Глава 3. Уроки и нежданные встречи

      Первые лучи бледного лондонского солнца едва пробивались сквозь щели в ставнях, окрашивая комнату в пепельно-серые тона. Аделин спала тревожно, её сны были полны отголосков вальса и холодных взглядов. Её разбудил легкий толчок в плечо.       — Лина, проснись, — прошептала Маша, уже одетая в простое утреннее платье, её лицо сияло от возбуждения. — Ты только представь, какой вечер! Маркиз Хейлсбери оказался таким знатоком! Он говорил о мейсенском фарфоре, а я... я смогла поддержать разговор! И виконт Селби, кажется, был совершенно очарован тобой!       Аделин с трудом открыла глаза, смахивая остатки сна. Улыбка сестры была заразительной.       — Он просто жалел меня и мои растоптанные ноги, — проворчала она, но улыбнулась в ответ, потягиваясь. — А твой маркиз... он не скучноват?       — Ужасно скучен! — с восторгом призналась Мари. — Но такой вежливый! И он пригласил нас с мамой на чай, чтобы посмотреть его коллекцию!       Их оживленный шепот прервал тихий стук в дверь. В комнату робко заглянула Дарья. На её круглом лице застыла смесь страха и важности порученной миссии.       — Барышни, простите, что беспокою... — она прошептала, кланяясь. — В гостиной гостя принимают. Барин просил вас не шуметь и пока не сходить.       — Гость? Сейчас? — удивилась Аделин, садясь на кровати. — Кто это?       — Какой-то важный господин, — глаза Даши расширились. — Сэр Эдгар Кроули, кажись. С барином в кабинете сидят, о делах разговаривают.       Мари поморщилась.       — Опять этот Кроули? Он мне всегда кажется таким... навязчивым.       — Мария! — мягко упрекнула её Аделин, но и сама почувствовала лёгкую неприязнь. Она вспомнила его громкий голос и слишком оценивающий взгляд, который она заметила еще в прошлое посещение Лондона несколько лет назад. — Он друг покойного дяди. Наверное, помогает отцу с делами.       Любопытство пересилило осторожность. Девушки, переглянувшись, как заговорщицы, на цыпочках вышли в коридор и прильнули к резной деревянной решётке, отделявшей галерею второго этажа от гостиной.       Внизу, у камина, несмотря на утренний час, сидели глава семейства Чарльз Элдеридж и сэр Эдгар Кроули. Чарльз выглядел оживлённым, почти таким, каким Аделин помнила его до всех несчастий. В его руке дымилась чашка кофе, а не привычный уже бокал.       Кроули, напротив, излучал спокойную, деловую уверенность. Он был дороден, одет с безупречной, но не кричащей элегантностью.       — ...и я просто не мог не заехать, дорогой Чарльз, — раздался его густой, бархатный голос, легко долетавший до верха. — Услышал, что вы вчера дебютировали в свете. Поздравляю от всей души! Как впечатления?       — О, Эдгар, всё прошло более чем прилично! — воскликнул Чарльз, и в его тоне слышалась искренняя благодарность за участие. — Дочки молодцами, Александр завоевал пару полезных знакомств... Кажется, мы на верном пути.       — Рад слышать, несказанно рад, — Кроули сделал глоток кофе. — Ваш брат, покойный Генри, всегда говорил, что вы — стержень семьи. Жаль, эти проклятые долги... — он качнул головой с искренним сожалением. — Но не отчаивайтесь. Как старый друг семьи, я приложу все усилия, чтобы помочь их уладить. У меня есть кое-какие связи среди кредиторов.       — Я не знаю, как благодарить тебя, Эдгар, — голос Чарльза дрогнул от эмоций. — В такое время поддержка дорогого стоит.       — Пустяки, дорогой мой, пустяки, — отмахнулся Кроули. — Мы, аристократы, должны держаться вместе, не так ли? Особенно перед лицом... ну, вы понимаете... этих новых денег и наглых выскочек. — Он произнёс это с лёгкой, изящной презрительностью, которая сразу находила отклик в душе Чарльза.       Они ещё несколько минут говорили о делах, о политике, о прошлых охотах. Кроули был красноречив, дипломатичен и казался настоящей опорой.       Наконец, он поднялся.       — Ну, мне пора. Не смею больше отвлекать вас. Ещё раз поздравляю с успешным началом. И не беспокойтесь о делах — ваши кредиторы доверяют мне куда больше, чем какой-нибудь... молодой горячей голове. — Он многозначительно кивнул в сторону кабинета Александра, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, почти незаметная снисходительность.       Он пожал руку Чарльзу и направился к выходу. В этот момент его взгляд случайно скользнул вверх и на долю секунды задержался на решётке галереи, за которой стояли две молодые девушки. Он не мог их видеть ясно, но, должно быть, уловил движение.       И тогда его вежливая, дружеская улыбка не изменилась, но в его глазах — холодных, проницательных, как у бухгалтера, пересчитывающего чужое состояние, — мелькнуло нечто иное. Быстрая, оценивающая вспышка. Не вожделение, нет. Скорее... расчёт. Как будто он увидел не двух перепуганных девушек, а два новых актива в портфеле семьи, с которой он намерен вести дела.       Он кивнул в направлении галереи с той же учтивой улыбкой и вышел.       Чарльз, проводив его, обернулся к камину с облегчённым вздохом, словно с его плеч свалилась огромная тяжесть.       А наверху Аделин и Мари отшатнулись от решётки. Мари была просто смущена. Но Аделин почувствовала внезапный, ничем не обоснованный холодок под сердцем. В его взгляде было что-то, что не поддавалось описанию, но что заставило её инстинктивно отпрянуть. Это была не грубость, не похабность. Это было что-то гораздо более опасное — абсолютное, ледяное собственничество.

