Глава 19. Стабильность?

Полосы солнца ложились на пол, на скомканную футболку, на край одеяла, на его торс. Воздух был тёплый, но не жаркий, летний, домашний. Юн А открыла глаза медленно, будто не была уверена, что уже можно. Не сразу поняла, где находится. Потом вспомнила, каждую деталь, каждый выдох. Он спал полуоборотом к ней. Одна рука под подушкой, другая вытянута вперёд, прямо к ней. Губы расслаблены, что редко у него можно было заметить. На лице было утомлённое спокойствие. Она лежала тихо, наблюдала. Чувствовала, как к ней подбирается тревога привычная, старая, та, что шепчет: «а что теперь?», но она не взяла верх. Потому что в этом утре было что-то простое. У Ин пошевелился. Лоб нахмурился, будто изнутри шёл сон с неприятным содержанием. Юн А провела пальцами по его лбу легко, едва касаясь, и нахмуренность ушла. Через пару минут он открыл глаза. Несфокусированный взгляд, и потом он увидел её. На лице появилось что-то между вопросом и облегчением. — Доброе утро, красавица, — сказал хрипло. Он приподнялся на локте, провёл рукой по волосам, потянулся за штанами, встал и натянул на себя. — Чай или кофе? Или ты предпочитаешь исчезать до завтрака? — Предпочитаю есть, — отозвалась она, подтягивая простыню. — Особенно после ночей, где калорий потратили больше, чем получили. Он оглянулся через плечо и не сдержал усмешки. — Это ты сейчас сделала нам комплимент? Ха... — Я сделала себе комплимент. Ты был… приемлем. Он расхохотался, прошёл через комнату. Прежде чем скрыться в дверях, остановился и сказал, чуть мягче: — Я рад, что ты тут. Правда. Юн А валялась на кровати ещё минут 15 и после вышла босиком в холл, с растрёпанными волосами, в его футболке, которая кокетливо прикрывала пятую точку. У Ин стоял у плиты, с волос стекали капли воды, которые он не удосужился вытереть после душа. Он был в спортивных штанах и с чертовски сосредоточенным видом. Одной рукой держал сковородку, другой что-то мешал в миске. "Видок такой, будто от его успеха зависит судьба полуострова." — Пахнет, как минимум, съедобно, — сказала она уже вслух, прислонившись к дверному косяку. Он не повернулся. — Не сбивай. Я на грани великого открытия или... пожара. На плите шкворчало что-то, что смутно напоминало яичницу. На столе уже стояли два стакана воды и разложенные салфетки, будто он к этому готовился всерьёз. — Это омлет? — осторожно уточнила Юн А. — Пока ещё да, — буркнул он. — Но если подождать, возможно, станет кандидатом на полёт в мусорку. Она подошла ближе, встала рядом, наклоняясь к сковороде. — Ты добавил туда кимчи? — Я добавил туда всё, что было в пределах досягаемости. Юн А не сдержала смешок и поцеловала его в щеку. Он вздрогнул, как будто это всё ещё было ново. Потом повернулся и посмотрел на неё сбоку. — Это сейчас было: «Ты молодец, продолжай» или «Остановись, пока не поздно»? — Это было: «Ты чертовски милый, но если я отравлюсь, буду мстить». Он хмыкнул и, наконец, выключил плиту. Переложил омлет на тарелку, подвинул её ей. — Ешь первой. Если умрёшь — я за тобой. — Романтика, — фыркнула она, усаживаясь. — Ты точно не из тех, кто приносит кофе в постель? — Я приношу себя с утра, этого уже достаточно, если ты понимаешь, о чём я. Он сел напротив. Серьёзный, но с этим его фирменным прищуром. — Ты часто так готовишь? — спросила она между словесной перепалкой. — Никогда. Пауза. Они оба поняли, что это значило, но никто не стал уточнять. Квартира с утра выглядела иначе. Не хищной. Не вызывающей. А... живой. В панорамные окна теперь не лезли неон и тьма, вместо этого в стекло мягко ложилось дневное, пыльно-золотое солнце. Оно размывало границы мебели, тянуло по полу длинные полосы света, переливалось в бокалах на полке и бликовало на гранитной поверхности кухни. Казалось, сама квартира наконец дышит, не строясь, не показывая зубы. Белые стены стали теплее. Чёрная кожаная мебель — менее агрессивной. Даже массивные арт-объекты на стенах, графика в тяжёлых рамках, не вызывали напряжения, лишь любопытство. На полу, у барной стойки, валялась её резинка для волос. Футболка У Ина — на спинке стула. Его цепочка — будто оставлена впопыхах, но не забыта. А в самом сердце всего этого — кухня, где два человека ели омлет, приготовленный вслепую, и делили утро как будто оно — награда за пережитую ночь. У Ин встал, прошёл мимо