? Ты всё равно либо забудешь, либо проигнорируешь. Он усмехнулся, лукаво склонив голову. — Да я и так знаю, что ты останешься. Он пододвинул ей второй бокал, чуть-чуть ближе, чем нужно. Пальцы прошлись по краю медленно, как будто проверяя температуру не стекла, а воздуха между ними. — Ну, ты это... — он склонил голову чуть вбок, глядя, как она делает первый глоток. — Неплохо держишь градус. Уважительно. — Слушай, я работала в кафе, где бариста вместо сиропа иногда вливали самогон. Я многое могу, — она поставила бокал на стол и чуть приподняла бровь. Он усмехнулся. — Вот и думал, где ты так горло обжигать научилась. Суровая школа жизни? — Примерно как твоя. Только без боёв и прочего. Он фыркнул, качнул головой. — Смотри-ка, быстро ты тему метнула опять. — Не метнула. Просто уточнила. — Ага. Тогда уточню и я, — он чуть наклонился через стойку, — ты всегда такая дерзкая, когда капля алкоголя попадает в рот, или мне просто повезло? — Это не тебе повезло, — усмехнулась она, — это я решила расслабиться. На десять процентов. Он прищурился, как будто её оценивая. — А сколько процентов нужно, чтобы ты перестала делать вид, что тебе не нравится быть здесь? — Сорок минимум, — лениво. — И ещё парочка твоих коктейлей. — Учту. Значит, к утру ты или сбежишь, или будешь делать вид, что сама предложила остаться. Она чуть склоняет голову: — Кто сказал, что я не предложу? Он откидывается на спинку высокого стула. И на лице мелькнула тень той самой улыбки, которую она видела нечасто в последнее время, искушающей, дразнящей, раздевающей. — Ладно. Считай, что я не услышал. А то вдруг решу, что начинаю тебе нравиться. — А ты ещё сомневаешься? Он вскидывает бровь, поднимает бокал: — За самоуверенных женщин. Она чокается с ним. — За мужчин, которые не делают глупостей после полуночи. Хотя нет, таких нет. Он усмехается. И в этой усмешке было облегчение. Потому что тяжесть в комнате уходит. Потому что этот смех — это возвращение. Того, что между ними было до шума, до страха, до паузы. И он знает, может быть, не всё ещё решено. Но они уже в одной комнате, уже говорят, уже не молчат. — Так, — Юн А отступила на шаг и подняла руки. — Кажется, нужно перерыв. А то сейчас кто-нибудь скажет глупость, и всё испортится. У Ин хмыкнул, откинувшись на спинку высокого барного стула. — Обычно я и есть этот кто-нибудь. — У меня не было сомнений, — бросила она через плечо и направилась к полке у стены. — У тебя тут есть что-то съедобное? Или только алкоголь? — Ты загляни в нижний ящик, — лениво указал он рукой. — Там могут быть... мюсли. Или одинокий батончик из девятнадцатого года. Она приоткрыла дверцу, заглянула внутрь и замерла. — Это... банка консервированного тунца, пачка лапши и... о, господи. “Травяной сбор для пищеварения”? — Подарок от Хёка. Он сказал, я “переживаю на нервной почве”, — бросил У Ин, слегка усмехнувшись. Юн А подняла бровь: — Хёк? Это тот, который вечно молчит и смотрит, как будто тебя уже похоронил? — Ага, он. Если ты ему не нравишься, ты об этом узнаешь либо по взгляду, либо из морга. — Приятный парень. — Очень. — Как он тебя терпит? — Сложный вопрос, — У Ин чуть наклонил голову. — Наверное, потому что я напоминаю ему, что бывают ещё более раздражающие формы жизни. Юн А тихо хмыкнула, потянулась к коктейлю. — У вас там, в команде, вообще есть нормальные? — Только Джокер, — усмехнулся он. — И то, не всегда. Юн А вернула своё внимание к ящику с продуктами. — Знаешь, — сказала она, обернувшись с пачкой лапши в руках, — ты удивительным образом балансируешь между “угроза общественному порядку” и “бедствие, которому срочно нужен суп”. — А ты удивительно легко превратилась в человека, который делает выводы, глядя на