Зов крови

Вечерний Гонконг — это словно шелковая вуаль, расшитая светом. Он дышит в ритме миллионов сердец, но шепчет — только тебе. На набережной ветер танцует с волосами, а неоновые вывески вспыхивают, будто признания в любви. Каждое отражение в воде — это история, в которой ты и кто-то рядом — главные герои. Небоскрёбы тянутся в небо, как несбывшиеся мечты, а где-то в переулках звучит музыка уличных скрипачей — и каждый звук будто знает твои чувства. На пике Виктория звёзды теряются среди огней, но стоит лишь закрыть глаза — и ты услышишь, как город бьётся в унисон с твоим сердцем. Но это лишь одна сторона медали, одно из многих лиц Гонконга. Он может казаться передовым, завораживающим и кипящим жизнью мегаполисом, но где-то там, на самом верху самого высокого здания — International Commerce Centre, на его 108-м этаже, — в этот самый момент проходят опаснейшие переговоры, от которых зависит судьба не только множества горожан, но и целых регионов за пределами страны. Мин Юнги, сын Мин Бекхёка — самого влиятельного и жестокого члена Картеля, скучающе рассматривает алмазы, инкрустированные в его дорогие часы. Старшие оживлённо спорят, поднимая вопросы, которые его не интересуют. Огромный конференц-зал, по официальным данным предназначенный для обсуждения архитектурных инициатив, на деле скрывает под своими стенами тайны самых опасных людей мира. И никто — ни снаружи, ни внизу — даже не подозревает об этом. Ему пришлось натянуть строгий костюм — по приказу отца. «Мероприятие серьёзное, нужно соответствовать», — сказал тот. Но Мин Юнги больше всего на свете ненавидит именно соответствовать. — Моего мужа убили эти… нелюди! — женщина в строгом платье-футляре уже почти кричала, напрочь забыв о правилах поведения на совете. — А вы пытаетесь закрыть на это глаза? Хотите, чтобы Бекхёку всё сошло с рук? Я не позволю этого! Именно она настояла на экстренном созыве совета, и вот уже несколько часов безуспешно пытается возложить вину за убийство мужа на отца Юнги — и на всю его семью. Её сын, сидящий в углу зала, кивает на каждое её слово, вызывая раздражение даже у равнодушного к происходящему Мин Юнги. — Это серьёзное обвинение, Мэй, — сухо повторил мужчина с монобровью, сидящий на противоположном конце стола. — Пока у тебя не будет прямых доказательств, совет не может принять этот вопрос к рассмотрению. Он произнёс это уже в пятый раз, но женщина, казалось, была готова кричать и шестой, и седьмой. Юнги лениво скользнул взглядом по лицам собравшихся и хмыкнул себе под нос. Похоже, не он один смертельно устал от этого фарса. От семьи Кимов сегодня присутствовал Сокджин — парень с каменным выражением лица, пристально и без особой деликатности следивший за женщиной. Его презрение не нуждалось в словах — он никогда не скрывал своих чувств, и именно это роднило его с Мин Юнги. Они оба предпочитали прямоту лицемерным улыбкам. Чуть дальше, через троих почтенных стариков по правую руку, сидел Чон Хосок — зять семьи Мин. Эмоции на его лице сменялись как кадры в старом фильме: тревога, раздражение, злость, скука. Хосоку не нужно было слов — всё, что он чувствовал, читалось и без субтитров. Все собравшиеся были облачены в безупречно сшитые костюмы, каждый — произведение искусства от лучших мировых домов моды. На ногах — туфли, чья стоимость могла бы покрыть годовую аренду пентхауса в центре. На запястьях и в ухах поблескивали украшения с бриллиантами не меньше пяти карат. Всё это — демонстрация власти, статуса, бесстыдного богатства. А источник этого великолепия? Самый прибыльный, но самый тёмный и опасный бизнес, какой только знал современный мир. Бизнес, который кормил их семьи, защищал их дома, но каждый вечер оставлял на их руках новые, пусть и невидимые, следы крови. Наркоторговля. Это слово здесь не произносили вслух. Оно существовало в тени, сквозь замысловатые формулировки вроде «логистика», «снабжение» или «контроль рынков». Но правда была проста: весь этот зал, вся эта сила, всё это «наследие» стояли на потоках смертоносного порошка, который тек из подпольных лабораторий в сердца мегаполисов, разлагая всё — от улиц до высоких кабинетов. Юнги знал это с детства. Он вырос среди поставок, шифров, кодовых слов и тел без лиц. Наркотики не казались ему чем-то зловещим — они были его реальностью, как для кого-то хлеб с маслом. Он научился не задавать вопросов. Только один вопрос звучал в его голове чаще, чем хотелось: а где конец у всего этого? И будет ли он стоять по другую сторону прицела, когда этот конец настанет? — Госпожа Мэй, — внезапно заговорил Юнги, даже не дождавшись разрешения, чем сильно удивил старших и окончательно вывел из себя отца. — Хоть вы сто раз