Глава 23. Ход вперёд.

Она открыла дверь и вошла так тихо, будто боялась потревожить собственное состояние. У Ин лежал на диване, полуразвалившись, уставившись в потолок. Услышав шаги, приподнялся на локтях. — Эй, ты вернулась. Ну как всё прошло? Она прошла мимо, не ответив. — Всё в порядке? Юн А пошла на кухню, открыла шкаф, достала стакан, налила воды. Руки у неё дрожали, но не сильно, лишь в тот момент, когда она ставила стакан обратно. Она стояла, не оборачиваясь, и молчала, на зная с чего начать. Мысли летели одна за другой в надежде ухватиться за полноценную фразу. У Ин медленно поднялся с дивана. Сначала просто сел, задержался, как будто ждал, что она скажет хоть что-то. Не сказала. Он встал, сделал шаг, потом ещё один. С каждым движением становилось лишь хуже. Она молчала, не сказала ни слова, не обернулась. Её молчание казалось подозрительно чужим, поэтому он остановился, не решаясь идти дальше. — Юн А? Она медленно повернулась, каждое движение было обдуманным. — Ты знал? — спросила почти шёпотом. — О чём? — Собеседование и работа, и всё это! Это ведь не совпадение, правда? — Я... — он набрал воздуха, — я хотел помочь. Попросил, чтобы рассмотрели твою кандидатуру, ничего больше, дальше всё зависело от тебя. Она выдохнула, будто сдерживала этот момент с самого кабинета. Глаза горели, но не от слёз, а от унижения. — Да, зависело. Прямо до того момента, пока твой отец не предложил мне сделку. Пауза, У Ин моргнул, его брови поползли вверх. — Что? — Сделку, У Ин. Он вызвал меня в кабинет и... — голос её дрогнул. — Он предложил мне деньги. Большие деньги, блять. Должность, всё, что угодно, представляешь? Знаешь в обмен на что? Чтобы я ушла от тебя. Он смотрел, не веря. — Подожди. Что ты сейчас сказала? Ты серьёзно? — Хаа... А ты как думаешь? — бросила она. — Думаешь, я бы придумала такую хрень? Думаешь, мне было приятно стоять там, в том кабинете, и слушать, как твой отец ставит цену за моё исчезновение? Он побледнел. Шагнул назад, будто кто-то ударил его в живот. Дошёл до стола, крепко нащупал край рукой. Пальцы сжались, он отвёл взгляд, немного согнулся, будто воздух вышел из лёгких. — Я... Я не знал, клянусь. Он сказал, что просто даст тебе шанс, что вообще не будет вмешиваться, и всё зависит от тебя. Я понятия не имел, что он... — Не вмешается?! — перебила она, голос сорвался. — Да он буквально положил передо мной папку с цифрами и сказал, что я переменная! Что меня можно "нейтрализовать"! Как будто я угроза для его избирательной кампании, а не человек! Он хотел что-то сказать, но не смог. Слова не приходили, было лишь чувство, будто его предали тоже, но и это не отменяло того, что она права. — Юн А... я не знал, правда. Если бы я хоть заподозрил, я бы никогда не допустил. — Ты уже допустил. Всё, — голос её стал ровнее, даже страшнее, в нём больше не было ярости, осталось лишь горькое осознание. — Ты решил, что знаешь, как для меня будет лучше. Ты и он. Вы оба. И теперь я — вещь между вами. И ты ничем от него не отличаешься, оба думаете, что можете вертеть людьми, как вам вздумается в вашей же вражде. Она прошла мимо него в сторону спальни, потом резко остановилась. — Я не знаю, что мне теперь с этим делать. Вместо честного разговора, вместо доверия, вместо права решать за себя, ты опять выбрал интриги, молчание и сделал меня разменной монетой. У тебя был шанс всё рассказать, но ты им не воспользовался, теперь уже поздно, У Ин, я не могу тебе доверять больше... Он смотрел ей вслед, не двигаясь, и впервые за долгое время ему нечего было ответить. Она была права, и оправданий у него не было. У Ин остался стоять, минуту, может, две. В комнате стало слишком тихо. Раньше в таких моментах он бы взорвался, сказал что-то резкое, разозлился, выкинул что-то с кухни, спровоцировал, лишь бы не молчать. Но сейчас — не смог. Он только смотрел на дверь, и понимал, что если останется, то скажет что-то жалкое и лишнее, а это будет ещё хуже, чем молчание. Он вышел из квартиры, не хлопнув дверью, хотя хотелось. Тишина в квартире осталась за спиной, окатив холодной водой, и он бы мог в ней утонуть, если бы остался ещё хоть на минуту. Лифт был медленным, мерзко-равнодушным. Он смотрел на собственное отражение в металлических дверях и не узнавал себя, потому что оказался именно тем, кем быть не хотел, оказался таким же как его отец. Манипулятором, который решил за женщину то, чего она от него даже не просила. Резко всплыла сцена из детства, о которой он даже не помнил до этого