неё босиком, движение лёгкое, почти кошачье. Залитые солнцем плечи. След от подушки на боку. Он подошёл к кофемашине, нажал кнопку. Механизм ожил, заурчал. Аромат кофе быстро разлил тепло, ещё больше стирая границу между тем, что было, и тем, что стало. Юн А наблюдала за тем, как он наливал, как молча протягивал ей чашку, как сел обратно и смотрел, будто не мог поверить, что это не сон, или не знал, что с этим делать. Никто не торопился. Даже мысли шли медленно. Улица за стеклом была уже живая: машины, редкие прохожие, голуби на балке соседнего здания. Но тут, внутри, будто особенное время. До решений. До новых страхов. Просто кофе, свет, воздух и двое, которые уже знают друг друга наощупь. — Это, кажется, был сыр, — сказала Юн А, ковыряя вилкой омлет. — Ты хочешь сказать, что он там есть? — Я хочу сказать, что он там пытался быть. У Ин усмехнулся, прихлёбывая кофе. Он сидел напротив, чуть ссутулившись, с одной рукой на столе, другой, обвивая чашку. Волосы ещё не высохли после душа, тянулись вверх и в стороны, как будто сопротивлялись гравитации. — Удивительно, что ты вообще что-то ешь после ночи со мной, — лениво сказал он. — Обычно все убегают голодными и смущёнными. — А ты что их завтраком не кормил? — Я? — фальшиво удивился он. — Я разве похож на человека, который готовит по утрам? — Ты похож на человека, который делает вид, что не умеет готовить, чтобы этим не заниматься. Он покачал головой. — Слишком умная ты. Надо было вчера в ванной оставить. Юн А усмехнулась, но не ответила сразу. Повернулась немного в сторону, чтобы солнце падало на лицо. Он заметил это движение, как будто ловил всё. — Знаешь, — тихо сказала она, — это утро похоже на «нормальность». Почти. Он поставил чашку на стол, не громко. — А ты этого хочешь? — Иногда. Чтобы было вот так, без "что дальше", просто завтрак. Он кивнул. Улыбка была лёгкая, почти прозрачная. — Тогда ешь. Пока сыр не начал звать подкрепление. Юн А усмехнулась и положила ещё кусочек на вилку. Он снова посмотрел на неё, чуть дольше, чем нужно, и на этот раз не отвёл взгляд. После завтрака она поставила чашку в раковину, повернулась, облокотившись о край. Он стоял у барной стойки, наливал себе ещё кофе на этот раз молча, взгляд куда-то в чашку, будто пытался выудить оттуда ответ. — Эй, — сказала она мягко. — В чём дело? Он обернулся, прижал чашку к губам, но не пил, только смотрел несколько секунд длиннее обычного. — Думаю... — начал он, — нам стоит перестать делать вид, что мы просто... нечто неопределённое. Юн А чуть приподняла брови. Он продолжил: — Я не знаю, как у тебя, но у меня... это уже не просто "ты мне нравишься". Не просто "хорошо с тобой". Это больше. Пауза. — "Больше" — это как? — спросила она, уже зная, что он скажет, но хотела, чтобы проговорил вслух. Он поставил чашку, подошёл ближе, провёл пальцами по её руке, неуверенно, как будто ждал, что она отдёрнется. — Больше — это значит... быть вместе. Не как гости в жизни друг друга. А как... ха... ну ты поняла. Она вскинула брови. — Это предложение? Он хотел ответить, уже набрал в лёгкие воздух. Телефон зазвонил. У Ин выругался про себя, посмотрел на экран, его лицо изменилось. Не дрогнуло, не сорвалось, а словно потускнело, словно снова натянул маску, которую успел снять. — Нужно ответить. Он отошёл к окну и поднял трубку. — Да. Чё надо? Голос в трубке она не слышала, но по лицу У Ина было видно: тема — тяжёлая. Глаза сузились, пальцы сжались. Он кивнул раз, второй и снова замолчал. Юн А стояла неподвижно, потому что вдруг поняла: эти пару минут могут изменить всё. Он медленно закончил разговор и убрал телефон, повернулся к ней и не сказал ни слова. — Что случилось? — тихо. У Ин подошёл ближе, сел на край дивана, потирая лицо ладонями. — Мне нужно ехать, — тихо, без пояснений. Но с той самой тяжестью, которую она уже узнала — от этого не сбежать. Юн А села ровнее. Он уже поднимался, накидывая худи, засовывая в карман ключи от машины и телефон. — Останься тут, — сказал он, не глядя. — Ванная, кухня, спальня — всё твоё. Только не хулигань, иначе отругаю, когда вернусь. Она не стала задавать вопросы. Не потому что не хотелось, хотелось, очень, но в нём уже включилась другая роль. Взгляд стал колким, сосредоточенным, движения быстрыми, точными. Как будто тишина утра перестала иметь к нему