повторите это как мантру или аффирмацию — без доказательств весь этот совет не имеет никакого смысла. В зале повисло напряжение. Почти каждый мысленно согласился с его словами, но вслух никто не осмелился поддержать такую прямоту. Здесь не любили дерзости. Здесь предпочитали яд в шелковом бокале, а не в открытом стакане. — Мне страшно, — голос Мэй дрогнул, но не настолько, чтобы кто-то ей поверил. — Страшно стать следующей… А вдруг они убьют и моего сына? — Она судорожно попыталась выдавить слезу, но актёрской игры в ней было не больше, чем искренности в её страхе. Юнги скептически склонил голову набок, наблюдая за её попытками разжалобить совет. Нужно было хотя бы пройти актёрские курсы, прежде чем устраивать спектакль на таком уровне. — Какие гарантии может дать мне совет? — прозвучало почти как обвинение, замаскированное под мольбу. Все присутствующие переглянулись. Ответ был очевиден. Никаких. — Ни я, ни мои люди не трогали твоего мужа. А ты… тем более никому не нужна, — холодно ответил Бекхёк, едва сдерживая раздражение. Эти обвинения начинали его утомлять. — Я собрала этот совет не только из-за обвинений, — заговорила Мэй чуть тише, словно делая уступку, — но и чтобы предложить… союз. Брачный. У нас только двадцать процентов рынка, но логистика налажена идеально. Мы можем взять на себя сбыт ваших партий. Через нас. Наступила тишина. Прозвучавшее предложение повисло в воздухе, как нечто слишком личное для обсуждения, но слишком выгодное, чтобы сразу отвергнуть. — Ты хочешь выдать своего сына за моего? — Старший Мин изогнул бровь, и на мгновение в его глазах мелькнула усмешка. Он едва не рассмеялся ей в лицо, но вовремя вспомнил, что здесь, за этим столом, эмоции — роскошь. Женщина хитро улыбнулась, и её лицо в один миг преобразилось — как будто они не в зале совета, а за карточным столом, и вот-вот она выложит свой главный козырь. — У меня есть дочь, — с деланным спокойствием произнесла она, — и я хотела бы предложить её Юнги. В брак. Она бросила на парня короткий, оценочный взгляд, словно прицениваясь, а не предлагая судьбу своей дочери. Юнги застыл на секунду, не сразу осознав, что его только что сделали частью сделки, даже не спросив согласия. — Я уже не согласен, — резко бросил он и с силой ударил ладонью по столу. Звук ударил по тишине, как выстрел. Его дерзость окончательно вывела старших из терпения. Бекхёк нахмурился, лицо стало каменным, а вокруг — одобрительный гул недовольства и негласное осуждение. Здесь так не разговаривают. Здесь не спорят. Здесь подчиняются — или исчезают. Для Минов этот брак был бы золотой жилой. Логистическая сеть семьи Мэй идеально подходила для расширения каналов сбыта: их подпольные заводы могли выйти на новый уровень, прибыль — утроиться. Все знали это. Все понимали, насколько выгодным был бы союз. Но в глазах Бекхёка мелькнуло сомнение. Он мог отказаться — не потому что не видел выгоды, а потому что сын и так с каждым годом отдалялся всё дальше. Характер Юнги он не понимал, но ещё не потерял. Согласится — и, возможно, потеряет совсем. Да, пацан унаследовал характер матери — своенравный, острый, непокорный. И всё же Бекхёк до сих пор питал иллюзию, что ещё не поздно. Ещё можно вернуть контроль. Или хотя бы уважение. А сейчас он должен выбрать: власть или сын. — Мы обсудим твоё предложение в более узком семейном кругу, — наконец произнёс Бекхёк, не сводя взгляда с Мэй. Слова были дипломатичны, но голос — холоден, как заточка под языком. Он не дал ни согласия, ни отказа, оставив ситуацию в подвешенном состоянии. Все за столом поняли: решение будет принято не здесь, не сейчас, и не при чужих. Мин на секунду перевёл взгляд на зятя. В этом взгляде был вопрос — короткий, острый, как укол ножа. Чон Хосок встретил его без страха. Он не сказал ни слова, но в его глазах читалось ясное, прямое “нет”. Он не верил Мэй, не хотел этой сделки и, возможно, больше понимал Юнги, чем сам отец. Бекхёк это видел. И всё же не отступил. Последнее слово — за ним. Он был главой семьи. И если придётся пожертвовать мнением Хосока, чувствами сына или доверием совета — он сделает это. Потому что власть не терпит слабости. ⛓️‍💥 Служить в спецподразделении была не просто мечта — это была одержимость. Суджин с детства знала, что будет носить форму. Не из-за красивого фасона и не ради признания — ей нужно было что-то, что придаёт вес её существованию. SWAT стал её целью ещё тогда, когда другие девочки мечтали о сцене или любви. Её грезой был точный выстрел, рывок в маске и миссия, от которой зависит чья-то жизнь. Когда она прошла отбор, первый день казался сном. Вплоть до синяков. Пока синяки не стали повседневностью. Изнурительные тренировки, боли