лапшу. — Я всегда знала, что это талант. Он встал, подошёл ближе, взял у неё из рук упаковку, будто невзначай пальцы коснулись. Движение лёгкое, но пропитанное током. — Сварим? — Конечно. Что может быть романтичнее, чем лапша ночью в доме криминального принца? — Только если ты подашь её на пистолете вместо подноса. — Ты снова мечтаешь. У тебя есть кастрюля? — Юн А прищурилась, с сомнением осмотрев идеально вылизанную кухню, где всё блестело, но ничего не выглядело... использованным. — Эм... — У Ин на секунду замер. — Это вопрос с подвохом? — Это вопрос жизни и лапши. Он выдвинул ящик, достал блестящую кастрюлю ещё с этикеткой. Поставил её на стол, небрежно. — Та-дам. Девственно чиста. — Не сомневалась. Ты, наверное, чаще хранишь в духовке документы, чем еду. — Не вру. Там лежит шлем для байка и пара писем из суда. Очень удобно. Юн А вздохнула, пошла к раковине, включила воду. — Ну хоть плита работает? — Я включу, если ты пообещаешь не смеяться. — Обещаю. Если ты не начнёшь читать инструкцию по варке. Он нажал на пару кнопок. Плита загорелась красным. Победа. — Видишь? Я мужчина с навыками. Теперь подай, пожалуйста, “рамён, красный, адский, два огня”. — Ты собираешься кормить меня “два огня”?! Ты вообще видел, как я выгляжу, когда плачу от острого? — Нет, именно поэтому сегодня будет острая лапша. Хочу посмотреть на это. Она фыркнула, но всё равно открыла упаковку, высыпала лапшу в кипящую воду. Потом добавила суповую основу, хлопнула сверху сушёными овощами. — Хочешь яйцо? — А ты хочешь потом слушать, как я ною? — Уже слушаю. Значит, добавляю. Он наклонился, заглянул в кастрюлю. — У тебя такой уверенный вид. Как будто родилась с палочками в руках. — А ты с сигаретой и отработкой на щеке. Он рассмеялся. Редко, глухо. Поставил две пиалы на стол, разложил палочки и ложки. Протянул одну ей. — Не хватало только сидеть в шлёпанцах и ругаться на соседей через балкон. — Можем реализовать в следующей жизни. Когда лапша была готова, они сели за стол. Оба босиком. Оба с приподнятыми коленями, как подростки на кухне без правил. Юн А первая зачерпнула. Сделала глоток, начала задыхаться, параллельно вскрикивая от боли: — Ты... Ты псих. — Спасибо, что заметила. — У Ин отхлебнул, даже не моргнул. — М-м. Идеально. Язык уже в аду. — Ты правда ешь это ради удовольствия? Ты безнадёжен. Лапша была адской. Юн А мгновенно почувствовала, как пульс подскочил. Острота ударила в язык, пробежалась по нёбу, вцепилась в гланды и сжала горло. Глаза мгновенно защипало, дыхание сбилось, и даже вдох казался пропитанным перцем. Где-то на краю восприятия она слышала, как шипит кастрюля, как У Ин сдержанно фыркает, но сама сосредоточилась только на тарелке. Лапша будто шевелилась, густая, в оранжевом бульоне, испаряясь как кипящее масло. Она ела, и с каждой порцией слёзы текли сами, не спрашивая разрешения, щеки вспыхнули. Горели дёсна. Жгло уши. А потом пришла эйфория. Та, что бывает лишь после очень острой еды: лёгкая, как вздох. За окнами уже густело. В небе появились мягкие разводы сирени, первые огоньки города вспыхивали то тут, то там. Высота делала улицы похожими на карту, на которой всё казалось простым, почти нереальным. Только кухня была настоящей. Пар. Запах специй. И губы, налитые жаром. — Рамён вкусный, кстати, — пробормотала Юн А, сдувая пар с ложки. — Хоть ты и говорил, что не умеешь готовить. — Я и не умею, — пожал плечами У Ин. — Просто всё по инструкции. Гений, если подумать. Она хмыкнула. Некоторое время они ели молча, но не в неловкости, скорее в безопасности, как будто теперь можно было немного замедлиться. Юн А первой отложила палочки. — У тебя всегда было так? — Что именно? — он потянулся за бутылкой