отношение. Типичный У Ин. — Скоро вернёшься? — спросила, прежде чем он дошёл до двери. Он обернулся. На лице снова промелькнуло что-то тёплое. Почти улыбка. — Да. Только если ты не захочешь сбежать с моими футболками и шампанским из бара. — Заманчиво, — усмехнулась она. — Я скоро, не скучай, — бросил он, подмигнув, и исчез в прихожей. Когда дверь за ним закрылась, в квартире стало непривычно тихо. Тишина не давила, но пульсировала вокруг живой напоминанием о его отсутствии. Юн А прошлась босиком по тёплому полу. Барная стойка, которую он только что покидал. Его футболка на спинке стула. Пустой стакан с остатками кофе. Она подошла к окну, вдохнула. Сеул активно жил за стеклом: внизу двигались машины, в небе клубились утренние облака. Через минуту она направилась в ванную. Юн А включила воду. Наполнила ванну горячей струёй, добавила немного геля, стоящего в углу с запахом кедра и цитруса. Сняла футболку, не торопясь, как будто она весила в два раза больше. Опустилась в воду, медленно. Закрыла глаза и погрузилась, лишь голова осталась над поверхностью. И впервые за последние дни позволила себе ничего не решать. Не думать, не сравнивать. Просто быть. В тепле, в тишине, в его квартире. В ощущении, что даже в хаосе можно выдохнуть, если есть место, куда хочется возвращаться. Вода окутала тело мягким теплом, как будто кто-то обнял не навязчиво, а с той нежностью, которая не требует ответа. Пена покрывала плечи тонкой вуалью, скользила по коже, а за панорамным стеклом медленно расцветал день. Город казался далёким и приглушённым, как будто не касался её совсем. Юн А откинулась на край ванны, закрыла глаза. Голова покоилась на свернутом полотенце. Влажные волосы прилипли к шее, дыхание стало глубже. Тишина — редкая, ценная. Даже не тишина, а мягкий вакуум: её тело, её мысли и шум воды, чуть колышущейся от движения ног. Она посмотрела вверх, на мраморную отделку стен. Всё в этом доме отражало его. Простор. Стекло. Сталь. Наигранная роскошь, яркие детали, но с тонким вкусом, словно он сам был между "слишком" и "как надо". Этот дом — не только укрытие, фасад, в котором он жил, и в котором прятал себя. Взгляд скользнул по полочке у ванны. Гель, бритва, десятки флаконов парфюма. Она вспомнила, как пахла его кожа утром. Не только средством для душа, а им самим. Тепло, металл, что-то чуть горькое, как кофе без сахара. Мысль, быстрая и колкая, будто зацепилась за внутреннюю грань: "А сколько их было до меня?" Сколько таких же, как она, сидели в этой ванне, скользили спиной по акрилу, оставляли свой пар на зеркале? Сердце сжалось невольно, не от ревности, не от боли. От самой мысли, что он привык не к близости, а к эпизодам. К коротким, ярким вспышкам, которые не греют, а ослепляют. "А он вообще умеет думать о ком-то дольше, чем на ночь?" Но потом она вспомнила: как он обнимал, как сжимал пальцы, как смотрел, будто всё, что у него осталось — это она. Юн А опустила ладони в воду. Пена разошлась кольцами. Тело расслабилось. А в груди... что-то покалывало, не тревога. Ощущение предстоящего выбора. Он — не дом. Но, чёрт, в его ванной впервые хотелось остаться дольше, чем положено. Юн А провела пальцами по воде и медленно встала. Капли потекли по ключицам, по животу, скользнули вдоль ног. Она взяла полотенце — мягкое, плотное, с запахом свежего белья и дорогого порошка. Завернулась, вышла босиком, оставляя за собой мокрые следы на тёплом полу. В спальне было тихо. Солнечный свет, уже золотистый, сочился сквозь шторы. Она прошла к кровати, достала из сумки крем, расческу. Волосы распустились, высыхая волнами. На миг она поймала своё отражение в зеркале у шкафа и почти не узнала себя. Потому что впервые за долгое время в её лице не было ни страха, ни обороны, а усталость и что-то, похожее на готовность остаться. В комнате было тихо. Даже кондиционер работал бесшумно, как будто не хотел мешать. Пол — такой же тёмный, гладкий, с мягким ковром у кровати. Кровать — низкая, широкой формы, словно с обложки дизайнерского каталога. Под ней — случайная деталь, выбивающаяся из этого минимализма: бейсбольная бита и стопка старых виниловых пластинок рядом, в небрежном беспорядке. Она наклонилась, провела пальцами по пластинкам. Некоторые с надписями по-корейски, другие — старый хип-хоп, немного фанка, пара классических рок-альбомов. Всё