момента: Мама расставляла тарелки на стол. Отец сидел на диване с газетой в руках. На столе уже еда, которую она готовила час. Он ничего не сказал. Ни «спасибо», ни «приятного аппетита». Просто поел и ушёл в кабинет. Она стояла у раковины, мыла посуду и вдруг замерла. Тихо, очень тихо, как будто боялась, что её услышат. У Ин тогда только вошёл и понял: она плачет. Не всхлипывает, не рыдает, просто льются слёзы, и она их не вытирает. — Мам? Она вздрогнула. Повернулась, натянула улыбку ту, фальшивую, которая всегда начиналась с щёк, а не с глаз. Ребёнком он ещё не понимал, что в ней не так, но что-то ломалось внутри каждый раз, когда она так улыбалась. — Всё хорошо. Просто мыло в глаза попало. Он тогда ничего не сказал, лишь кивнул. А потом ушёл в комнату и впервые почувствовал ненависть. К отцу. К этому «всё хорошо», которое разъедает изнутри, как кислота. А теперь он. Взрослый. Тот, кто «просто не сказал». Тот, кто «решил всё сам». Тот, из-за кого женщина, которую он любит, прошла через то, от чего он сам не смог тогда защитить мать. Он вышел на подземную стоянку, завёл машину, сжал руль, пальцы подрагивали. Вырулил со стоянки, врубил музыку, да погромче и просто ехал куда-то. Подальше от себя. Через пару кварталов припарковался на безлюдной улочке за супермаркетом. В машине было душно, даже с кондиционером. Воздух казался разъедающим, как её взгляд, когда она произносила те слова. Он нагнулся к бардачку, вытащил пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой и сделал затяжку. Потом ещё одну. И только тогда, на третьей, понял, насколько херово всё. Удар не был мгновенным, он пришёл волной. Сначала глухой стыд, затем злость. Не на Юну. На себя, на отца, на свою дурную привычку думать, что «решить всё самому» — это самый верный способ. Дым вышел в окно, тёплый и вязкий, как туман, как мысли, в которых он барахтался уже не первый месяц. "Бляять, какого хера я вообще полез в это? Зачем я вообще с ним связался?" — Твою мать, — выдохнул он в пустоту. И понял, что ненавидит это. Ненавидит, что теперь кредит его доверия исчерпан, потому что он не смог вовремя заткнуться, не смог вовремя признаться. Он мог просто сказать: "Юн А, я поговорил с отцом по поводу твоей работы. Не знаю, к чему это приведёт, но ты должна знать. Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, это не одолжение, ты сама пройдешь все испытания, и, если всё пройдет хорошо, сможешь наконец-то продвигаться по желанной карьерной лестнице. Но ты имеешь право отказаться, я не настаиваю". Он мог, но не сделал этого. Вдох, затяжка, пауза. Он потёр рукой глаза, как будто это могло вернуть назад то, чего уже не было. Руки стали ватными. Мысли вязкими. Он опустил голову на руль, слушая, как пульс отзывается где-то в висках. "Всё теперь нахуй неважно." Всё, что он пытался сделать, всё, что он так долго выстраивал, сыпалось, как карточный дом, сложенный кривыми руками. Он завёл машину и тронулся с места. Сердце било в груди так громко, что казалось, руль дрожит вместе с ним. Улица была пуста, ночная, промасленная влажностью июльского Сеула. Окна уже наполовину открыты. Его дыхание, сбивчивое от паники. Он прибавил скорость. Хотел ехать быстро, прямо сквозь мысли, но мысли, суки, цеплялись за рёбра, за глаза, за внутренности. "Ты ничем не лучше его. Она теперь тебя ненавидит. Ты сам всё испортил." Светофор мигнул жёлтым, но скорость была слишком высока, чтобы оттормаживаться. "Блять, не успею..." На перекрёстке перед ним резко вырулила машина. Он дёрнул руль вправо, Мустанг с визгом резины сорвался в занос и полетел в сторону пешеходной зоны. Всё случилось мгновенно, и он уже не контролировал ни себя, ни машину. Боковое зеркало отбило искру, резина визжала по асфальту. Колёса чиркнули по бордюру, и тут же машина пошла в ещё один удар, закрутившись пару раз вокруг своей оси. Время замедлилось. Он почувствовал, как его тело моментально оторвалось от сиденья и полетело, то ли вверх, то ли вбок, не успел понять, не успел схватиться. Стекло ударило в лицо, его щека, лоб, всё это обожгло холодом и звоном. Всё вокруг мгновенно стало неуправляемым. Мозг не успевал даже оценить, что происходит. Он не видел ничего, кроме пустоты и ярких вспышек. Когда машина всё-таки затормозила, всё вокруг внезапно исчезло. Ни звука, ни света, лишь пульс в ушах и сердце, которое било так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет наружу. У Ин сидел, не в силах двинуться. Несколько секунд он просто сидел, не дыша, потом медленно поднял глаза. — Пиздец… Свет фар чужой машины ускользал за поворот. Никто не остановился. Никто даже не вышел. Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. Спустя минуту У Ин врубил аварийку, потянулся к бардачку, нашёл бутылку воды, сделал глоток, пролил половину на себя. Влажность ожгла кожу, как пощечина, хотелось смеяться, кричать, что угодно, лишь бы не быть в этом теле, не в этой реальности. — Всё. Хватит, — сказал он сам себе, хрипло. Впервые за много дней он почувствовал предел. Больше было некуда.

