Глава 2. Первые шаги и первые шипы

      Воздух в приемной Королевской Академии искусств был таким же густым и неподвижным, как и в тот день, когда Аделин отвергли. Теперь она сидела здесь снова, но на этот раз не одна. Рядом, отбрасывая на полированный паркет резкую тень, сидел Александр. Его поза была безупречно собранной, дорогой, но строгий сюртук говорил о деловом визите, а не о светской прогулке. Он молча листал газету, но Аделин знала — каждым нервом он чувствовал ее напряжение.       Она сжимала в руках то самое портфолио. Теперь оно было перевязано новой, темно-синей лентой — подарком Мари «на удачу».       Дверь в кабинет секретаря открылась. Тот самый сухой господин в очках, отказавший Аделине, появился на пороге.       — Господин Элдеридж, Мисс Элдеридж, — произнес он, и в его интонации появилась неуловимая нота почтительности, которой не было в прошлый раз. Видимо, присутствие и вид Александра произвели свой эффект.       — Профессор Эмбри может принять вас сейчас.       Кабинет был завален книгами, гипсовыми слепками и папками с бумагами. За массивным столом сидел немолодой человек с острым, как у хищной птицы профилем и внимательными, всевидящими глазами. Это был мэтр Эмбри.       — Ну-с, — произнес он, не предлагая им сесть. Его взгляд упал на портфолио в руках Аделин. — Мне сказали, вы настаиваете на демонстрации ваших... упражнений. Несмотря на наши правила.       — Правила не должны мешать таланту, сэр, — твердо, прежде чем Аделин успела найти слова, сказал Александр. Его голос звучал спокойно и веско, без тени подобострастия. — Моя сестра проделала долгий путь, чтобы оказаться здесь. Я считаю, она заслуживает того, чтобы ее работу хотя бы увидели.       Эмбри медленно поднял на него глаза, затем перевел взгляд на Аделин.       — Оставьте, — коротко бросил он, указывая на край стола.       Дрожащими руками Аделин развязала ленту и положила перед ним папку. Профессор молча начал листать. Страницы с шорохом переворачивались одна за другой. Русские пейзажи с размашистыми, смелыми мазками. Нежные, точные портреты сестер. Динамичные зарисовки собаки в движении. Эмбри не произносил ни слова. Лицо его оставалось каменным.       Аделин чувствовала, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Она ловила каждый его вздох, каждое движение брови. Александр стоял неподвижно, как скала, но она видела, как напряжена его рука, лежащая на рукоятке трости.       Наконец Эмбри долистал до конца. Он откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком и уставился на Аделин.       — Самоучка? — резко спросил он.       — Да, сэр, — прошептала Аделин.       — Чувствуется, — бросил он, и она не поняла, упрек это или констатация факта. — Линия робка. Перспектива хромает. Рука не поставлена.       Он помолчал, давая каждому слову врезаться в сознание.       — Но... есть настроение. Попытка ухватить не форму, а суть. Что редкость для дилетанта. И для женщины. Они слишком эмоциональны, им не хватает терпения для рутины. — добавил он с легким пренебрежением.       Он посмотрел на Александра.       — Вы правы, правила не должны мешать таланту. Но они должны отсеивать бездарность. — Его взгляд вернулся к Аделин. — Я зачислю вас вольнослушательницей. На пробный срок. Вы будете посещать занятия по основам композиции и работе с натурой. Если за месяц не покажете прогресса — я лично укажу вам на дверь. Это щедрое предложение.       Аделин едва сдержала вздох облегчения. Она хотела возразить, сказать, что готова на большее, но взгляд Александра остановил ее. Это была победа. Маленькая, урезанная, но победа.       — Мы принимаем ваши условия, профессор, — сказал Александр, делая легкий, почтительный поклон. — Благодарю вас за предоставленный шанс.       Выйдя на улицу, Аделин вдохнула полной грудью. Лондонский воздух показался ей сладким.       — Спасибо, Саша, — выдохнула она. — Без тебя он бы даже не посмотрел.       — Он посмотрел потому, что ты заставила его посмотреть, — поправил ее брат, его суровые черты на мгновение смягчились. — Эти рисунки... они и правда хороши. Теперь оправдай и мое доверие, и его. И... — он запнулся, — ...постарайся не обращать внимания на его «замечания» о женщинах.