в теле, бессонные ночи, перегрузка информацией — и ни единой минуты сожаления. Потому что каждое утро она просыпалась с мыслью: “Я — ближе, чем вчера.” В отделе к ней относились настороженно. Женщина в SWAT — не редкость, но по-настоящему равная — редкость до сих пор. Но она не пыталась доказать, что сильнее. Она просто шла вперёд, молча, упрямо, сжав зубы. Теперь она — полноценный член спецгруппы. Доверие — заслуженное. Репутация — выстраданная. Но спокойствие так и не пришло. Потому что настоящая работа началась только теперь. — Как тебе новая форма? — голос раздался неожиданно, и Суджин едва заметно вздрогнула. За её спиной стоял Сехун — новоиспечённый коллега, высокий и уверенный, с лёгкой ухмылкой на лице. Она стояла в светлом тренировочном зале, пахнущем резиной, потом и металлическим оружием. Сквозь огромные окна пробивался рассеянный свет, играя бликами на свежевыкрашенных стенах цвета стали. Вдоль стен стояли стойки с тактическим снаряжением, бронежилетами и шлемами. Всё казалось слишком реальным, как будто кадр из фильма стал её настоящей жизнью. Суджин поправила бронежилет, чуть тесноватый в плечах, и скосила глаза на собственное отражение в зеркале — чёрные тактические штаны, футболка цвета хаки, массивные берцы и на груди — нашивка SWAT с эмблемой её нового подразделения. — Ты чего, боец? — продолжил Сехун с добродушной усмешкой. — Нельзя быть таким пугливым солдатом. Он обнял её за плечи в жесте поддержки, в его тоне не было ни капли насмешки — скорее тепло товарища, уже прошедшего этот путь. Суджин выдохнула, почувствовав, как напряжение немного отступает. Сегодня она — часть элиты. Сегодня — первый день новой жизни. Суджин выдавила вежливую улыбку в ответ на жест Сехуна, но внутри её снова накрыло волной тревоги. Она всегда мечтала служить в SWAT, пройти отбор, получить форму, носить этот бронежилет не как груз, а как гордость. Но теперь, когда мечта стала реальностью, в груди копился другой, более опасный вес. Семья. Эти люди с той стороны закона, кровь от её крови. Всё детство она жила в тени шепотов, в доме, где телефоны отключались при входе гостей, а взрослые говорили на кодовом языке. Она слишком рано поняла, чем занимаются её дяди, кузены, отец. Слишком рано научилась делать вид, что не слышит разговоров за запертыми дверьми. А теперь — она в спецподразделении, в структуре, чей главный враг — такие, как они. В зале пахло оружием, потом и адреналином. Где-то вдалеке слышался топот тренировочной группы, перекрики тренеров, щелчки затворов. Всё было настоящим. Каждый звук здесь — противоположность той фальши, в которой она выросла. “А что, если всплывёт моя фамилия? А если начнут копать?” Инструкторы говорили о чести, верности и прозрачности, а Суджин, стоя в новой форме, чувствовала себя героем с трещиной. Она была отточенной до автоматизма машиной — сильной, быстрой, точной. Но внутри скрывался страх. Не за себя. За то, что однажды ей придётся выбирать. Выбирать между службой — и кровью. ⛓️‍💥 День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем — и вот, незаметно пролетел первый год службы Суджин в спецподразделении. Этот год был насыщенным, трудным, полным изнуряющих тренировок, громких операций, тишины после выстрелов и многозначительных взглядов в узких коридорах базы. Суджин уже не была той новенькой, что пугалась каждого резкого оклика. Теперь она — боец, проверенный временем и ситуациями. На её счету были захваты с риском для жизни, ночные рейды, допросы, в которых не всегда говорили словами. И среди всего этого напряжения ей удалось разглядеть в своём напарнике не только надёжную опору, но и что-то большее. Сехун — высокий, собранный, всегда чуть дерзкий и невероятно спокойный в бою — со временем стал для неё не просто коллегой. Сначала это были незаметные взгляды сквозь защитные очки, потом — лёгкие касания при передаче оружия, а затем — откровенные разговоры после смен. И вот уже месяц, как между ними официально больше, чем работа. Сегодня — их маленький праздник. Ровно месяц, как они вместе. И оба радуются этому с какой-то неловкой, почти детской искренностью — словно это не элитный спецотряд, а первая любовь за школьной партой. Но у Суджин праздник вполсилы. Сехун на больничном. Он повредил ногу во время прошлого задания — неудачно зашёл с фланга и попал под обломок бетонной стены. Теперь — четыре стены, костыли и безумное желание рваться обратно. Особенно сейчас, когда на горизонте — операция по перехвату крупной партии оружия из Китая. Анонимный источник сообщил о сделке, информация подтвердилась, команда уже готова к выезду. И Сехун, несмотря на хромоту, психует. Он должен быть там. А не здесь, с бинтом и