Амулет и кофеин

      Проснулась Деви с лицом человека, который ночью, кажется, подписал контракт с демоном, но не может вспомнить на каких условиях. Во рту сухо, и не отпускает четкое ощущение, что на ней попрыгал пыльный слон.              — Отлично, — пробормотала она, глядя в потолок. — Одержимость и галлюцинации идут в комплекте. К кому обращаться за возвратом?              Она встала и почти тут же задела ногой синюю коробочку, которую вчерашняя, более наивная версия ее самой решила не выкидывать в окно. Амулет выкатился, глядя на нее своим мертвым блеском — как кот, который нассал в ботинок, но все равно требует ужин.              — Ну да, конечно, ты тут. Даже не надеялась, что это был просто бред.              Она закинула его обратно в футляр, захлопнула крышку и засунула в сумку, как мы засовываем неприятную правду о себе — куда подальше, чтоб не мешалась до обеда.              Внизу, в отеле, пахло пережаренными булочками и безнадежностью. Завтрак был типичный: еда для тех, кто потерял вкус к жизни, но еще держится за приличия. Зато кофе нормальный. Горький, обжигающий, агрессивный — почти как она в плохое утро. То есть каждое.              Она уже допивала вторую чашку, когда за спиной раздался голос:              — Дивия Шарма?              Она не обернулась.              — Смотря зачем.              Пауза. Потом мягкий голос, уже с ноткой тревоги:              — Меня зовут Пракаш Менон, я представляю фонд «Аварана». Господин Басу…              — Этот господин теперь везде, — перебила она.              Менон невольно улыбнулся — как человек, который хотел бы согласиться, но у него ипотека.              — Он просил передать, что рад, что вы приняли его дар.              — Я не принимала, — отрезала Деви, — я его обнаружила за дверью, как брошенного щенка. Только менее пушистого и вряд ли привитого.              — Разумеется, — быстро кивнул Менон. — Простите. Просто он очень уважительно к вам относится. И не хочет вторгаться.              — Ага. Поэтому вторгается молча.              Менон промолчал. И был прав — молчание в его случае выглядело безопаснее.              — Машина будет ждать через двадцать минут. Институт подготовил артефакт. Сопровождать вас будет сотрудник фонда.              — Надеюсь, не с камерой в петлице, — пробурчала она и взяла еще одну чашку кофе. Чисто чтобы выжить.       