***

      Вечером в доме на Брук-стрит царила предпраздничная суматоха, пахнущая пудрой, жжеными пробками для локонов и нервами. Они готовились к балу.       В комнате Аделин и Марии царил особый хаос. Парадные платья висели на ширме, подобные диковинным, прекрасным бабочкам. На туалетном столике в беспорядке лежали шпильки, ленты, флаконы с духами.       Аделин, уже одетая в свое платье глубокого синего цвета, отделанное серебряной нитью, стояла за спиной у Мари и осторожно вплетала в ее сложную прическу жемчужную нить. Мари сидела перед зеркалом, застывшая и прекрасная в своем нежно-розовом, воздушном платье, делавшем ее похожей на фарфоровую статуэтку.       — Сиди смирно, — ласково упрекнула ее Аделин, ловко управляясь с непослушными прядями. — Хочешь, чтобы ты выглядела как растрепанная ворона, а не как дебютантка?       — Я просто боюсь пошевелиться, — прошептала Мари, глядя на свое отражение с легким страхом. — Кажется, если я дышу слишком сильно, все это рассыплется. Я не создана для этого, Лина. Для всех этих взглядов, оценок...       — Ты создана для того, чтобы быть прекрасной, — уверенно сказала Аделин, втыкая последнюю шпильку. — И умной. Ты будешь говорить о фарфоре с маркизом Хейлсбери, и он будет считать тебя лучшим экспертом в Англии. Потому что ты и есть лучший эксперт. Просто помни об этом.       Она встретила ее взгляд в зеркале и улыбнулась. Мари в ответ робко улыбнулась ей.       — А ты? Ты не боишься?       — Ужасно, — призналась Аделина, опуская руки на плечи сестры. Ее отражение в зеркале было серьезным. — Но я буду вспоминать сегодняшний день. Тот момент, когда мэтр Эмбри сказал «ладно». И мне станет легче. Мы боремся, Мари. Каждый по-своему. И сегодня вечером мы все вместе выходим на поле боя. Мы должны держаться вместе.       Она обняла сестру за плечи, и их отражения — темноволосая и решительная Аделина и хрупкая, светловолосая Мария — слились в зеркале в единое целое.       — Я так горжусь тобой, — тихо сказала Мари. — Ты не сдалась.       — Потому что у меня есть ты. И все они, — Аделин кивнула в сторону двери, откуда доносился нервный голос Натали, отдающей последние распоряжения Мистеру Ходжесу.       В дверь постучали, и на пороге появилась Натали. Она замерла, глядя на дочерей. В ее глазах блеснули слезы.       — Ну что, мои ненаглядные, — выдохнула она. — Готовы покорять Лондон? Аделин сжала руку Мари и кивнула.       — Готовы, мамá.       И в этот момент, глядя на свое отражение в роскошном платье, с сияющей сестрой рядом и матерью в дверях, она почти поверила, что им это по силам. Почти.