с потёртыми краями. Гардеробная оказалась больше, чем ожидалось. Дверь раздвижная, с зеркальной вставкой. Ряды футболок в основном чёрные и белые, но среди них встречались кислотные цвета, с крупными логотипами и графикой: Balenciaga, Vetements, Off-White. На отдельных вешалках — пара кастомных курток с ручной вышивкой. Одна из денима, другая кожаная, на спине которой красовалась надпись, вышитая чьей-то рукой: “This fire is mine”. Штаны в основном спортивные. Худи с нашивками, с молниями, с капюшонами, которые будто были сшиты для того, чтобы прятаться. Кепки — в отдельной нише, аккуратными рядами. Очки — разные: с жёлтыми линзами, чёрными, зеркальными. Она помнила, как он в них выглядел. Слишком ярко. Слишком вызывающе. И слишком он. На комоде стояла коробка с аксессуарами. Кольца. Почти все Chrome Hearts, увесистые, с черепами, крестами. Рядом пара часов. Одни Hublot с чёрным ремешком и тёмным стеклом. Другие классические Rolex, но с красным циферблатом. Ярко. Даже дерзко. Как будто он нарочно выбирал себе детали, чтобы ни с чем не сливаться. Флаконы духов на полке выше. Один из них: узкий, чёрный, с минималистичной этикеткой. “By the Fireplace” от Maison Margiela. Сладкий, дымный, с запахом перца и ванили. Она вдохнула, чуть закрыла глаза. Всё это — он: сложный, с контрастами, слишком дерзкий, чтобы быть незамеченным. Обернулась и вдруг поняла: дом не только кричал о нём, он знал её, пустил. И теперь она здесь, босая, в его футболке, среди всего, чем он живёт. И ничего не казалось чужим.

***

В квартире по-прежнему было тихо, но уже не пусто. Юн А стояла босиком на холодном полу кухни, листая телефон. Несколько минут и заказ отправлен: рис, зелёный лук, свежий тунец, курица, мёд, кунжутное масло, кимчи, лимон, немного вина и коробка мороженого. Юн А прошла в комнату, достала из-под кровати пару пластинок. Выбор пал на джаз. Мягкий, бархатный, как будто играл не для фона, а для настроения. Саксофон переливался в воздухе, точно дым в утреннем свете. Она собрала волосы в пучок, надела спортивные шорты, чужие, из его гардероба. Возможно, они были на два размера больше, но пахли им. Вкусно. Когда привезли продукты, она быстро распаковала всё на столешницу и включила вытяжку. Резала тунец уверенно, как когда-то на подработке в суши-баре. Привычное движение — вниз, к себе. Острый нож скользил, будто и сам знал, куда. Рис уже варился. На плите шипело кунжутное масло. Юн А подсыпала в него чеснок, чуть лука, и замерла на секунду, просто вдохнув аромат. Всё это... не было попыткой быть “хозяйственной” или “идеальной”. Просто она хотела, чтобы к его возвращению здесь пахло чем-то тёплым как в детсве, когда мама готовила на выходных. Пока настаивался маринад, она поставила бокал белого вина на край столешницы и, танцуя одними плечами, прошла в гостиную. Джаз усилился. Музыка тонула в стекле окон. Город внизу начинал зажигать огни, но здесь всё ещё было светло. Вернулась на кухню. Разложила салаты, приготовила рис. Мелочи: лимонные дольки, соус, палочки. Стол — без скатерти, но аккуратный. Пахло домом. Юн А облокотилась на барную стойку. Поставила второй бокал рядом с первым. Вдохнула. И впервые за долгое время подумала не о том, что будет, если он уйдёт, а каково будет, когда он вернётся. Она уселась на высокий табурет у стойки, подогнув ноги. Вино в бокале рассеивало свет. Джаз лениво плыл в полутьме квартиры. И вдруг настигло ощущение: будто бы это уже не чужое пространство. Как будто она не просто гость. И вместе с этим подкатила мысль. "Это что, теперь мой вечер? Сидеть вот так. Готовить. Ждать. В квартире, где всё не моё — но уже не совсем чужое. И он — где-то там. Уехал «по делам»." Юн А обхватила пальцами бокал. Сделала маленький глоток. Я, которая всегда говорила, что не будет никого ждать. Что привязаться — значит потерять себя. Но сейчас она хотела, чтобы он вернулся. Хотела, чтобы хлопнула дверь, чтобы он вбежал с тем самым кривым «ну чё, хозяйка», с запахом улицы и усталого вечера. Хотела, чтобы именно с ним это всё случалось. Она провела пальцем по ободку бокала. "Я, кажется, впервые не чувствую, что всё делаю "впрок". Не строю запасной план. Просто живу вечер, где мне хорошо. Где есть он." Ей вдруг стало тепло. Просто хорошо. "И, может, да. Это не тот путь, который мне советовали. Не