воды. — Всё. — Она оперлась локтями на стол, чуть наклонилась вперёд. — Мне просто интересно... ты хоть раз в жизни выбирал сам? А не потому, что надо выживать или не облажаться? Он не ответил сразу. — А ты? Юн А задержала дыхание. Взгляд скользнул по его лицу, потом — в сторону, к окну, за которым не слышно было ни машин, ни города. — Я... — она замялась. — Я, наверное, никогда и не пыталась выбирать. У меня всегда было по остаточному принципу. Он чуть наклонился вперёд, без давления, просто слушал. — Мой отец пил. — Она говорила ровно, будто вспоминая не своё. — И до сих пор пьёт. Иногда пишет мне сообщения, когда выпьет в духе “всё из-за тебя” или “ты неблагодарная”. Но я уже не реагирую, не потому, что не задевает, просто привыкла. Она отвела взгляд. — Мы жили бедно. Я подрабатывала ещё с четырнадцати. Иногда официанткой, иногда расклейкой. Сейчас ищу работу, надеюсь, устроюсь, но даже если нет, я не вернусь обратно. Не хочу жить жизнью, где всё как в уценёнке. Знаешь? Он кивнул. Медленно. — Просто устала быть девочкой, которая “держится”. Хочу быть той, кто может... расслабиться. Хоть раз, не объяснять, не бояться, не прикрывать чужие дыры собой. Он не ответил. Только провёл пальцем по краю пиалы. Он не нашёл, что на это ответить, всё и так было ясно, Юн А рассказала это не для того, чтобы он её утешал. У Ин встал первым, собрал миски. — Сиди, я сам, — бросил он через плечо. — У нас тут не ресторан. А я не тот, кто рассчитывает на чаевые. — Разочаровал, — фыркнула Юн А, откидываясь на спинку табурета. — А я как раз собиралась оставить пару монет под салфеткой, медсестричкой ты уже побыл, теперь вот офицанточкой. Он ответил косым взглядом. И снова эта хищная улыбка. Минуту спустя он вернулся с двумя бокалами. Один поставил перед ней. — Этот с лаймом, джином и ликёром. — А во втором? — Во втором компромисс с собственной совестью. — Он сделал глоток. — Моя крепче, не лезь. Юн А рассмеялась. — А что, если я захочу попробовать? — Тогда я скажу, что не люблю делиться. Особенно жидкостями. — Фу, — покачала она головой. — Как ты вообще живёшь с таким количеством фраз, которые звучат как намёки? — Ты удивишься, но весьма неплохо. Иногда даже делаю вид, что всё это случайно. Он встал и прошёл мимо, махнул в сторону дивана. — Пошли уже. А то ты ещё подумаешь, что я зову женщин домой только ради лапши. Они уселись на диван. Она — с ногами, поджав их под себя. Он — сбоку, с бокалом на колене, чуть развалившись. — Тебя никто не учил сидеть прямо? — поинтересовалась Юн А, отпивая из своего. — С таким лицом — меня вообще редко чему учили. Все просто надеялись, что я быстро вырасту и отстану. — А ты? — Я быстро вырос, но не отстал. Она хмыкнула. И, прежде чем он успел снова вставить колкость, добавила: — Слушай, а если я завтра случайно кому-то скажу, что пила коктейль у наследника политической династии и не погибла, это будет считаться подвигом? — Это будет считаться спойлером, — ухмыльнулся он, — потому что ты ещё не знаешь, чем вечер закончится. — Ой-ой, — Юн А прищурилась. — Сейчас будет “третий коктейль, и я становлюсь опасен”? — Нет, — он лениво откинулся на подушки, — третий коктейль, и я начинаю рассказывать истории из детства. А это куда страшнее. — Всё, молчу, — подняла руки. — Я не готова к твоей полной биографии. Хотя бы не на третьем стакане. Они рассмеялись. И в этой легкости не было ни страха, ни защиты. Просто два человека. Просто вечер. Просто диван и чуть слишком сладкий коктейль. Иногда этого хватало. В комнате было тепло. Плед, небрежно накинутый на подлокотник, соскальзывал медленно, как и напряжение между ними. Музыка играла тихо. Но паузы не тянулись. Они ложились мягко. Как будто каждый