***

      Институт выглядел так, будто время в нем не шло — оно тут тихо подыхало. Пыль, кирпич, кондиционеры времен Первой мировой, шкафы, в которых можно спрятать пару трупов (если аккуратно свернуть). Деви чувствовала себя почти как дома.              На входе охрана лениво изучила ее бейдж. Один из сотрудников провел ее по коридорам с видом человека, который в душе уже уволился и просто ждет, когда это заметят. Через пять минут ее оставили в большом помещении, где температура уверенно держалась на отметке «кладбище в декабре».              На длинном столе, под стеклянным колпаком, лежал он.              Артефакт.              Деви подошла ближе, сложив руки за спиной. Ожерелье было массивным — древняя бронза, вставки из того же агата, что и в «подарке» от Дорана. И характерные знаки по ободку: спирали, глаз, пара символов, которые очень хотели быть письменностью, но им помешала бурная пьянка.              — Выглядит так, будто кто-то хотел вызвать дух предков и случайно вызвал судебный иск, — пробормотала она.              — Некоторые верят, что в нем заключен механизм подчинения воли, — сказал голос из угла.              Она обернулась. Опять он.              Доран Басу. В костюме, как будто только что сбежал с съемочной площадки фильма, где он — богатый, загадочный и, конечно, таинственный владелец чего-нибудь проклятого. Он стоял у книжной полки, как будто просто забрел полистать что-то об Урарту. Не приближался. Не улыбался.              Глядя на него, Деви в очередной раз подумала, что он ведет себя не как мужчина, а как маркетинговый образ. Такой… «искушенный молчаливый кошмар».              — Вы здесь по работе или ради драматического эффекта? — спросила она.              — По интересу, — спокойно ответил он. — И чтобы убедиться, что вы в безопасности.              — Спасибо, но я не хрустальная. Скорее, наждачка.              Он чуть кивнул. Серьезно. Словно принял к сведению тип поверхности. Явно сбежавший из дурки, но зато вежливый. Отлично.              Деви снова повернулась к артефакту. Внутри закралась странная мысль: как бы она ни издевалась над всей этой «древней мистикой», с этим предметом хотелось не шутить. Было в нем что-то не то. Необъяснимо не то. Как будто он смотрел.              И, как назло, именно в этот момент ее пальцы случайно коснулись стекла.              Тело откликнулось мгновенно: мурашки по коже, вспышка жара в груди. Не боль, не страх — просто сигнал: не трогай.              Она резко отдернула руку.              — Вам нехорошо? — Доран чуть шагнул вперед.              — Все нормально, — отрезала она. — Просто решила, что стекло по понедельникам меня не возбуждает, исключительно по средам.              Он снова остановился. Ни слова. Только взгляд. Внимательный. Почти восхищенный. Как будто она сказала не про стекло, а дала ему личный квест на вечную верность.              Она отвернулась. Не потому что испугалась, а потому что знала — если посмотреть в его глаза дольше пяти секунд, начнешь задаваться вопросами, которые ни одна нормальная женщина себе не задает в музее.              Архивы Института, разумеется, располагались в подвале. Потому что пыль, сырость и умершая вентиляция — это святое. Именно в таких местах создаются научные прорывы, аллергии и устойчивое недоверие к человечеству.              Деви привычно завязала волосы в пучок, надела перчатки (эстетика, чтоб ее), и принялась копаться в старых записях. Ее интересовали дневники двух ученых, которые работали с ожерельем в 80-х. Один из них исчез при странных обстоятельствах, второй — резко сменил сферу и стал выращивать мяту где-то в Уттаракханде.              Типичный научный путь: археология → мистика → травничество → молчание. Ничего нового, стабильно, банально. Скучно.              Среди папок попадались отчеты с полями, исписанными вручную: заметки о «повышенной тревожности», «ощущении наблюдения» и загадочное: “она слышит имена”. Деви приподняла бровь. Если бы это писала она — так и указала бы: «клиника, стационар, 10 дней под наблюдением, фон настроения снижен». Но академическая этика не позволяла.              Она уже собиралась сделать копии, когда услышала, как дверь в архив тихо скрипнула. Без стука. Без предупреждения. Просто открылась.Вот ведь... А вот он, как браузерная реклама после перехода после одного подозрительного запроса в поисковой строке.              Доран вошел так, будто здесь жил. Или, по крайней мере, хранил части своей души.              — Вы везде? — не поворачиваясь, спросила она. — Или только в местах, где нарушается личное пространство?              — Я хотел убедиться, что вы в порядке, — ответил он.              — Ну конечно.              Он прошел ближе — медленно, деликатно, как совесть, если бы она существовала у кого-то из присутствующих. Она слышала его шаги, и в этом было что-то неправильное: почему такой красивый мужчина звучит как сюжет тревожного сна?              Он остановился напротив нее. Она подняла глаза. Ошибка.              Доран не смотрел — вглядывался. Как будто в ней были ответы на вопросы, которые он даже не осмеливался задать вслух. Или уже знал ответы, и просто любовался подтверждением. Противный.              — Здесь упоминается нечто похожее на культ. Спираль, глаз, имена, которые слышат в снах, — сказала Деви, чтобы разбить тишину. — Думаете, совпадение?              — Я думаю, совпадений не бывает. Особенно с вами.              — Отлично. Заговоры, таинственные символы и мистическая фраза на десерт. Прямо как я люблю.              Она собрала документы в папку и повернулась к нему вполоборота.              — Вы и правда считаете, что этот артефакт связан с культом воли?              — Я не думаю, — мягко сказал Доран. — Я помню.              Тишина зависла.              Она молча вышла из архива первой. Она не спешила, просто там было душно. Особенно, когда в помещении находится мужчина, который одновременно спаситель, сталкер и ходячая загадка с функцией «замедленное мигание».       

