Глава 1. Лондон встречает неласково

      Запыленное стекло кареты искажало мир, превращая его в размытую акварель серых и унылых тонов. Аделин прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть очертания города, что должен был стать их новым домом. Лондон встретил их не огнями и праздной суетой, а апрельской слякотью, нависшей над мостовой сыростью и угрюмыми фасадами домов, теснившихся по сторонам узких улиц. Воздух, даже здесь, внутри кареты, имел странный привкус — смесь угольного дыма, влажной шерсти и чего-то чужого, неуютного.       — Ну, как тебе наши новые владения? — раздался голос Лиззи. Девушка, не в силах усидеть на месте, уже устроилась на откидном сиденье, растрепав свои каштановые локоны, и с жадностью впитывала впечатления, словно собирая материал для будущего романа. — Похоже на декорацию к готической повести! Я уже придумала, как зовут привидение, которое тут наверняка обитает — Сэр Мракс. Он явился из-за несчастной любви к горничной...       — Лиззи, не неси ерунды, — мягко, но с укором сказала Натали, поправляя складки своего дорожного платья. Усталость легла тенью под ее глазами, но осанка оставалась безупречной, выученной в иной, петербургской жизни. — И прикрой рот, сквозняк.       — Но ведь интересно же! — не унималась Лиззи. — В Выборге у нас был хоть и старый дом, но свой, родной. А это... как будто мы переехали на руины.       — Наследство дяди Генри — не подарок, а испытание, — тихо, глядя в свое окно, произнесла Мари. Ее тонкие пальцы с идеально очерченными ногтями теребили бахрому дорожного пледa. — Долги, которые он оставил, едва ли не превышают стоимость самого этого «роскошного особняка». Мы здесь не хозяева, Лиззи, а пленники его щедрости.       Аделин вздохнула, отрываясь от стекла. За окном проплывали все те же мрачные стены, все те же спешащие куда-то чужие люди. За пять лет, с тех пор как она была здесь последний раз еще в отрочестве, в лучшем случае не поменялось ничего, а в худшем – Лондон представал в её глазах еще более тоскливым и наводящим непривычный приступ меланхолии.       — Он все же попытался помочь, — сказала она, защищая память того, кого едва ли помнила. — Возможно, он видел в этом доме потенциал.       — Потенциал для чего? Для выращивания грибов в стенах? — парировала Лиззи, но тут же смягчилась, увидев выражение лица сестры. — Ладно, ладно. Прости. Просто скучаю по дому. По березе у моего окна и по летнему пруду.       — Березам здесь предстоит смениться на буки, а пруду — на Темзу, — с легкой, печальной улыбкой заметила Натали. — Мы Элдериджи. Мы держим удар. И что бы ни ждало нас в этом доме, мы сделаем его своим. Хотя бы на время.       Карета резко дернулась, сворачивая на еще более узкую улочку, и Аделина снова уткнулась в стекло, ловя себя на мысли, что ищет в этом чужом пейзаже хоть один лучик света, хоть намек на красоту, которую можно было бы запечатлеть на бумаге. Пока безуспешно.