из них знал: говорить можно в любом ритме. — Ты когда-нибудь думал, — сказала Юн А, прищурившись, — что выглядишь, как человек, у которого дома обязательно прячется либо нож, либо редкий винил? — Нож у меня в кухонном ящике. Винил — под кроватью вместе с битой. Всё логично, — пожал плечами У Ин. От коктейлей уже тянуло теплом — не опьяняющим, но тем, которое делает кожу чуть чувствительнее, а смех громче, чем обычно. — Кажется, алкоголь начал работать, — хмыкнула Юн А, глядя на свой бокал с видом предательской доверчивости. — Или ты просто очень убедительный? У Ин облокотился на спинку дивана, запрокинул голову назад. Волосы чуть растрепались. Он выглядел расслабленным или старался выглядеть. — Если бы я был убедительным — ты бы уже сидела ближе, — произнёс он, не открывая глаз. — А если я просто жду момента, чтобы сбежать? Он приоткрыл один глаз: — То ты чертовски долго бежишь, Юн А. Уже третий бокал и диван в моём доме. Я бы сказал, это стратегическое отступление. — Или глупость, — она откинулась рядом, на другую подушку. — А вдруг ты маньяк? — Вдруг? — усмехнулся. — Ты же уже знаешь, кто я. По крайней мере, ту часть, которую не прячу специально. Остальное... слишком скучно для маньяка. — Да, ничего не заводит так, как налоговая и папарацци. Он повернулся к ней боком, опёршись локтем, и медленно провёл взглядом по её лицу — от виска к уголку губ. Но без нажима, без драмы. Как будто просто запоминал. — А ты заводишься от риска? — Нет. Я заводилась от карамели в детстве. И от запаха новых тетрадей. А теперь... — она сделала паузу. — Сложнее. — Значит, мне нужно найти карамель и тетрадь? — Тетрадь у тебя внутри, вся исписана, причём маркером, поверх чернил. Он тепло рассмеялся. — Ты когда хочешь, умеешь быть меткой. — А когда не хочу, просто сдерживаюсь. — Не сдерживайся, — сказал он, ближе, уже не играя. — Вечер ещё не начался. А ты — трезвая, даже опаснее всех, кого я знал пьяными. Она молчала. Но уголок её губ дрогнул. Рука чуть скользнула по дивану ближе к нему. Алкоголь бурлил, но не в голове. Внутри в какой-то странной смеси желания, контроля и тихого ощущения: сейчас всё ещё можно остановиться, но никто из них этого не хочет. Он медленно взял её руку. Не как в кино не рывком, не с напором. Просто коснулся пальцев, чуть провёл большим вдоль её запястья, и задержался. Смотрел вниз, на это лёгкое соприкосновение, будто проверял: действительно ли она не отдёрнет. — Так ты говоришь... карамель? — почти шепнул. — Я передумала. Теперь, кажется, ваниль, — ответила она, и голос её прозвучал ниже, чем обычно. Он усмехнулся, чуть приподнял бровь. Тишина повисла, но не угрожающе. Напротив, как будто комната сузилась до этого одного, общего пространства: кожа к коже, взгляд к взгляду, дыхание к дыханию. Он подался ближе. Слишком медленно, чтобы напугать. Слишком уверенно, чтобы не понять, чего он хочет. Лоб к её виску. Его голос шёпотом: — Всё ещё хочешь сбежать? Юн А улыбнулась. Одним краем губ, тонко. — Уже не уверена, что знаю, куда. Он кивнул. Едва заметно. Словно принял ответ без лишнего. И тогда она сама наклонилась, чтобы быть первой, кто сократит это расстояние. Он позволил, не перехватил инициативу. Поцелуй, наконец, случился. Он был другим. Не как в клубе, не как на пирсе. Без напряжения. Без сдерживания. Мягкий, тёплый, с лёгким запахом алкоголя. Она положила ладонь ему на грудь, туда, где стучало быстро, сбито, будто сердце тоже не верило в происходящее. Он прижал её к себе чуть крепче, скользнул рукой по её спине. Он сказал, тихо: — Вот теперь... мне точно будет сложно тебя отпустить. Юн А усмехнулась, не открывая глаз: — А я, может, и не прошу. Он всё ещё держал её. Рука на талии тёплая, чуть