кофе, глядя, как Суджин в броне собирается на выезд. Она застёгивает жилет. Вешает рацию. Скользит взглядом по его беспокойным глазам — и молча улыбается. — Вернусь до ужина, — говорит тихо, словно это обычная смена, а не потенциальный бой на грани. А у самой внутри снова сжимается всё от тревоги. Потому что сегодня, по её сведениям, в операции замешано одно имя, связанное с её прошлым. С её семьёй. Повязать собственного брата. На горячем. Во время сделки с террористами. За такую операцию ей могут вручить новую должность, повысить, поставить в пример, наградить. А могут — выкинуть из отряда, как предателя, связанного с наркокартелем. Родственные связи не прощаются в системе, где доверие — это валюта. Даже если она не видела свою семью уже пятнадцать лет, даже если сбежала от них через океан, изменила фамилию в документах и навсегда стерла прошлое. Но кто в это поверит? Докажи потом, что ты — не часть их. Не их продолжение. Не их тень. Суджин молча застегнула бронежилет, отрегулировала ремни на бедрах, проверила обоймы, спрятала нож под разгрузку, стянула волосы под капюшон шлема. Всё как всегда — холодно, чётко, по протоколу. Но внутри… внутри всё горело. Она запрыгнула в бронированный автомобиль последней. Дверь с глухим стуком закрылась за спиной, отрезав всё мирное и нормальное. Салон пах оружейной смазкой и тканью формы. Внутри гудела рация, кто-то настраивал оптику, кто-то проверял бронепластины. Всё было привычным, как дыхание. Только на этот раз у Суджин поджилки дрожали, и не от страха за свою жизнь. — Крупная рыба, — усмехнулся сослуживец, рядом хлопая по автомату. Его глаза блестели в предвкушении — он ждал кровавой схватки, адреналина, победы. А она — прокручивала в голове все возможные исходы. Если он там. Если это действительно он — её старший брат, тот, кого она когда-то обожала, а потом возненавидела за всё. Если он увидит её в броне, с оружием. Если назовёт её имя. Или — её настоящее имя. Если она будет вынуждена арестовать его. Или, хуже… Выстрелить первой. Она закрыла глаза на секунду, чтобы сосредоточиться. Ты — не их. Ты — теперь с этой стороны. Ты — Закон. Рация щёлкнула — приказ к выдвижению. Машина тронулась. Заброшенный склад на окраине порта выглядел, как сотни других в этом районе: проржавевшие ворота, облупившиеся стены, следы от шин, мусор в траве. Здесь не было камер, охраны, ни одного светильника. Только тишина — густая, вязкая, тревожная. И идеальное место для сделки, если хочешь, чтобы никто не нашёл тела. Команда рассредоточилась по периметру. Суджин и ещё двое заняли позицию на втором уровне полуразрушенного технического балкона. Снизу — зал, когда-то предназначенный для хранения грузов, а теперь — временное логово для сделки, где оружие должно было сменить руки. — “Цель прибыла. Трое у входа. Один — на переговорах.” — донёсся голос по рации. Суджин узнала голос Сехуна — он вызвался курировать операцию с мобильного центра, несмотря на больничный. Он хотел быть рядом. С ней. Суджин приложила к глазам оптический прицел. И в этот момент сердце остановилось. В кадре, среди вооружённых мужчин — он. Брат. Он почти не изменился. Те же широкие плечи, уверенная походка, неторопливые жесты. Только глаза — ещё холоднее, чем она помнила. Он говорил с кем-то по рации, потом — достал кейс и передал его другому мужчине. Всё выглядело как по учебнику: передача товара, подтверждение, отступление. Но это был не учебник. Это была кровь. — “Подтверждена личность цели. Активен. Ведёт сделку.” — проговорил офицер наблюдения. Суджин зажмурилась. Не потому что сомневалась, а чтобы дать себе секунду на выбор. — “SWAT-3, вы готовы?” Она нажала кнопку. — “Готова.” Внутри, будто что-то сжалось до тишины. Страх — ушёл. Осталась только точка прицела, ритм сердца в ушах и образ брата, который вот-вот посмотрит вверх — и увидит её. — “По сигналу. Раз-два…” Он поднял голову. И встретился с её взглядом. — «По всему периметру этого склада заложена взрывчатка. Такая же — в детской больнице Соган. И… вокруг вашего участка.» Голос её брата зазвучал неожиданно — прямо в рации, чётко, спокойно, с пугающей уверенностью. — «Я пришёл сюда забрать то, что давно потерял. И с пустыми руками не уйду.» Суджин на секунду потеряла связь с реальностью. Воздух стал слишком плотным. В висках забился пульс, а в груди — провал. Она не могла сглотнуть, рот пересох. Всё внутри будто застыло в страхе, а снаружи — всё ещё была она: боец SWAT, с пальцем на спуске, с прицелом, направленным точно ему в сердце. В эфире хрипнул голос Сехуна — жёсткий, собранный, как всегда: — «Вы у нас на прицеле. Мы можем предложить вам иммунитет, если будете сотрудничать. Бежать некуда.» Сугём