***

      Бальный зал герцогини Лэнгем ослеплял. Казалось, всё золото империи было выплавлено в эти бесконечные позументы на мундирах, в массивные рамы зеркал, в хрустальные подвески люстр, что дробили свет тысяч свечей на миллионы радужных искр. Воздух гудел, как гигантский шмелиный улей, — шелест шелка, шепот, сдержанный смех, позвякивание бокалов и первые, пробные аккорды оркестра сливались в единый, пьянящий гул.       Семья Элдеридж вошла, и на мгновение этот гул стих. Их появление было слишком... немодным, чтобы его не заметить. Платья, сшитые своими руками, были прекрасны в своей уникальности, но выдали отсутствие модной портнихи. Их осанка была гордой, но не надменной, а в глазах читалась настороженность новичков. Они были другими. И в этом зале, где всё было подчинено единому кодексу, это заметили сразу.       Аделин шла, высоко держа голову, улыбаясь той самой «лучезарной улыбкой», которую она отрепетировала перед зеркалом. Она чувствовала на себе десятки оценивающих взглядов, скользящих по серебряной нити на ее платье, задерживающихся на непривычно славянских чертах ее лица — высоких скулах, широко расставленных глазах цвета лесной чащи.       Их представили герцогине. Та, женщина с лицом изваяния и ледяными глазами, кивнула с вежливостью, от которой становилось холодно.       — Леди Элдеридж, — произнесла она, и ее голос звучал тихо, но ясно, как удар хлыста. — Какая... радость видеть вас здесь. Ваши дочери… очаровательны. — Ее взгляд, быстрый и всевидящий, как у хищной птицы, скользнул по платьям, мгновенно оценив их стоимость и происхождение, и тут же отвлекся на более важных гостей. Церемония была соблюдена. Они были допущены, но отмечены как чужаки.       И тут Аделин увидела его.       Он стоял у мраморного камина, окруженный свитой, и казался центром, вокруг которого вращался весь этот сверкающий мир. Его Высочество Георг. Безупречный, в темно-зеленом мундире, расшитом золотом, он был воплощением аристократической красоты — черты, словно выточенные резцом, темные волны волос, идеальная линия скул и подбородка. Он что-то говорил, слегка улыбаясь, и его улыбка была ослепительной, яркой и абсолютно отстраненной, словно наброшенной на лицо, как маска.       Рядом с ним, словно его идеальное, женственное отражение, сияла в белоснежном, затканном жемчугом шелке леди Маргарет Бофорт. Холодная, безупречная, с глазами цвета зимнего неба, она была живым воплощением всего, чего этот мир ждал от него. Они были картинкой из сказки — прекрасной, ледяной и абсолютно недоступной.       Взгляд Георга, лениво блуждавший по залу, на секунду задержался на Аделин. Не на ее лице, а на ее платье. В его глазах, темных и нечитаемых, мелькнуло легкое удивление, быстрая, профессиональная оценка чего-то незнакомого, и... всё. Он тут же отвернулся, чтобы ответить на реплику леди Маргарет. Он увидел не девушку, а артефакт — нечто яркое, возможно, интересное, но не имеющее к нему никакого отношения. Пятно не того цвета на идеальной картине его мира.       Для Аделин этого мимолётного, равнодушного взгляда хватило, чтобы почувствовать ледяной укол. Щеки ее вспыхнули. «Он смотрит, как на диковинную бабочку, приколотую булавкой», — пронеслось у нее в голове. Ее первое впечатление было мгновенным и четким: испорченный, самовлюблённый павлин. Красивый, идеальный и абсолютно пустой.       Оркестр грянул полонез. Принц с той же безучастной улыбкой предложил руку леди Маргарет. Они тронулись в танце — идеальная, холодная пара.       Аделин отвела взгляд, сжимая в руке перламутровый веер. В этот момент к ней подошёл первый кавалер — молодой человек с добрыми, немного растерянными глазами и неловкой улыбкой.       — Мисс Элдеридж, позвольте иметь честь? — спросил он, и в его тоне была искренняя, ничем не притворная учтивость. Это был виконт Джек Селби, новый знакомый Эдди.       Танец спас её. Джек оказался весёлым и неумелым танцором. Они наступали друг другу на ноги, смеялись, и на какое-то время Аделин забыла о колких взглядах и холодном принце. Он говорил просто — о музыке, о лошадях, о глупости светских условностей, и это было так искренне, что она невольно расслабилась.       Она оглядела зал. Мария танцевала с почтенным маркизом средних лет, старательно изображая интерес, ловя его слова о фарфоре. Александр вёл деловую беседу с группой мужчин у буфета, уже заключая негласные союзы. Её семья была здесь. Они сражались.       Игра была в самом разгаре, и Аделин Грейс Элдеридж, пусть и слишком дикая для этого места, пусть из опальной семьи, была готова сыграть свою партию. Но где-то, в углу сознания, уже запечатлелся образ темноволосого мужчины с пустыми глазами — вызов, который она еще не осознавала, но уже чувствовала.