***

Квартира была слишком тихой. Слишком аккуратной, как будто ссора ничего не изменила, и всё, что произошло между ними, осталось только в памяти, не оставив следа в предметах. Но Юн А чувствовала: изменилось всё. Она села на край кровати, потом встала, прошла на кухню, вернулась обратно. Не хотелось ни пить, ни есть, ни плакать. Хотелось понять, что, чёрт возьми, делать. На столе осталась стоять её сумка, ключи и телефон. Она посмотрела на входную дверь, нутро сжалось. Он ушёл и не вернулся. Сначала она злилась, говорила себе: пусть катится. Пусть проветрит свою дурь. Он всегда так, вместо разговора исчезает. Прячется в машине, улицах, клубах, своих монологах, в сигаретах и этой дурацкой улыбке. Прошёл час. Потом второй. Она проверила телефон — ничего. Ноль сообщений. Ни от него, ни от кого, ни от Джокера, ни от знакомых. Ближе к ночи она положила телефон на барную стойку, плеснула себе джина, села на диван и прислушалась к тишине, той, что тянется, как нитка между сердцем и горлом, режет дыхание, поднимает тревогу. Свет в коридоре не горел. Панорамные окна заливало мерцание города, но даже оно казалось слишком холодным. Юн А подошла к дверям балкона, оперлась лбом о стекло. — Где ты... серьёзно опять решил сбежать вот так? — прошептала она, сама не заметила, как, просто вырвалось. Ближе к полуночи она легла, потому что больше не знала, что делать. Подушка пахла им. Футболка, в которую она переоделась, была его. В груди больно и гадко царапало. Юн А лежала на кровати, глядя в пустой экран телефона. Она отложила его на стол и потёрла виски. Ещё вчера они строили планы на совместное будущее, а сегодня его уже не было, как будто оно растворилось в воздухе. "Он не может так просто исчезнуть." Мысли гоняли её из стороны в сторону, и чем больше она пыталась успокоиться, тем больше эти мысли сжимали грудь. Почему он ушёл? Куда? Что за молчание? Неужели она для него так неважна? "Нет, не может быть." Она лежала на кровати, не раздеваясь, глядя в потолок, а потом в телефон. Экран подсвечивал лицо бледным светом, как будто в нём должно было быть хоть что-то, что подскажет, что он в порядке. Что просто захотел остыть, вышел, пройдётся и вернётся. Что всё ещё можно отмотать назад. Палец завис над клавиатурой. Она набрала: Ты где? Но не отправила. Слёзы не катились, но внутри было сыро, как будто в груди кто-то вылил ведро воды и теперь всё там промокло: и сердце, и лёгкие, и горло. Она решила позвонить. — Абонент не отвечает или временно недоступен… Снова и снова. Абонент не отвечает… Юн А села. Телефон всё ещё был в руке. Она чувствовала, как тревога липнет к коже, как поднимается в животе и не спускается обратно. Она открыла чат с Джокером. Юн А — 01:37 Привет, извини, что так поздно, но ты не видел У Ина? Ответ пришёл почти сразу, как будто он не спал: Джокер — 01:39 Привет, нет. Всё норм? Юн А — 01:40 Он ушёл и не отвечает. Я не знаю, где он. Джокер — 01:43 Я без понятия, не видел его уже пару дней, если объявится, дам тебе знать. Юн А уставилась в окно. Свет далеких машин размывался в стекле, и всё казалось одинаково бесцветным: ночь, город, её мысли. Всё теперь было не на месте. Она легла обратно, но спать не могла, просто смотрела в тёмный экран и ждала, ждала, как будто если достаточно долго не моргать, он позвонит. Но экран оставался чёрным, а город, застывший за стеклом, жил как ни в чём не бывало. Она положила трубку и снова осталась одна с этим сильным, колющим ощущением, которое не отпускало. Он что, не хочет говорить с ней? Или это игра? Она не могла просто сидеть, зная, что он где-то далеко и не отвечает. Не могла дать этому месту, этим стенам возможность перемолоть её чувства. О чём он опять думает, решив исчезнуть? Юн А подняла трубку и снова набрала его номер. Всё это время её рука дрожала, но она всё равно ждала ответа, хотя внутри всё было ясно.  "Он не возьмёт трубку." Гудки, гудки, гудки. Он не отвечает. "Так не может продолжаться."