***

      В машине было тихо. Даже водитель, казалось, боялся дышать громко. Деви сидела на заднем сиденье с кучей ксерокопий, вытащенных из архива, и одной большой, жирной мыслью: я начинаю понимать тех, кто бросал карьеру ради йоги и манго на побережье.              Один из отчетов явно был исписан на грани нервного срыва. В нем фигурировала женщина, которая "все время слышала голос из амулета". Деви отложила его в сторону. Ее раздражала сама идея, что она — хоть на процент — тоже чувствует что-то рядом с этим чертовым камнем.              Когда машина свернула к отелю, она впервые за день пожалела, что не пьет. Сильно. Потому что эта история только начиналась, а внутренний голос уже шептал что-то вроде «угу, классика, сначала работа, потом мужик, отбитые сны и отъехавшая менталка — молодец, движемся в том же направлении, на развилках не сворачиваем».              В номере было прохладно. Слишком. Кондиционер гудел, как уставший демон. Деви скинула сандалии, поставила папки на стол, развязала волосы и заварила чай. Тот момент, когда ты вроде бы в безопасности, но на душе так, будто вот-вот зазвонит пожарная сигнализация, и выяснится, что вся твоя жизнь — тренировочная эвакуация.              На столе — ксерокопии, наброски, заметки. И коробочка с амулетом. Смотрит, мерзавец.              Она открыла ее и снова достала камень. Крутила в руке. Он был холодный, как вчера. Но теперь не просто холодный. Ожидающий. Деви это ощущение бесило. Как будто камень знал, что она его все равно возьмет. Что ей это нужно. Что между ними уже что-то есть.              — Отлично. Камни теперь тоже флиртуют, — скривилась она и кинула его на стол. Агат с глухим звуком ударился о дерево и замер. Почти с обидой.              Она села на диван и уставилась в потолок. Мозг искал логичные объяснения: может, давление, может, усталость, может, в ее кофе сегодня сдохла крыса. А может — все проще: ей просто не нравится, что Доран Басу в ее жизни — и она это замечает.              Он был вежлив, предупредителен, не трогал ее. Не переходил границы, не прикасался ни разу.              И все это почему-то бесило больше, чем если бы он был наглым, лез бы в лицо и звал на ужин с цветами и дурными комплиментами.              Потому что он просто смотрел. А она замечала.              — Так, Шарма, хватит, — бросила она в пустоту. — Ты сильная, умная, независимая, и у тебя есть дела поважнее, чем драматические миллионеры с глазами, как вечерняя угроза.              Она встала, взяла папку с заметками, и с остервенением начала выписывать даты, имена, совпадения. Чистая логика. Только факты. Никакой мистики, никаких взглядов.              Через пятнадцать минут она поняла, что бессознательно выписала в уголок листа: ДО — РАН        с пробелом, как будто это формула или вызов.              Она медленно сложила лист вдвое. Потом еще раз.              Потом сжала.              Потом очень аккуратно бросила его в урну.              И все же знала — завтра она снова пойдет в Институт. Не потому что так надо. А потому что он там будет.              И она хочет понять: кто из них на самом деле наблюдает.       

***

      Ближе к полуночи Деви все еще не спала.              Листы с распечатками покрывали стол, стул, угол дивана и ее ноги. В чайнике давно остыла заварка. За окном гудел город, как будто знал, что она все равно не уснет. Ее мысли крутились вокруг одних и тех же вещей: агат, символы, глаза, сны, Доран, чертов Доран, и снова агат.              Она поймала себя на том, что сидит, уставившись в амулет.              Он лежал на столе. Ни звука, ни движения. Просто лежал. Как и положено куску камня. Но ощущение было такое, будто он ее дразнит.              — Серьезно? — устало пробормотала Деви. — Я почти на четвертом десятке лет, с двумя учеными степенями, сейчас веду внутренний диалог с камнем. Очаровательно. Психика на пределе, но зато с археологическим уклоном.              Она встала, подошла к окну. Посмотрела вниз.              И увидела машину.              Не так, чтобы подозрительную. Просто — стоящую. Без включенных фар. Не с таксистом, не с водителем, залипающим в телефон. Просто — машина. Прямо под ее окном. Как будто случайно.              — О господи, — выдохнула она. — Прекрати. Это уже не паранойя. Это тупо навязчивость. У меня скоро фобия на вежливых мужчин в черном.              И все же она сделала фото номера. На всякий случай.              Потом выключила свет.              Потом снова включила.              Потом пошла в ванную и мрачно смотрела на свое отражение, пока не надоело.              Когда она, наконец, завалилась в кровать, было далеко за час ночи. Одеяло было слишком теплым, подушка — слишком мягкой, и во всем номере было ощущение, будто кто-то до нее уже здесь был. Кто-то, кто ничего не трогал — но все оставил.              Она закрыла глаза.              Через пару минут поняла, что уснула, потому что слышит воду.              Капли. Где-то за стенкой. Или в голове. Ритмичные, навязчивые. Под них приходили слова.              Нечей голос. Просто знание.              Ты же чувствуешь. Он не враг. Он — путь. Ты — ключ.              Она вынырнула из сна с дыханием, будто пробежала марафон. В темноте было тихо. Ни машин, ни голосов. Но амулет на столе теперь светился. Не ярко. Просто едва заметным отсветом от окна. Вот только окна были закрыты.              Деви не закричала, не подскочила. Она просто, молча, натянула одеяло до подбородка и прошептала:              — Ага. Поняла. Ладно. Я в игре. Только учтите: если все это — затянутая подкатка, я очень злая, когда меня не спрашивают.