криво улыбнулся. Эта улыбка — не ухмылка, не вызов. Скорее, как у человека, который уже всё проиграл, но делает ставку на последнюю карту. Он знал, что она здесь. И точно знал, где она стоит. Он повернулся. Посмотрел прямо в ту сторону, где она затаилась — на балконе, спрятавшись за металлическим щитом. И сказал: — «Суджин. Ты же меня слышишь?» И она услышала. Каждую интонацию. Как он произнёс её имя — настоящее. Не позывной. Не фальшь. Как в детстве, когда они были просто братом и сестрой, играли на улице до темноты, а потом прятались от отца. — «Отца убили. Думал, ты должна знать.» Суджин вздрогнула. Внутри пронеслась буря — воспоминания, гнев, боль, страх и какая-то усталость. Но палец оставался на спуске. Он поставил под угрозу жизни детей. Жизни её коллег. Он знал, что делает. Он сам выбрал этот путь. — «Я не дам своим людям команду подорвать всё к чёртям. Расскажу, где именно заложена взрывчатка…» Сугём поднял руку, показывая один палец — как в детстве, когда требовал у Суджин последнюю конфету, и всегда знал, что она сдастся. — «Но при одном условии.» Он медленно повернулся и указал на балкон, туда, где она пряталась. Где сейчас целился в него красный прицельный луч. — «Моя сестра поедет со мной.» В эфире — тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом. Все ждали. Рация не трещала, команда затаилась, даже дыхания не было слышно. Суджин почувствовала, как холодный пот скатывается по спине под бронежилетом. Он хочет увести её. Он знает, что в этом помещении, окружённом спецназом, её жизнь — защита. А с ним — только тьма прошлого и неизвестность. — «Ты не сможешь уйти отсюда живым,» — голос Сехуна прозвучал спокойно, но в нём слышалась сталь. — «Это не торг, а шантаж. И ты не в том положении, чтобы ставить условия.» Брат вновь улыбнулся. На этот раз — по-настоящему, с какой-то горькой нежностью: — «Она сама решит.» — «Суджин.» — «Вся система прогнивает, ты знаешь это. Они используют тебя. Они никогда не простят тебе кровь в семье. У них ты всегда будешь “девочкой из картеля”. Со мной — ты хотя бы будешь собой.» Суджин слышала каждое его слово — как будто он шептал их ей на ухо. Он был прав. И он был чудовищно неправ одновременно. Она взглянула вниз — на брата, окружённого наёмниками, с прицельным лазером на груди. И вправо — на своих коллег, каждый из которых готов выстрелить. А потом — на свою ладонь, сжавшую рукоять автомата. Дрожащую. — «Выбирай, сестрёнка.» — «Система — или кровь?» А ей и выбора не оставили. Сугём отдаст приказ — и глазом не моргнёт. Он всегда был таким: холодный, расчётливый, жёсткий. Как отец. Только использует свою хладнокровную натуру не для сохранения порядка, а для разрушения всего, что может ему противостоять. Суджин знала это с детства. Видела в его глазах ту же пустоту, которую много лет пыталась забыть. Но кровь — не вода, и, как бы она ни сбегала от прошлого, сегодня оно настигло её лицом к лицу, в форме родного брата с заминированными улицами и шантажом на губах. Уже все, кто был с ней в операции, поняли — в дамках сейчас только Сугём. Даже если его снесут выстрелом в висок, его команда нажмёт на триггеры, активирует таймеры, и десятки погибнут. Лишь один человек ещё надеется сломать эту игру. Сехун. Он сидит по ту сторону , с рацией в руке и ярым отчаянием в голосе. — «Ты не уйдёшь с ним, Суджин. Ты слышишь меня? Это всё — манипуляция. Он не спасает тебя — он втягивает тебя обратно в то, откуда ты вырвалась!» Голос дрогнул. Он знал, что она его слышит. И знал, что теряет её. Потому что сейчас она — внутри себя, в тех комнатах, где когда-то пряталась от семейных советов, от голосов, от взглядов, в которых читалось: «Ты — часть нас, хочешь ты того или нет.» А теперь — она снова выбор между честью и кровью. Между формой и фамилией. Между любовью, которую она только начала чувствовать — и долгом, за которым может скрываться спасение многих жизней. Сугём смотрит вверх, к точке, где она, по его догадке, должна быть. — «Суджин. Сейчас — или никогда. Времени больше нет.» Рация затрещала. Секунды текли, как капли бензина на пламя. — «Что тебе от меня нужно именно сейчас?» — голос Суджин прозвучал резко, но срывался на глухой надлом. Она выпрямилась и вышла из укрытия, прицельная точка дрожащего лазера перескочила ей на плечо — бойцы не знали, враг она или ещё нет. Сугём повернул голову. Легко, будто всё происходящее — обычный семейный разговор, а не перегретая ловушка, у которой счёт идёт на секунды. Он медленно отступил на пару шагов, будто бы давая ей пространство. — «Я пришёл сообщить новость.» Он смотрел на неё внимательно, будто изучая заново. — «Кое-что происходит в семье. Слишком серьёзное, чтобы говорить через кого-то. Будет лучше, если ты вернёшься. Сейчас.»