***

      Карета, скрипя и подпрыгивая на щербатой мостовой, наконец, замерла. Лиззи первая выпрыгнула наружу, глотнула воздух и фыркнула:       — Пахнет историей. И плесенью.       Аделина вышла следом, поправляя простую, но изящную шляпку. Перед ними высился особняк. Высокий, но обветшалый. Фасад из темного, почти черного от копоти и времени кирпича мрачно подпирал низкое свинцовое небо. В нескольких окнах отсутствовали стекла, и зияющие дыры были заколочены грубыми досками. Резной карниз над входом изъели непогода и время, а чугунная ограда скрипела на ветру жалобно и тоскливо.       — Ну что ж, — хлопнул себя по коленям Чарльз, выбравшийся из кареты последним. Его лицо, обычно оживленное, сегодня казалось осунувшимся. — Дома, как-никак! Наши новые... апартаменты.       Александр, уже распахивая дверцу кареты с багажом, бросил на отца быстрый, оценивающий взгляд. Было ясно, что именно он теперь несет главную тяжесть их положения.       — Лиззи, хватит сочинять, помоги Марии с корзиной, — мягко, но твердо сказал Эдди, выпуская из кареты их породистого пса Фредди, с атласной голубой ленточкой вместо ошейника.       Дверь особняка со скрипом отворилась. На пороге возникла фигура дворецкого. Он был сухопар, прям и негнущ, как древко швабры. Лицо его не выражало ровным счетом ничего — ни любопытства, ни приветствия, ни даже легкой досады.       — Милорд, — его голос прозвучал глухо, будто доносился из соседней комнаты. — Добро пожаловать в Элдеридж-Хаус. Я — Мистер Ходжес. Все готово к вашему прибытию. Насколько это было возможно.       Войдя внутрь, они обнаружили себя в огромном, пустом холле. Воздух был густым и спертым, пахнущим пылью, старым воском и одиночеством. На стенах алели бледные пятна — призрачные силуэты снятых портретов предков.       Пока семья осматривалась, Аделина незаметно отошла в сторону. Ее взгляд упал на узкую, темную лестницу, ведущую на второй этаж. Что-то позвало ее туда. Минуя обшарпанные стены, она поднялась и стала обходить комнаты. Большие залы с паркетом, поеденным жучком, будуары с осыпавшейся лепниной. Маленькая дверь в конце коридора открыла узкую тёмную лестницу для прислуги, которая привела молодую художницу на мансарду, где располагались вспомогательные комнаты. Ничего особенного, но цепкий взгляд девушки приковался к приоткрытой двери, из-за которой пробивались холодные солнечные лучи.       Она толкнула ее. Комната была крошечной, заброшенной, заставленной старыми ширмами и сундуками. Но здесь было огромное окно, почти во всю стену, сквозь грязные стекла которого лился рассеянный северный свет. Именно такой свет был мечтой любого художника. Сердце Аделин учащенно забилось. Она представила себе здесь мольберт, палитру, банки с кистями...       — Вот где я буду работать, — прошептала она, смахивая пыль с подоконника.       Внизу послышались оживленные голоса. Аделин спустилась и застала новую сцену. Посреди холла, растерянно озираясь, стояла румяная, худощекая девушка лет восемнадцати в слишком большом чепце и свежевыстиранном переднике. Увидев их, она ахнула, сделала такой глубокий книксен, что едва не грохнулась на пол, и выпалила:       — Ой! Здравствуйте! То есть... Добро пожаловать! Я Дарья! Буду готовить, убирать... все могу!       Ее ужасный английский, смешанный с искренним испугом и желанием понравиться, был настолько обезоруживающе наивен, что натянутые лица Элдериджей дрогнули. И даже Александр не удержался от легкой улыбки.       Аделин посмотрела на свою семью, собравшуюся в этом неуютном холле, на испуганную горничную, на невозмутимого Ходжеса, на пыльные пятна на стенах. Пусть это и были руины, но это были их руины. И в самой темной комнате уже ждал ее личный лучик света. Первый в этом неласковом Лондоне.

