I. Рыцарь в пылающих доспехах

***

В один из рядовых рабочих дней, когда съемочный процесс позади и коллектив разъезжается, а съемочная группа сворачивает аппаратуру, Левин вынуждено задержался на площадке. Его контракт провафлила одна из новых сотрудниц и на подписание нового, идентичного предыдущему, требуется некоторое время. Классическая бумажная волокита. К моменту, когда он закончил, все уже давно разъехались по домам: к семьям, к друзьям, к любимым людям. По крайней мере так думал Левин. Зайдя в гримерку, она же буфет во вне съёмочное время, мужчина обнаружил Ангелину, сидящую за столиком, яростно стирающую подтеки туши с щек. Опухшее лицо и краснота глаз выдавали ее с потрохами: плакала. Посчитав это не столько делом учтивости и человечности, сколько своим собственным, мужчина аккуратно к ней приблизился, специально попав в отражение, дабы не напугать. — Что у тебя стряслось? — Из-под маски хмурого, грубоватого циника вылезала личина совершенно иного толка. — Тебе-то какое дело? — Проскрежетала колдовка, не удосужив Левина даже беглым взглядом. — Большое, — он подошел к ней, нагло уместив свою пятую точку на столешнице, за которой Ангелина корректировала свой макияж. Руки на груди сцепил, не в настроении значит пререкаться, — подумалось Ангелине. — Как жаль, придется огорчить Николаича. — Тебя это ни коим образом не касается, поэтому можешь быть свободен. — Да чего же ты такая зловредная-то? — Закипел Макс. — Отложи этот чертов ватный диск и поговори со мной! Кто тебя обидел? Он перехватил ее запястье у самого лица, аккуратно придержав. Изосимова уж было хотела вспылить, покрыть его на чем свет стоит, но не стала. Эмоции, пускай и кипели через край, но высказаться хоть единой живой душе хотелось не меньше, чем расцарапать этой самой душе всё лицо. Просто в этот раз победило здравомыслие. — Якубович. — Что «Якубович»? — Да то, Макс, то. Я всё понимаю, личная неприязнь дело такое, но прилюдное оскорбление — это просто мерзопакостно. Да, чай не девка уже, не шестнадцать мне годиков, но проходиться по моей внешности, как по дерьму, это просто отвратительно. Красавицы, видишь ли, тебе нравятся, а я, выходит, уродина? Это так… — она не договорила, голос предательски задрожал и пришлось умолкнуть. Не хотелось снова плакать. — Я тебя услышал, — спокойно ответил Левин, удерживая улыбку на губах. Такая трепетная и ранимая, прячущая истинные чувства где-то за напускной бравадой железобетона. Ничуть не изменилась. Левин легким касанием её макушки растрепал и без того непослушные волосы, и направился к своим вещам. Пора было уезжать. Переодевание заняло на удивление мало времени, как и сбор всех разбросанных вещей. Уже на самом выходе из гримерной, он задержался в дверном проёме и через плечо бросил: — Да, и кстати… Она обернулась, отложив свою сумку в сторону. — Красивее тебя я не встречал ни единой женщины. Так, к слову, просто. Темнота главной залы поглотила его силуэт, растворила, а Ангелина продолжала смотреть ему вслед, даже не замечая собственной улыбки.