***

Суджин очнулась с жгучей головной болью — пульсирующей в затылке и висках. Ей было трудно сфокусировать взгляд, но она всё же попыталась осмотреться и понять, где находится. Помещение оказалось небольшим, обставленным по типу гостиничного номера: на столе вперемешку лежали какие-то документы и папки, у кровати стоял мини-холодильник, на стене висел телевизор. Одна из дверей была приоткрыта — похоже, там находилась ванная. Однако иллюзия уюта рассеялась, когда Суджин заметила люк вместо окна. Она была не в отеле — это был корабль или яхта. И это значительно осложняло её положение. Вдруг вторая дверь распахнулась, и в каюту вошла стройная невысокая женщина. Тонкие шпильки её туфель отбивали резкий ритм по полу, и каждый удар отдавался новой волной боли в висках Суджин. — Ты так повзрослела, я едва узнала тебя, — сказала женщина, заперев за собой дверь на замок. Она приблизилась к кровати, на которой лежала её дочь. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто меня похитили и держат против моей воли, — процедила Суджин, дернув рукой и кивнув на наручники, приковывавшие её к изголовью. — А так… нормально. Голова раскалывается. Женщина пристально всматривалась в каждую черту её лица, не скрывая ни своего интереса, ни, возможно, зависти. В этом взгляде не было и тени материнской теплоты — только холодный расчет и странная жадность. — Скоро тебе принесут лекарства. Головная боль — побочный эффект хлороформа, которым тебя усыпили. В памяти Суджин начали всплывать отрывки воспоминаний, словно вспышки: Сугём сажает её в машину, за ними погоня… Она надеялась, что их остановят, арестуют, спасут. Но, похоже, всё пошло совсем иначе. — Мой родной брат оглушил меня и похитил. Я уж и отвыкла от этих “семейных традиций”, — с кривой усмешкой произнесла она, прикрыв глаза, пытаясь избавиться хоть от части боли и головокружения. — Нам пришлось пойти на это, дорогая, — произнесла женщина, и в её голосе зазвучало лицемерие, от которого её саму едва не скрутило. — Отец погиб. Теперь мы должны держаться вместе. Перестань быть эгоисткой, Суджин. Ты нужна своей семье. — Да горите вы в аду, — прошипела она и попыталась подняться, но наручники и головная боль быстро вернули её обратно. — Я скорее прикушу язык и захлебнусь собственной кровью, чем снова стану частью этого кошмара… этой тьмы. — Я это предусмотрела, — ответила женщина, не изменившись в лице, словно её вовсе не тронули слова дочери. — Сехун будет скучать. Но я могу избавить его от страданий. А твоя беременная подруга… Джеси, кажется? Суджин сжала зубы от злости, но не сказала ни слова — не желая давать этой ведьме ещё больше поводов для манипуляций. — Я знаю о тебе всё, моя дорогая. Если ты и вправду думала, что сможешь сбежать от нас по-настоящему… ты просто наивная девочка. — Отдыхай. Завтра у тебя важный день, — женщина изогнула губы в притворной улыбке. — Лучше быть с нами заодно. Ты ведь не хочешь получить голову Сехуна на подносе. В другой ситуации можно было бы растеряться, испугаться, заплакать… Но не Суджин. Она лишь медленно прикрыла веки, делая вид, что погрузилась в сон. На самом деле она затаилась, прислушиваясь к каждому движению, ожидая, когда принесут обещанные лекарства. Возможно, это будет её единственный шанс. «Завтра важный день» — эта фраза звучала как приговор. Что они задумали? Свадьбу? Презентацию? Жертвоприношение? С этой семьёй возможен любой из вариантов. Тонкий металлический скрежет за дверью вывел её из мыслей — кто-то подходил. Суджин не шевелилась. Пусть думают, что спит. Каждый шаг может стать оружием, каждое движение — шансом. Она не сдастся. Дверь открылась плавно, без скрипа. В каюту вошёл молодой охранник в форменной куртке, с подносом в руках. На нём — бутылка воды и маленький пузырёк с таблетками. Он бросил быстрый взгляд на “спящую” Суджин, потом шагнул ближе, явно не ожидая подвоха. — Просыпаемся, — буркнул он, вставая сбоку от кровати. — Время лекарств. Суджин открыла глаза медленно, будто с трудом, и пробормотала: — Помоги мне сесть, рука… болит. Охранник с неопытной жалостью подался вперёд, одной рукой ставя поднос на тумбочку, другой — наклоняясь, чтобы поддержать её под плечи. Это была её секунда. Суджин резко дёрнулась, вложив всю ярость и точность в движение: удар локтем — прямо в горло. Парень захрипел, отшатнулся, и тут же получил ногой в колено. Он зашатался, и в этот момент она вырвала у него из кобуры пистолет. Одним движением приставила его к его виску, дрожащими пальцами нащупала предохранитель. — Сними наручники. Немедленно. Охранник, задыхаясь, сдавленно кивнул. С трудом, трясущимися руками, он