сдавливающая, неуверенная в силе, но точно знающая, где быть. Его лоб всё ещё касался её виска, дыхание жаркое, неровное, будто сдерживался, чтобы не сорваться ближе. — Скажи, — голос У Ина хрипел около уха. Низкий, обволакивающий, почти на грани, — Это ты... правда здесь? Или просто коктейль хорош? Юн А чуть повернула голову. Их носы едва не соприкоснулись. Глаза встретились в полумраке. Тени дрожали на стенах, будто повторяя всё, что висело в воздухе между ними. — Я бы не пришла, если бы хотела сбежать, — сказала она тихо. И усмехнулась уголком губ, едва-едва. — Даже ты не умеешь так мешать алкоголь. Он коротко выдохнул, будто от её слов стало только хуже или лучше. Он уже не мог различить. У Ин впился в её губы резко, но не грубо. С жадностью, которую не позволял себе до этого. С жаром, в котором чувствовалось всё: сомнение, тревога, влечение, слишком долго затаённая нужда. Он поцеловал её, будто голодный не только по телу, а по близости, прикосновению, принятию. Юн А ответила сразу. Руки скользнули по его спине, ногти едва зацепили лопатки. Он застонал в её губы приглушённо, как будто не должен был позволить себе даже это, но позволил всё. Он оторвался лишь на секунду, глядя в её глаза. Пальцы скользнули по щеке, к шее, чуть ниже, к ключице. У Ин скинул футболку не с демонстративной резкостью, а будто с нетерпением. Ткань упала на пол беззвучно. Она провела взглядом по его плечам, по шраму на боку, который до этого не замечала. — Что это? — спросила она, не отводя глаз. — Клюшка для гольфа. Был не мой вечер, — фыркнул он. — А сейчас твой? Он склонился над ней, ухом к губам, и прошептал: — Станет твоим, если позволишь. Юн А усмехнулась — не мягко, а с нажимом, дернув его за пояс. Ответ был очевиден. — Тогда не тяни. Он целовал её с жадной точностью, будто вычерчивал траекторию того, как именно она ломается и собирается заново в его руках. Его ладони уверенно скользили по её бёдрам, заходя выше, задирая футболку, уже давно его теперь будто бы по праву. Юн А выгнулась к нему навстречу, не играя, не стесняясь. Она знала, чего хотела. И хотела его. Её спина выгибалась под его ладонями, а ноги обвились вокруг него с такой настойчивостью, что воздух в груди прорывался шумно, будто бы у них было слишком мало времени. Но они не спешили. Каждый вдох как прикосновение. Каждый звук как удар током. У Ин целовал её шею, чуть ниже ключиц, оставляя короткие следы, почти укусы, но сдержанные. Она дернулась, пальцы впились ему в плечи, но не остановила. Наоборот, придвинулась ближе, сама направляя. Он снял с неё футболку медленно, почти с благоговением. Как будто не ткань, кожу. Жадно ловил взглядом каждый дюйм. Проглатывал. Запоминал. И в этот момент она была не просто телом, она была смелостью, готовностью быть увиденной. Её грудь мягко прижалась к его торсу, кожа к коже. Он провёл ладонью по её животу, ниже, задержался, и только тогда она позволила себе выдохнуть. Глухо. В губы. Схватила его за запястье, будто бы оттого, что не выдерживала, или, наоборот, чтобы он не останавливался. Он смотрел на неё: на изгиб шеи, родинку под грудью, мягкие линии бёдер. Но именно сейчас она была не просто Юн А. Она была решением. Выбором. Он провёл языком по губам. Его тело отзывалось не только на её прикосновение, но на сам факт того, что она здесь. В его пространстве. В его жизни. В нём. И когда он поцеловал её — вначале губы, потом шею, она замерла. Потому что язык... Его язык. Она чувствовала это раньше, когда они целовались. Но теперь, прочувствовала по-другому. Острее. Теперь — она ощущала каждый миллиметр обоих кончиков. И когда он спустился и провёл им по внутренней стороне её бедра, у неё перехватило