***

Съемочная площадка, 14 апреля — Щас я удовлетворена работой. Мне понравилось. — Это потому, что её люди выбрали, — заулыбался Краснов. — Ой, как это мелочно, — с язвительной улыбкой на устах попыталась отстоять себя Ангелина. — Вы знаете, не было Мулен Ружа. Мои коллеги, они очень любят, перья любят, какие-то образцово-показательные выяснения отношений, блестки. Как говорится: «заряжайте пушку стразами». Вот и они, потому что у нас кто более «краш» что-ли? Левин улыбался, поглядывая на колдовку. Вот она, старая-добрая Ангелина, пышущая ехидством и предельной честностью единовременно. Хотелось бы верить, что она просто захотела показать коготки, но он знал её, и знал, что она просто пытается защититься, перевести все происходящее в шутку, которая тут же всем забудется. — И кто солист этого кабаре? — Вопрошает Виктория, подначивая. — А там уже пусть посчитаются, — уклоняется от прямого ответа Ангелина, не желая создавать ни склок, ни конфликтов. — Мальчики, Ангелина только что намекнула на то, что вы — павлины. Ну куда же без комментария самого главного сплетника и склочника, Башарова? — Ну, Ангелина говорила это мне еще на моем финале, — уязвленно, натянув безразличие, словно маску на лицо, говорит Краснов. — Не знаю, меня слово «павлин» не оскорбляет вовсе. Прекрасная птица. Самцы намного краше самок, — смеется ей в лицо. Это становится последней каплей для Левина. Надоело это бахвальство, это петушиное, отнюдь не павлинье поведение. Он вскидывает руку вверх и грубым тоном просит, нет, командует операторам: — Остановите съемку, — зал погружается в тишину. Никто не понимает, что происходит, однако ему некогда объясняться, и он повторяет, на этот раз гораздо грубее: — Я сказал выключить камеры. Аппаратура пищит с разных уголков павильона, осведомляя, что его просьба была исполнена. — Не могу смотреть на этот цирк, честное слово. Вы меня извините, — он сходит со своего места, направляясь к центру зала, чтобы видеть всю шеренгу. — Может быть я чего-то не понимаю? С каких пор вы, сильнейшие, твою мать, решили, что издевки, колкости, или откровенные оскорбления — это достойное человека поведение? Артем, Ангелина ошибочно тебя павлином назвала. В данный момент в мою голову приходит огромное множество зверей, птиц опять-таки, но павлином тебя назвать у меня язык не повернется. Выбери что-то попроще, что к душе ближе: петух, козел, может быть пёс. Ангелина смотрела то на Левина, постепенно выходящего из себя все сильнее и сильнее, то на Краснова, чья лучезарная улыбка мгновенно сползла с уст. Не понимала, как реагировать на происходящее. — Якубович, что на счет тебя? Кто мне там нравится, «красавицы», говоришь? Ты права, мне нравятся красавицы. Такие красавицы, как Ангелина, и отнюдь не такие как ты. Пластиковые, силиконовые, с гнилой душой и патологической атрофией мозга. Ты настолько неинтересна, что единственная твоя возможность привлечь к себе внимание — это вечные, блять, конфликты, в которые ты ввязываешь всех без разбору, это оскорбления, за счет которых ты пытаешься самоутвердиться. Ты права, мне нравятся красавицы. Мне нравится Ангелина. А ты мне до тошноты противна. Если здесь еще хоть кто-то захочет ее оскорбить, одним разговором дело не ограничиться, клянусь. Я никому не позволю обижать ее. Если вы хотите сказать что-то, задеть, оскорбить, уж будьте любезны: говорите хуйню про меня, но не про нее. Сильнейшие, сука, — он сплюнул под ноги Якубович и покинул помещение, скинув петличку со звукоприемником на пол. В зале после ухода Максима звенела тишина, никто не осмеливался ни рта открыть, ни пошевелиться. Каждый думал о чем-то своем. Краснов стыдливо рассматривал свои ботинки, потирая шею, Якубович едва сдерживала слезы — правда глаза колола. Ангелина тоже молчала, смотря вслед ушедшему Максиму. Сердце трепетало, рвалось из груди, вслед за мужчиной, который отстоял ее, не побоялся публичной конфронтации и испорченных отношений с коллегами. Порол правду-матку, не стыдясь ни откровенной честности, ни оскорблений. Не став дожидаться комментариев от коллег, съёмочной группы или ведущего, Ангелина бросилась вслед за Максимом, даже не представляя, что она ему скажет и что сделает. Просто не хотелось находиться в обществе кого-то, кто не он. Найти его не составило труда: сердце, да и память не подвели. Дымил на крыльце со стороны черного входа, вне зоны видимости вездесущих фанатов. — О, тоже не выдержала общества этих кретинов? — Враждебность сошла с его лица моментально. — Присоединяйся. Он хлопнул ладонью на стульчик подле себя. Ангелина молчаливо приземлилась рядом, стараясь подобрать правильные слова, но все формулировки стирала тревожность, оставляя лишь одну-единственную нетронутой. И решив, что этого разговора так или иначе не миновать, сколько не оттягивай, она пролепетала: — То, что ты говорил: это правда? — Что конкретно? То, что я не позволю над тобой измываться? Чистейшая, — он знал, к чему она ведет, но так отчаянно хотелось, чтобы она озвучила застывший в воздухе вопрос, что приходилось придуриваться. — Я тебе нравлюсь? — Тихо шепнула она, воззрившись на непроницаемое лицо. — А ты как думаешь? — Максим ответил на её взгляд, снисходительно улыбнувшись. Преодолев трепет внутри себя, Изосимова слабо улыбнулась, и прилегла на его плечо, сжав огрубевшую ледяную ладонь в своих двух. Мужчина засиял, словно начищенный самовар и уложил свою голову ей на макушку. От женщины приятно пахло чем-то таким, что описать было очень сложно: ни парфюмом, ни гелями для душа или шампунем, от нее пахло домом, чем-то родным и близким. — Думаю да, — сказала Изосимова, оставив мимолётный поцелуй у него на плече. — Правильно думаешь.