достал ключ и щёлкнул замок. Холодный металл упал на кровать. — Спасибо, — прошептала она. — Теперь ложись. Он медленно поднял руки, пятясь к кровати, но не успел даже выдохнуть: Суджин ударила его рукояткой по виску. Охранник рухнул без звука. С пульсирующей болью в голове и дрожью в теле, она перетащила его на койку, застегнула наручники на его запястьях и натянула на него одеяло. — Теперь отдыхай ты, — прошептала она, вставая. Пистолет она проверила быстро — заряжен, с предохранителя снят. Сердце колотилось в груди так, что отдавалось в висках, но каждый шаг был чётким. Суджин направилась к двери, не зная, что ждёт за ней. А за дверью её ждал узкий, хромированный коридор с мягкой подсветкой, встроенной в панели потолка. Пол устлан дорогим ковролином, который гасил звук шагов. Суджин двигалась быстро и тихо, прижимаясь к стене, будто сама была тенью. Она мысленно умоляла всех богов, которых могла вспомнить, чтобы никто не вышел ей навстречу. Коридор вывел её к стеклянной двери, которая открылась автоматически, и в лицо сразу ударил тёплый, влажный ветер. Она зажмурилась на секунду — от резкой смены освещения и аромата ночного воздуха. Снаружи яхта предстала перед ней во всей своей роскоши. Белоснежный корпус сиял под лунным светом. Поручни из нержавеющей стали, лакированные деревянные элементы палубы, светящиеся дорожки под ногами — всё говорило о богатстве и безвкусии тех, кто решил превратить плен в курортный номер. Это была современная, многопалубная яхта, скорее плавучий особняк, чем просто судно. На крыше виднелся вертолёт, а чуть поодаль — барная стойка и джакузи. Всё пустовало, как будто сама ночь затаилась вместе с ней. Вокруг раскинулась гладь воды — не море, а скорее широкая река или пролив. Тёмная, глубокая, с редкими всплесками от рыб и лёгких волн. Берега где-то далеко, очертания неразличимы в ночной дымке. Лишь тишина и редкие стрекочущие звуки цикад нарушали гнетущее спокойствие. Луна отражалась в воде, разрезаемая яхтой, как ножом по ткани. Кто-то «заботливо» переодел её в лёгкую пижаму: короткие белые шорты и майка, почти светящаяся в темноте. Она выделялась на фоне ночи как мишень, и спрятаться на открытой палубе было почти невозможно. Но выбора не было. Суджин прижала пистолет к животу, чтобы не блестел, и начала двигаться — пригнувшись, укрываясь за бортиками, слушая каждый шорох и шорох собственного дыхания. Она подбежала к леерам и на секунду задержалась, чтобы оценить обстановку. Высота была приличной — метров шесть-семь до поверхности воды. Прыжок отсюда мог закончиться синяками, вывихами… но выжить вполне реально. Вода тёмная, глубокая, волны лениво катились от бортов яхты, разбиваясь о корму. Она прикинула расстояние до берега. Слишком далеко. Даже если бы она была в форме, с запасом энергии и без головной боли, — доплыть было бы почти невозможно. Ни армейская подготовка, ни юношеские тренировки не помогли бы в этом чертовом течении. На корточках, пригибаясь, она подползла к спасательной шлюпке, встроенной в крепления сбоку палубы. Пальцы дрожали, но она попыталась найти механизм отсоединения. Металл был холодным, с крошечными царапинами и следами частого использования. Клапан поддавался с трудом — кто-то явно надёжно всё зафиксировал. И тут… щелчок. Звук зажигалки, чиркнувшей в ночи. Суджин замерла, не оборачиваясь. Холодный страх прокатился по позвоночнику. Она могла бы даже подумать, что ей показалось, но ветер принес лёгкий запах табака, и этого было достаточно, чтобы понять: она не одна. — Ого… прям как в фильме «Сбежавшая невеста», — донёсся до неё хрипловатый мужской голос, спокойный, будто всё происходящее его вовсе не касалось. — Ты же не собираешься прыгать? Это, знаешь ли, может закончиться не очень красиво. Суджин вздрогнула. Голос был незнакомым, но в нём звучала такая холодная отстранённость, что мурашки пробежали по коже. Она медленно обернулась — парень стоял, облокотившись на леера, с сигаретой в пальцах. Её огонёк освещал лишь едва заметный профиль и отблеск на белой рубашке, которая казалась почти нереальной на фоне ночи. — Значит, всё-таки свадьба, — с иронией выдохнула Суджин. — Ты жених? В голосе сквозила усталость. Сарказм был её последним оружием. Ей хотелось рассмотреть его лицо, найти в нём хоть какую-то эмоцию — испуг, удивление, сочувствие. Но перед ней стоял человек, у которого, казалось, не осталось ничего — ни тепла, ни жалости. Только лёд в голосе и спокойствие убийцы, привыкшего наблюдать за жертвами. — Не стоит, — вдруг произнёс он тихо, но чётко, когда она вскинула пистолет, целясь ему в голову. И тут же — щелчок. Ещё один голос. Уверенный, откуда-то из тени. Её обступили. Суджин ощутила, как