***

      Вечером они собрались в малой столовой — единственной комнате, которую удалось хоть как-то обогреть и привести в подобие порядка. Дрова в камине потрескивали скупым, но обнадеживающим теплом, отгоняя сырость, что, казалось, просачивалась сквозь кирпичные стены. На столе, под ласковым светом канделябра, стоял скромный ужин: дымящийся луковый суп, холодная курица и жестковатый хлеб. Но потертое столовое серебро, тщательно отполированное кем-то из слуг, все еще хранило отсвет былого величия.       Александр, отодвинув тарелку, разложил перед собой несколько счетов. Бумага хрустела под его пальцами с угрожающим звуком.       — Итак, — начал он без предисловий, его голос был спокоен, но в нем чувствовалась сталь. — Положение, как и ожидалось, более чем шатко. Долги дяди Генри висят над нами дамокловым мечом. Проценты съедают остатки его щедрости. Нам нужно не просто выживать. Нам нужно действовать быстро, расчетливо и умно.       — Я уже назначил встречи с основными кредиторами, — продолжил он, отвечая на немой вопрос в глазах отца. — Будем просить об отсрочке. Переговоры — это моя часть.       — А моя, — подхватила Натали, ее тонкие пальцы с нежной грацией обвили чашку с чаем, — сделать этот дом хотя бы отдаленно пригодным для жизни. И, что не менее важно, представить обществу наших дебютанток. — Ее взгляд, теплый и требовательный одновременно, скользнул по лицам Аделины и Марии. — Мы должны закрепиться здесь. Быстро и бесшумно.       — Мистер Ходжес перед ужином передал мне приглашение на бал у герцогини Лэнгем, — тихо сказал Чарльз. — Через неделю. Видимо до общества уже дошли слухе о передаче титула в мои руки и о нашем приезде.       За столом повисло тяжелое молчание. Бал — это не просто событие. Это расходы. Платья, украшения, карета, цветы. Большие расходы.       — Нам нужно ехать, — твердо продолжил Чарльз. Его голос прозвучал громче, чем требовалось, и он поправил воротник, будто он вдруг стал ему тесен. — Это не просто бал, это наш шанс. Всем нам. — Он обвел взглядом семью, и в его глазах вспыхнул знакомый, немного наигранный огонек. — Мы должны показать, что мы не сломлены. Что Элдериджи еще способны на многое!       — У нас нет приличных платьев, папá, — заметила Мари, и в ее обычно мягком голосе прозвучала неприкрытая горечь. — Мы можем выглядеть... нелепо. Слишком просто.       — Будут! — воскликнула Натали с внезапной страстью, и ее глаза засияли. — У нас есть руки, умение и несколько рулонов старого бархата и шелка, которые я припасла на черный день. Машенька, возьмем твои старые эскизы, а мы — твои помощницы. Сотворим чудо. Мы должны.       Лиззи, обычно неугомонная, на этот раз молча кивала, ее живой ум уже, вероятно, рисовал картины этого «чуда».       Внезапно Чарльз поднялся и подошел к буфету, где стоял графин с темно-янтарной жидкостью.       — Выпьем за это, — сказал он, наливая себе в бокал порядочную порцию бренди. Его рука дрогнула, и хрусталь звякнул о горлышко графина. — За новые начинания.       Александр и Натали обменялись быстрым, тревожным взглядом. Он пил слишком рано и слишком много для простого тоста. Аделина опустила глаза, чувствуя знакомый укол стыда и беспокойства.       Пользуясь возникшей паузой, она сделала глубокий вдох.       — А я... — все взгляды устремились на нее. Она посмотрела на свои руки — руки, которые умели держать кисть, но не умели держать карты так, как того требовала жизнь. — Я хочу попробовать поступить в Лондонскую Академию искусств.       Тишина стала абсолютной. Даже Лиззи замерла с открытым ртом.       — Лина, это... — начал Александр, его деловой тон сменился на откровенное недоумение. — Ты понимаешь, что это значит? Это дорого. Это... несерьезно. Женщин там почти нет, и относятся к ним соответствующе.       — Почему? — спокойно, глядя прямо на нее, спросил Чарльз. Он уже вернулся к столу, сжимая в руке бокал. Его вопрос прозвучал не как упрек, а как искреннее желание понять.       — Потому что это то, что я умею делать лучше всего, — выдохнула она, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Потому что это, возможно, единственное, что может принести хоть какой-то доход в будущем. И потому что... потому что мне нужно место, где я могу дышать. Где я не опальная дебютантка из бедной семьи, а просто студентка. Где я могу быть собой.       Она посмотрела на отца, ища в его глазах поддержки или хотя бы понимания. Чарльз отпил из бокала, его взгляд стал влажным и немного отрешенным.       — Твои картины… — Он замолчал, глядя в темную глубину бренди. Все замерли в ожидании. Затем он поднял на нее взгляд, и в нем вдруг мелькнула тень того человека, каким он был раньше — мечтательного, немного романтичного. — Так как у нас не было возможности отметить твои прошедшие именины, — Он махнул рукой, словно отмахиваясь от призраков прошлого. — Это будет мой подарок. Твой шанс. Подавай документы.       Облегчение, теплое и щемящее, волной накатило на Аделин. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.       — Это смело, — добавила Натали, и в ее голосе звучала не только тревога, но и гордость. — Возможно, безрассудно. Но мы поддержим тебя. Всегда.       Александр вздохнул, сдаваясь перед семейной солидарностью, но его взгляд на отца был жестким. Он видел в этом решении не подарок, а еще одну статью расходов и повод для Чарльза уйти в себя с еще большим усердием.       Ужин продолжился, но атмосфера изменилась. Была заключена негласная сделка: они примут ее мечту, а она примет их реальность. Они будут бороться вместе. И пока за окном сгущались лондонские сумерки, в маленькой столовой теплился огонек их хрупкого, но несгибаемого союза.