***

Офис Ю Вон Шика был всё таким же: высокие потолки, стеклянные перегородки, строгий приёмник, где даже воздух казался отфильтрованным. Холодный офисный свет бил ровно сверху, будто специально подсвечивал всё, что хотелось скрыть. В нём лицо казалось чужим, тени — резче. Юн А вошла уверенно, в одежде, которую она не надевала со времён университетских презентаций: тёмный костюм, волосы убраны в хвост, никаких украшений, браслет тоже был снят, тонкий слой косметики. — Доброе утро. У меня назначена встреча, — сказала она ровно, и даже самой себе показалась другой. Незнакомка в её теле говорила эти слова, пока Хан Юн А наблюдала со стороны. — Ваша фамилия? — Хан. Хан Юн А. Секретарь сверилась с расписанием, кивнула. — Поднимайтесь на десятый этаж. Вас уже ждут. Её каблуки, от которых она отвыкла, постукивали по мраморному полу в ритме метронома. Ни страха, ни ярости, остался лишь чёткий план на каждый шаг. Лифт, стеклянная стена, длинный коридор. Всё повторялось, как дежавю, только она другая. Не та, что уходила тогда с дрожащими пальцами и красными глазами. Охранник открыл дверь кабинета без слов. Внутри всё тот же интерьер: портрет на стене, потёртый кожаный диван у окна, тот самый стол, где всё и началось. Ю Вон Шик поднял взгляд от папки, его лицо не дрогнуло. — Хан Юн А. — Господин Ю, — кивнула она, спокойно. — Вы, признаться, удивили меня. Я думал, после нашего последнего разговора вы вряд ли захотите вернуться сюда. Она выдержала паузу, не отводя взгляда. Потом положила на стол конверт. — Здесь всё, что вы просили: подписанное согласие, согласие на обработку данных и заявление о вступлении в должность, реквизиты. Ю Вон Шик поднял брови. На его лице промелькнуло удовлетворение. Он взял бумаги и пролистал. — Вот как... Значит, вы окончательно приняли моё предложение? Юн А чуть склонила голову: — Я приняла решение. Если вы по-прежнему уверены, что моя кандидатура уместна. Он улыбнулся, медленно и почти вежливо. — Более чем. Добро пожаловать. Она кивнула и молча развернулась. Просто вышла с той же твёрдой походкой, не сбавляя шаг даже у лифта. В коридоре кто-то обернулся ей вслед. В приёмной шептались стажёры. Кто-то мельком сфотографировал её на телефон. А она ехала вниз, в зеркальном лифте, глядя на своё отражение. И впервые не могла понять, кого именно там видит. Когда дверь за ней закрылась, Ю Вон Шик остался сидеть за столом, словно ничего не произошло, ни разговора, ни соглашения. Он медленно взял её личный файл, тонкая, почти пустая папка, дополненная в последние дни. Он пролистал документы: небогатая семья, школа, университет, работа, стажировки, скандал в прессе. — У всех есть цена, Хан Юн А, у всех... — пробормотал он себе под нос, почти с усмешкой. Закрыл папку, аккуратно положил её в ящик, повернул ключ. Затем взглянул на монитор, где отображался внутренний чат сотрудников. Один из отделов уже получил распоряжение подготовить документы, оформить пропуск и обозначить её официальную должность.