та жизнь, которую я описывала себе в университетских эссе. Но, чёрт... может, именно из-за него всё впервые кажется живым." Дверь открылась с коротким писком и щелчком замка. Юн А подняла голову, вынырнув из своих мыслей. — Пахнет, как в ресторане, — сказал У Ин, проходя внутрь. Бросил ключи на полку, скинул куртку. Она хмыкнула, не оборачиваясь: — Но без обслуживания и чаевых. — Тогда, может, и без претензий, — бросил он и, не сбавляя шаг, заглянул в сковородку. — Ты правда умеешь готовить? Это не отрава? — Если ты хочешь узнать, начнём с тебя. Он усмехнулся, расплылся в привычной улыбке-ухмылке, а потом затих. Всего на полсекунды. Слишком коротко, чтобы сразу заметить, и слишком явно, чтобы не почувствовать. Подошёл к ней со спины. Просто встал рядом и обнял. Руки — тяжёлые, чуть напряжённые, будто в них всё, что он нёс с собой. Юн А не сразу ответила. Потом накрыла его руки своими. Молча. Она не спрашивала. А потом, когда он чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё, она заметила. Щёку. Левую. Чуть припухшую, с едва заметным багровым пятном под скулой. Не фатально, но выбивалось. — Что это? — она мягко коснулась его лица пальцами. Он отступил на шаг. — Бокс с собственной репутацией. — Усмехнулся, но не глядя. — Проиграл один раунд. — Это твой способ сказать «не спрашивай»? Он пожал плечами: — Это мой способ сказать «потом расскажу». Юн А не стала давить. Он посмотрел на стол, потом снова на неё. — Тогда... — сказал он, подходя к столу, — надеюсь, ты умеешь готовить лучше, чем скрывать переживания. Потому что я голодный, как чёрт. И подозреваю, что если отравлюсь, ты будешь первой, кого спросят. — Ничего. У тебя и так много врагов, — спокойно парировала она, накладывая рис в тарелку. Они ели за высоким барным островом, где стекло отражало малиновый закат за окнами, и шум города был приглушённым, словно декорацией. На столе: рис, бульон, запечённая курица в соусе из кимчи и мёда, тунец в соусе, простая, но ароматная заправка к салату с кунжутом, уксусом и чем-то, что Юн А добавила «на глаз», как говорили в её семье. У Ин взял первую ложку и застыл. — Ты что, — медленно сказал он, глядя в тарелку, — тайно прошла шоу «Мастер Шеф» и не сказала мне? — Нет, — фыркнула она, — просто умею читать рецепты и не ленюсь. Он поднял глаза, сузив их. — Это незаконно вкусно. Я серьёзно. Вот прям сейчас... — он сделал паузу, вытирая губы тыльной стороной ладони, — если бы я был чуть умнее, предложил бы тебе выйти за меня. Юн А фыркнула, но щеки слегка порозовели, выдавая смущение: — Ага. В обмен на то, чтобы готовила тебе до конца жизни? — Не только, — он откусил от курицы, закатил глаза, театрально. — Я бы ещё выносил мусор. Иногда. — Что ж, звучит, как стабильный союз. — И секс. Много секса. — Он посмотрел на неё так, будто договор продолжался именно этим пунктом. — Но курица обязательна. — Курица чаще секса? — уточнила она, хмурясь. — Нет, конечно. Я же не безумец. Они оба рассмеялись. И в этом смехе не было той напряжённой осторожности, которая преследовала их раньше. Никаких «а что если». Лишь: ты здесь. Я — тоже. Обычный ужин. У Ин вдруг откинулся на спинку и уставился на неё. — Скажи честно. Ты часто так... кормишь мужиков, которых почти бросаешь? Юн А хмыкнула: — Только тех, кто умеет вовремя спасти ситуацию. — Отлично. Я ещё и редкий вид, — подмигнул он. — Осталось лишь приручить. — Сначала тебя придётся вакцинировать. Он рассмеялся, а потом снова взял ложку. Ел уже медленнее. Взгляд стал мягче. И Юн А, наблюдая за ним, поймала себя на мысли: если бы кто-то со стороны взглянул на них сейчас, подумал бы, что это давно сложившаяся пара. Ужин. Шутки. Запах курицы и лимона. И никому бы в голову не пришло, что полгода назад она даже имени его не знала. Она забрала его тарелку, свою, аккуратно сдвинула стаканы. Встала, включила воду на кухне, набирая раковину, и в доме снова стало слышно только капли, шум воды и её лёгкие шаги по плитке. Юн А включила свет над раковиной, дотянулась за губкой. Она не слышала, как он встал. Только почувствовала чуть позже, когда его ладони легли на её талию. — Я же ещё не ел десерт, — его голос был близко, слишком близко, с той самой хрипотцой, от которой по спине бегали мурашки. — У тебя прямо-таки гастрономическая лексика, — бросила она через плечо, стараясь не