***

      Следующие несколько дней дом на Брук-стрит превратился в сумасшедший, но полный энергии муравейник. Повсюду струились ткани — тот самый припасенный Натали бархат глубокого синего цвета и серебристый шелк. Воздух был напоен запахом свежего воска, краски и жареного лука с кухни. Повсюду блестели ножницы, звенели булавки, а по полу, словно осенние листья, разлетались обрезки кружев.       Мария, с булавками в зубах и мерной лентой через плечо, стала безусловным генералом этого парада. Ее тихий голос теперь звучал властно и четко:       — Лиззи, прочти вслух то место из пьесы, где героиня готовится к балу! Мне нужен настрой! Мамá, держите этот шов, он упрямый! Когда Лина вернется? Ей пора на примерку!       Натали, не обращая внимания на усталость, ловко управлялась с иглой, тихо напевала старую русскую песню. Ее голос, чистый и сильный, наполнял комнату теплом и уютом, создавая разительный контраст с хмурым лондонским небом за окном.       Лиззи, развалившись на единственном диване, не занятом тканью, с пафосом зачитывала монологи, а Эдди, устроившись в углу, придумывал новую композицию на скрипке, подбирая то тревожные, то ликующие аккорды, отражающие меняющееся настроение дома. Даже Фредди носился по комнате с обрезком ленты в зубах, принимая самое активное участие в общем веселье.       И в самый разгар этого творческого хаоса вернулась Аделин.       Она вошла не спеша, тяжело притворив за собой дверь. Лицо ее было бледным, а в глазах стояло такое немое, горькое разочарование, что даже Лиззи замолкла на полуслове.       — Ну? — обернулась к ней Мари, закалывая очередную складку на манекене. — Как все прошло? Показала им портфолио? Что сказали?       Аделин молча прошла через комнату, уронила на стол плотную папку со своими рисунками. Она даже не развязала тесемки.       — Они на него даже не взглянули, не то, что не сказали, — ее голос прозвучал глухо, словно из пустой комнаты. — Вернее, сказали. «Сожалеем, мисс. Академия не принимает женщин на постоянной основе. Ваше прошение отклонено».       В комнате повисло ошеломленное молчание.       — Но... но они же даже не посмотрели! — воскликнула Лиззи, первая опомнившись.       — Им не нужно было смотреть, — с горькой усмешкой произнесла Аделин. — Им было достаточно посмотреть на меня. На мою юбку. «Редкие исключения делаются для особо одаренных», — сказал этот... клерк в очках. — Она передразнила надменный, скучающий тон. — Но видимо, мое дарование не показалось ему «достаточно особенным», чтобы утруждать себя просмотром.       Она отвернулась к окну, чтобы скрыть навернувшиеся слезы унижения. Мечта, которая казалась такой близкой еще утром, рассыпалась в прах из-за одной-единственной фразы.       В этот момент в комнату вошел Александр. Он нес тяжелый рулон ткани для обивки мебели. Его взгляд сразу оценил обстановку — творческий беспорядок и расстроенное лицо сестры.       — Что случилось? — спросил он, опуская рулон.       — Лину не приняли в Академию, — тихо сообщила Натали, и в ее голосе прозвучала не только жалость, но и усталое понимание того, что так и должно было случиться. — Без объяснений.       Александр вздохнул. Он не сказал «я же предупреждал». Он просто снял сюртук и подошел к сестре.       — Лина, я... сожалею. Но, возможно, это и к лучшему. Тебе бы пришлось несладко в этой мужской цитадели.       — Я готова была к насмешкам! К трудностям! — вспыхнула она, оборачиваясь к нему. Слезы теперь текли по ее щекам уже не столько от обиды, сколько от ярости. — Я была готова бороться! Но они даже не дали мне шанса на бой, Саша! Они просто указали на дверь!       Она увидела его скептический, практичный взгляд и поняла, что он не до конца понимает всю глубину ее поражения. И тогда к ней пришла отчаянная мысль.       — Саша, — она подошла к нему ближе, опустив голос, чтобы не слышали младшие сестры. — Они не будут меня слушать. Я для них — никто. Но ты... ты — мужчина. Ты — глава семьи сейчас. Твой голос будет иметь вес.       Он нахмурился.       — Что ты предлагаешь? Я не собираюсь идти туда и устраивать скандал.       — Не скандал! — она умоляюще посмотрела на него, включив все свое обаяние, всю ту сестринскую нежность, перед которой он всегда таял. — Просто... сходи со мной. Зайди в приемную комиссию. Просто представься. Скажи, что пришел поддержать сестру. Пусть они увидят, что за моей спиной есть кто-то. Хоть какая-то опора. Я не прошу их уважать меня. Я прошу, чтобы они хотя бы уделили мне внимание. Посмотрели мои работы. Всего один раз.       Александр колебался. Он ненавидел эту затею. Ненавидел унижаться и просить. Но он видел боль в ее глазах и помнил обещание отца.       Из угла раздались первые такты новой мелодии Эдди. Она была горькой, но полной упрямой надежды. Это была музыка их семьи.       — Хорошо, — сдался он, тяжело вздохнув. — Хорошо, Лина. Я схожу с тобой. Но только для того, чтобы они посмотрели твое портфолио. Ни на что большее не рассчитывай.       Облегчение и новая, слабая надежда вспыхнули в груди Аделин. Она не бросилась ему на шею, лишь кивнула, сжимая его руку в благодарности.       — Спасибо, Саша. Этого достаточно.       Она подошла к своему портфолио, на этот раз развязала тесемки и вытащила несколько лучших, на ее взгляд, работ. Пейзажи русского севера, портреты сестер, полные жизни.       Эдди, не прерывая игры, подошел и молча положил ей на папку свой самый дорогой, подаренный когда-то отцом, карандаш.       — На удачу, — просто сказал он.       Аделин улыбнулась ему сквозь слезы. Дом, возможно, разваливается на части, отец, возможно, проигрывает свою битву, но они были вместе. И пока они были вместе, ни одна дверь не могла быть закрыта для них окончательно.