паника поднимается внутри, будто волна из глубины. Это конец. Кольцо сжималось, выхода не было. Она могла сдаться, могла выстрелить и умереть здесь… Но в следующий миг она сделала выбор. С отчаянной решимостью она шагнула назад, перемахнув через леера. Мир на секунду остановился, как в замедленном кадре. Падение. Удар о воду, как об бетон. Тело обожгло, лёгкие отказывались работать. Её выбросило на поверхность, но вдох не приходил. Внутри всё горело от ужаса. Сердце забилось в панике, как птица в клетке. А на палубе Юнги стоял неподвижно. Его лицо, наконец-то освещённое луной, оставалось всё таким же спокойным. Только уголок губ чуть дрогнул. Интерес? Удивление? Или, может быть, впервые за долгое время — чувство? — Мне помочь ей? — донёсся до Юнги голос Чонгука. Тот подошёл к краю палубы и с лёгким удивлением посмотрел вниз, на тело, беспорядочно барахтающееся в чёрной воде. — Она, кажется, всерьёз решила умереть. Юнги поднял на него взгляд, медленный, как зимний рассвет. Потом, без тени улыбки, хлопнул его по крепкому торсу — жест знакомый, почти братский, но с ясно выраженным подтекстом: не лезь. — Позволь мне самому поухаживать за своей дамой, — спокойно сказал он. Не дожидаясь ответа, Юнги подошёл к борту. Его движения были точными, уверенными. Ни суеты, ни колебания. Он ловко перемахнул через леера и прыгнул, выпрямив ноги, точно зная, как войти в воду, не разбив себе рёбра и не захлебнувшись. Глубина его не пугала — он знал, что делает. Холод ударил в грудь, но он даже не моргнул. Тело автоматически подстроилось под сопротивление воды. Он вынырнул рядом с Суджин, чьё лицо уже начало терять выражение, глаза были широко распахнуты, в панике. Она пыталась плыть, но движения были рваными, дезориентированными. Вода в ушах, удары сердца в висках, боль в груди — всё слилось в один ужасный, безмолвный крик. Юнги поднырнул и обхватил её под руки, прижав спиной к себе. — Тише, — произнёс он у самого уха, его голос был странно спокойным, почти ласковым. — Я тебя держу. Она попыталась вырваться, но он только крепче зажал руки вокруг неё. — Прекрати, ты только себе хуже сделаешь. Суджин слышала голос сквозь водяную пелену, как будто через стекло. И почему-то — доверилась. Возможно, из уст другого это прозвучало бы как угроза, но сейчас… это была единственная точка опоры. Он грёб уверенно, плавно, словно спасал не впервые. Волны разрезались его телом, и каждый его вдох был размерен. В отличие от неё — её дыхание всё ещё сбивалось, то срывалось, то вновь захлёбывалось в панике. Они доплыли до маленькой подводной лестницы у борта яхты. Юнги подтолкнул её к ступеням. — Лезь. Живо. Суджин, дрожа, с трудом начала подниматься, хватаясь за металл, скользкий от воды. Он следом. На палубе Чонгук уже ждал с полотенцем, но Юнги отобрал его без слов и бросил им в Суджин . — Примитивный побег. Но дерзко, — произнёс он, выжимая из волос воду и не сводя с неё взгляда. — Мне даже стало интересно, что у тебя в голове. Явно не мозги. Суджин, задыхаясь, с мокрыми волосами, дрожащими руками и пылающими глазами, посмотрела прямо в него, а он решил просто уйти. Чонгук всё ещё стоял рядом, слегка виновато глядя на пистолет в своей руке. Юнги, уходя, бросил ему в спину: — Больше не тычь оружием в мою невесту. Даже если она захочет прострелить тебе колено. После этого он исчез за дверью, не оглянувшись. Суджин осталась одна — по-настоящему одна, впервые за всё это время. Она подняла глаза в тёмное небо. Вода всё ещё стекала с её волос, тонкой струйкой ползла по позвоночнику, будто напоминая: ты выжила. Опять. Но она не чувствовала ни победы, ни облегчения. Её трясло не только от холода. Она знала этот взгляд — взгляд убийц, террористов, безликих людей с каменными сердцами. Она не раз встречалась с такими, знала, что за пустыми глазами скрываются механизмы расчёта, не чувства. И всё же… взгляд Юнги был другим. В нём было что-то большее. Не эмоции — нет. А их остатки. Слои. Тени того, кем он, возможно, когда-то был. И это пугало её гораздо сильнее, чем пустота. Потому что за глубиной всегда прячется что-то страшное. Она провела пальцами по губам, по щеке — всё жгло. От воды, от стыда, от собственного бессилия. Попытаться умереть снова? Или смириться? Она зажмурилась. Смирение — слово, которое всегда вызывало у неё отвращение. Как и покорность. Но сейчас оно звучало как пауза. Временная передышка. Возможно… шанс. Она встала. Медленно, будто пробуя себя заново. Посмотрела в сторону двери, куда ушёл Юнги. — Чёртов псих, — прошептала она себе под нос. — Хладнокровный спасатель. Какая прелесть. Она не знала, что ждёт дальше. Но знала одно — она не сдастся. Ни ему, ни этой яхте, ни судьбе.