выдать, как дрогнули пальцы. — Могу и практическую. — Он медленно обнял её сзади, подбородок положил ей на плечо. — Ты такая... домашняя. Это возбуждает. — Я посуду мою, У Ин. — Именно. Никогда не думал, что меня заведёт фэйри с пеной для посуды. Но вот мы здесь. Она хмыкнула. Руки его уже скользнули чуть ниже, пальцы медленно прошлись по животу, к поясу штанов, его штанов. Он не спешил. Он смотрел, как она напряглась, не от страха, а от предвкушения. — У тебя мыло на пальцах, — прошептала она, не оборачиваясь. — И что? — Пачкать мебель будешь. — Ты сейчас говоришь про мебель, а я думаю только про тебя. На этой мебели. Он чуть сильнее прижался к ней грудью к спине, бедрами к бёдрам. Она почувствовала, как внутри всё снова откликается. Юн А повернула голову на пол-оборота, их щёки почти соприкоснулись. — Можешь подождать, пока я хотя бы чашки ополосну? — У тебя двадцать секунд. Потом беру дело в свои руки. — Ровно двадцать? — Девятнадцать. Она усмехнулась, выключила воду, стряхнула капли с пальцев и медленно повернулась к нему. Он уже ждал, не убирая рук с её талии. — Ну что, я теперь твой десерт? — усмехнулась Юн А, ведя пальцем по его ключице. Он наклонился к её уху, голос низкий, с хрипотцой: — Ты не десерт. Ты то, что я хочу съесть с руками и не делиться. Его поцелуй стал естественным продолжением этого вечера — в нём смешались пряная острота ужина, обволакивающее тепло и то непреодолимое притяжение, которому бессмысленно было сопротивляться. Он поднял её на кухонную столешницу без усилий, быстро, уверенно, словно она и была частью этого интерьера, созданной для того, чтобы оказаться в его руках именно здесь, именно сейчас. Столешница прохладой коснулась её бёдер, а его ладони, наоборот, жгли. Юн А обвила ногами его талию, не давая отойти, и он снова поцеловал её, глубоко, как будто всё, что не сказал за день, мог сказать только так. Её спина выгнулась, когда его пальцы скользнули под футболку, медленно, будто на вкус пробовал каждый её сантиметр. — Ты даже не представляешь, как сложно было вести себя нормально за ужином, — выдохнул он между поцелуями. — Сидеть напротив тебя, смотреть, как ты ешь, как улыбаешься... и при этом не потащить тебя прямо сюда. — А ты вёл себя нормально? — Ну, почти. Только вот под столом... — он усмехнулся, но не закончил. Вместо этого его губы снова нашли её шею. И язык — тёплый, дерзкий, с тем самым раздвоенным кончиком, провёл по чувствительной точке под ухом. У неё вырвался тихий, короткий стон. — У Ин, — прошептала она, зарываясь пальцами в его волосы. — Если ты не остановишься, посуда так и останется грязной. — Сегодня грязным будет не только посуда. Он наклонился ниже, оставляя горячие поцелуи вдоль её ключиц. Поднял край её футболки зубами медленно, с намерением. Его ладони сжали её талию, крепко, но сдержанно, словно он контролирует силу только потому, что она здесь. — Знаешь, — выдохнул он в промежутке между поцелуями, — у меня в жизни было до черта вечеров. Но ни один из них не пах так. — Фейри и курицей? — Тобой, — серьёзно. — Только тобой. Она вцепилась в его плечи, притянула ближе, потому что не хотела, чтобы хоть один сантиметр воздуха разделял их. Его движения становились более жадными. Один из стульев скользнул по полу. Где-то упал половник. Но им было всё равно. Страсть вытесняла всё — шум города, звон в ушах от напряжения, даже воспоминания о том, что было раньше. Сейчас не было ничего. Только она. Только он. И эта чёртова столешница, которую теперь придётся ассоциировать с тем, как его голос хрипел от желания, а её кожа покрывалась мурашками от одного его взгляда. У Ин приподнял её легко, будто вес у неё не больше пёрышка. Юн А инстинктивно вцепилась в его плечи, ногами сильнее обвив его талию, чувствуя, как его мышцы напряглись под ладонями. Он не сказал ни слова, только посмотрел. Тот самый взгляд: чуть прищуренный, тёмный, будто из него вырезали всё, кроме желания. Этот взгляд отличался от вчерашнего. Он нёс её через квартиру, целуя по дороге, то в шею, то в висок, то в губы. В коридоре её спина задела стену, и он остановился, зафиксировав её на секунду, словно хотел, чтобы она запомнила: между кухней и кроватью тоже может быть место для накала. — Ты сейчас тут что-нибудь снесёшь, — усмехнулась Юн А, царапая ногтями его затылок. Он усмехнулся