воздух. — У Ин, — выдохнула она, прикусывая губу. Он поднял на неё глаза. И в этом взгляде была чистая похоть и дикая, сильная, обволакивающая сосредоточенность. Как будто она — единственное, что его держит на плаву. Он двигался осторожно. Плавно. Но когда её спина выгнулась, он крепче сжал её пальцы. И она поняла: он может быть любым. Но становится другим только рядом с ней. Его поцелуи были разными. Где-то дерзкие, с нажимом, почти дразнящие. А потом медленные, горячие, будто он изучал её не губами и языком, а жаждой. Он вошёл в неё, и это было бурей, ритмичной, страстной, жаркой. И всё остальное растворилось: шум улицы, лёд в стаканах, их страхи, их «а если». Осталась только она, двигающаяся навстречу. И он перестал сдерживаться, их руки, слипшиеся от жара, их дыхание, сбившееся в одно. Она сжалась, запрокинула голову, и в её лице ничего кроме ясности. В этот момент она не боялась будущего. Она знала, всё уже произошло. И он знал. Когда она села на него сверху, в этом не было нарочитости, только решимость. И он поддался. Не потому что хотел отдать контроль, а потому что рядом с ней можно было не контролировать всё. Её бёдра двигались в его ритме, но глубже, как будто она искала в нём что-то своё. А он позволял. Дышал неровно, глухо, сдавленно, но не от усталости, от того, что хотел сохранить каждый момент, каждый выдох. Как плёнку, которая может оборваться в любую секунду. У Ин провёл рукой по её спине. — Чёрт, — прошептал он, запрокинув голову. — Ты будто ломаешь всё, во что я верил. Она замерла на секунду, глядя в его лицо. А потом поцеловала. Он понял, что уже ничего не хочет прятать. Ни надломов. Ни своей резкости. Потому что она не просила нежности. Но он сам хотел ей её дать. Впервые по своей воле. Когда она опустилась к нему ближе, прижимаясь грудью, он обнял её за талию, с силой, но не больно. Он держал её так, будто если отпустит, она исчезнет. И в тот момент У Ин понял: всё это не про секс. Это про то, что он больше не боится быть увиденным. Таким, какой есть: с разбитыми кулаками, с искривленным прошлым, с голосом, который знает, как кричать, но только рядом с ней может говорить шёпотом. Её бёдра двигались в ровном ритме, но внутри всё крутилось, будто волна захлёстывала изнутри. Она склонилась ближе. Прижалась. Почувствовала, как его дыхание царапает её кожу. Он говорил что-то тихо, почти неслышно. Слова сливались с дыханием, но она не ловила смысл, а ощущение: в нём нет страха. Есть она. Когда их тела сдались одновременно, он закрыл глаза, чтобы задержать в себе этот миг. Чтобы никто, даже она, не увидел, как сильно он в ней тонет. Но она уже знала. Юн А не двигалась. Её пальцы лежали на его груди тихо, почти медитативно. Он чувствовал их каждый, как точку соприкосновения с реальностью. Она не говорила ничего. Не нужно было. Он открыл глаза. Медленно. Вдохнул и только теперь осознал, насколько сбито билось сердце. Юн А прижалась щекой к его шее. Тепло. — Ты всё ещё здесь, меня не глючит? — хрипло. — А ты думал, я плод твоего воображения? — прошептала она. — Даже моё воображение не смогло бы такое нарисовать, — он усмехнулся, прижав губы к её волосам. Тишина между ними больше не была тяжёлой. Она стала мягкой. Дышащей. И в ней, впервые, не было ни желания спрятаться, ни страха остаться. Только два тела, переплетённые в ту самую точку, где заканчиваются маски. Где остаются только они. Он провёл пальцами по её спине медленно, будто проверяя, реальна ли она. Она ответила почти незаметным движением: вдохнула глубже, чуть сильнее прижалась. Впервые за долгое время У Ин не думал, что она уйдёт. Он просто дышал с ней в одном ритме. И знал: Они выжили в этом дне. Значит, смогут и в следующих.