в ответ, но не отпустил. — Тогда держись крепче, — его голос стал хриплым, почти звериным. Юн А почувствовала, как он снова сжал её и на этот раз крепче. Он толкнул плечом дверь в спальню, и та едва не стукнулась о стену. Свет не горел, только уличные огни падали полосами на кровать через жалюзи, рисуя на простынях узоры теней. Пахло табаком и чем-то тёплым, сладким — его парфюмом, тем самым, что теперь намертво отпечатался в её памяти. Винил всё ещё крутился на проигрывателе в углу, создавая фон, будто сцена не в настоящем, а в кино. Он уложил её бережно, но быстро. И когда его ладони легли ей на колени, раздвигая ноги, Юн А снова ощутила ту странную смесь — нежности и голода. Словно он пил её глазами, как умирающий от жажды, но не спешил. Он наклонился и поцеловал её резко, глубоко, с тем напором, в котором не было места вопросам. Юн А сразу ответила не покорно, а будто бросала вызов. Их зубы почти столкнулись, и он застонал ей в губы: — Вот она. Моя сладкая. Только притворялась посудомойкой, а на деле — огонь в чистом виде. — Не тебе меня оценивать, — выдохнула она, прикусывая его нижнюю губу с вызовом. — Мало ли, что ты там привык «подавать к десерту». Он толкнул её назад, уложив на кровать без лишней нежности, но и без грубости. В этом движении была ясность: он знал, чего хотел. И знал, что она позволит ровно настолько, насколько сама решит. Юн А смотрела снизу вверх, глаза прищурены. В ней не было подчинения, напротив, азарт. — Если ты думаешь, что сможешь меня «съесть», — тихо сказала она, поднимая ногу и упираясь в его грудь, — приготовься подавиться. Он схватил её за лодыжку, притянул резким рывком и, склонившись, прошептал: — Предупреждение принято. Но сейчас ты — моя, без права на апелляцию. Она усмехнулась, приподнялась, обхватила его за шею и провела губами по его щеке: — Тогда заслужи. Он зарычал и толкнул её обратно, уже с меньшей сдержанностью. Его руки прошлись по её телу быстро, требовательно. Юн А не уступала: её ногти оставляли следы на его спине, а язык бился с его в поцелуях так, будто это тоже была борьба. — А ты у нас любишь покомандовать, оказывается? — шепнул он, скользя ладонью под её бельё. — Только зря, потому что сейчас ты в моих руках. — Убедись, что справишься, — выдохнула она, выгибаясь навстречу. — Я не одна из твоих ночных трофеев. Он отодвинулся на секунду. — Нет, Юн А. Ты — моя единственная проблема. И, клянусь, моя любимая. Она дернулась к нему, резко перевернулась и оказалась сверху. — Тогда держись за неё, — прошептала она, вжимаясь бёдрами в его таз. Он рассмеялся, низко, грубо, схватил её за талию. Их тела сцепились, как пазлы, и в этом столкновении не было ни победителя, ни побеждённого. Азарт, жар и срывающаяся искренность между стонов и слов. Её волосы скользнули по его груди, как тонкая шёлковая сеть. Она двигалась уверенно, в каждом её жесте читалась власть, в каждой паузе — намерение. Она не торопилась. Бёдрами она вела его за собой, будто расставляя границы, которые сама же нарушала. Его руки скользнули вверх по её спине, сильные пальцы сжали лопатки, не удерживая, а настаивая. Его грудь под ней вздымалась тяжело, как у хищника, загнанного на пределе, но не сломленного. Её тело скользило по нему — горячее, влажное, упругое. Идеально выверенный ритм, в котором сливались вызов и приглашение. Она знала, что делает с ним, и видела это в каждом вздрагивании, каждом сдержанном выдохе, в том, как его руки дрожали от сдерживаемой потребности перевернуть её и вбиться глубже, быстрее. Но он не торопился. Он дал ей вести и сам стал топливом для её напора. Она склонилась к его шее, оставляя влажные следы губ. Зубы царапнули кожу. Язык обвёл ключицу. Его живот вздрогнул, пальцы вцепились ей в бёдра, словно он всё-таки терял контроль. Она резко опустилась глубже. И в этот момент он сорвался. Рывок. Переворот. Она снова под ним, руки над головой, запястья в его хватке горячей, железной. Он врезался в неё без предупреждения, и она громко выдохнула. Теперь он вёл. Жёстко, без тормозов. Его бедра двигались мощно, в толчках, в которых не было пощады. Только требование: быть с ним. Целиком. Здесь. Сейчас. Он склонялся к ней, ловил ртом её грудь, шею, плечо, оставляя мокрые следы, срывая дыхание. Её ногти царапали его спину, бёдра обвивали крепче, движения становились яростными, будто они оба пытались что-то стереть или наоборот, навсегда запечатлеть. Она стонала уже не в голос, вглубь. В него. Он отвечал рваным дыханием и шепотом, который срывался на хрип. Мир за пределами этой комнаты исчез. Они были только друг у друга. Она задыхалась под ним, пальцы вцепились в простыню, грудь вздымалась, как будто воздух стал слишком густым. Он чувствовал, как она дрожит. У Ин не отрывал взгляда, вглядывался в её лицо, будто хотел выучить каждую реакцию, каждый вздох, каждую секунду до конца. — Посмотри на меня, — выдохнул он, голос был низким, с хрипотцой, в которой чувствовался надлом. Она открыла глаза. Он сжал её сильнее, вбился глубже, резко, почти жестоко, но не переставая смотреть в эти глаза. Она застонала, и этот звук оказался последним ключом, за которым всё сорвалось. Волна накрыла их одновременно. Он уткнулся лбом ей в шею, прокусив губу, чтобы не закричать. Её тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг него, и она выдохнула его имя, коротко, хрипло. Дрожь прокатилась по её телу. Он ещё несколько секунд оставался внутри, дышал резко, с рывками. Пульс бился в висках, пот стекал по позвоночнику. Руки всё ещё сжимали её запястья, он отпустил только тогда, когда она мягко потянула пальцами в ответ. — Живой? — прошептала она, касаясь губами его щеки. — Спорно, — выдохнул он. — Если это было умирание, я хочу каждый вечер умирать так. Она усмехнулась, прижалась к нему лбом. Он притянул её ближе, уложил на себя. Её нога скользнула по его бедру, руки сжались у него на груди. У Ин обвёл пальцами её спину — медленно, почти лениво, как будто рисовал по коже невидимые круги. — Знаешь, — пробормотал он, уткнувшись в её волосы, — у меня есть теория. — Серьёзно? — она лениво повела носом по его шее. — Звучит опасно. — Теория такая: если мы будем продолжать в том же духе, тебе стоит переехать ко мне. Просто... чтобы сэкономить время на дорогу. Она подняла голову, приподняла бровь, глядя на него сверху вниз. — Переезд? Ты хоть осознаёшь масштаб своего заявления? — Ну, не официально. Без коробок и бумаг. Просто... постоянно здесь быть. Желательно в таком виде, — он провёл ладонью по её спине до бедра. — А ты не боишься? — тихо, но с оттенком иронии. — Что однажды я проснусь и начну переставлять твою мебель? — У меня её и так немного. Зато кровать точно останется. А на ней мы уже договорились. — Ты торгуешься телом? — фыркнула она, ткнув его в ребро. — Я — гибкий в переговорах, — ответил он, чуть сильнее прижав её к себе. — И у меня чёткие аргументы, лови один. Он резко перевернулся, оказавшись снова над ней, но уже не с напором, а с ленивой теплотой. Смотрел в глаза, не торопясь, не отвлекаясь. Она хотела бросить очередную колкость, но что-то в его взгляде сбило ритм. Он был серьёзен. — Я не знаю, как это будет. Я не знаю, как правильно, но я точно знаю, что хочу, чтобы ты была рядом, чаще, дольше, утром, вечером. Всегда. Вещи перетащить. Зубную щётку там. Шампунь. Подставку под кружки, если хочешь. У меня, между прочим, нет ни одной нормальной. — Ты... — Я серьёзно, — перебил он. — Я не буду выставлять условия. Не буду клеить бирку «сожительница» на лоб. Просто... хочешь, живи здесь. У меня, типа, есть кровать, место в шкафу и для твоих банок в ванной. Она усмехнулась, сдержанно, но взгляд смягчился. — У тебя странный способ предлагать совместную жизнь. Через кружки и подставки. — А что ты хотела? Кольцо из «Киндер Сюрприз»? Она фыркнула и ткнула его локтем в бок. — Придурок. — М-м, — протянул он, перекатываясь на спину, — ты это сказала с интонацией "возможно, мой придурок". — Не обольщайся. — Уже обольстился. Он накрыл её ладонь своей и сжал. И в этой тишине она подумала, что, может, не обязательно всё усложнять. Может, не нужно ставить ярлыки. Может, всё и правда начинается с подставки под кружку и зубной щётки. — Ладно, — сказала она, откидываясь на подушку. — Но с утра ты встаёшь и варишь мне кофе. — Варю? — удивился он. — А не капаю? — Варишь, — подтвердила она. — Потому что я заслуживаю. Он опять расхохотался, также как и утром. — Договорились. И в эту ночь они не думали, как это будет через месяц, через год. Только здесь. На одной подушке, под одним одеялом. И пока город за окнами дышал в темноте, они, кажется, впервые за долгое время дышали ровно.