***

      Воздух в классе для натурщиков был густым и терпким, пропитанным запахом скипидара, древесного угля и пота. Высокие потолки, заляпанные краской полы и молчаливые гипсовые слепки античных богов — всё здесь дышало историей и серьёзным, не терпящим суеты трудом. Аделин, сжимая в потной ладони дорогой, подаренный Эдди угольный карандаш, чувствовала себя одновременно ничтожно малой и причастной к чему-то великому.       Она была одной из немногих женщин-«слушательниц», и на неё косились. Не только мужчины — сыновья богатых буржуа, смотревшие на искусство как на модное увлечение, — но и немногочисленные дочери аристократов, чьи горничные скромно стояли в сторонке, держа их изящные, чистейшие палитры. Её скромное, перешитое платье и отсутствие служанки выдавали в ней чужую.       Мэтр Эмбри, сухой и педантичный, обходил ряды мольбертов, изредка бросая короткие, как удары кинжалом, замечания.       — Мисс Элдеридж, — его голос прозвучал у неё за спиной, заставив вздрогнуть. — Линия. Она должна быть уверенной. Не робейте. Аполлон Бельведерский не укусит, это всего лишь кусок камня.       Аделин покраснела и сжала карандаш крепче. Она старалась изо всех сил, но её рука дрожала от волнения. Рисунок выходил скованным, безжизненным, точно таким, каким её и представлял себе мэтр — женственным и неуверенным.       В перерыве она прижалась к подоконнику в длинном, пустынном коридоре, глядя на оживлённую улицу и пытаясь отогнать подступающие слёзы разочарования. К ней подошла другая девушка, её ровесница. Она была одета просто, но опрятно, в платье без излишеств, а её руки были испачканы углём и краской не меньше, чем у Аделин.       — Не обращайте на него внимания, — сказала девушка, и её улыбка была умной и немного усталой. — Эмбри кусается со всеми подряд. Это его способ отделять зёрна от плевел. Я — Эмили Уорд.       — Аделин Элдеридж, — представилась Аделин, с интересом разглядывая новую знакомую. В её глазах не было ни надменности, ни подобострастия.       — Мой отец — викарий в Кенте, — продолжила Эмили, словно отвечая на не заданный вопрос. — Он считает, что изображать человеческое тело — грех, а писать натюрморты с битой дичью — христианское дело. Так что я здесь, можно сказать учусь «богоугодному» ремеслу. — В её голосе прозвучала лёгкая, самоироничная насмешка.       Искренность и острый ум девушки обезоружил Аделин. Они разговорились. Эмили оказалась дочерью бедного пастора, пробивающейся в искусстве исключительно своим талантом и упрямством. Она стала её первым проводником в этом новом, пугающем мире.       — Смотрите, — Эмили указала на её рисунок, который Аделин невольно сжала в руках. — Вы пытаетесь скопировать каждую тень, каждую выпуклость. Эмбри этого и хочет — технического совершенства. Но искусство — не только в этом. Ищите характер. Почему эта линия? Почему этот изгиб? Бросьте вызов гипсу. Заставьте его жить на ваших условиях.       Вернувшись к мольберту, Аделин сделала глубокий вдох. Она вспомнила лицо отца, сказавшего «мы поддерживаем друг друга», вспомнила насмешливый блеск в глазах мэтра Эмбри, а затем — вытерла ладонь о холщовый передник, взяла уголь и провела по бумаге смелую, размашистую линию. Не идеальную, но уверенную. Свою.       Мэтр Эмбри, проходя мимо, на секунду задержал взгляд на её работе. Он что-то бормотал себе под нос, затем кивнул. Всего лишь кивнул. Но для Аделин это было равносильно похвале. Она посмотрела на Эмили, та стояла у своего мольберта и писала натюрморт с чучелом фазана и старым выцветшим томом Шекспира. Её мазки были точными, уверенными, почти осязаемыми. Она не копировала — она вдыхала жизнь в мёртвые объекты, рассказывая целую историю одним лишь расположением света и тени.       После занятий они вышли вместе.       — Вы невероятно талантливы, — не удержалась Аделин. — Ваш фазан словно живёт и вот-вот взлетит.       Эмили улыбнулась, но в её улыбке чувствовалась едва ощутимая тень грусти.       — Спасибо. Но талант — это лишь половина дела. В этом мире важнее происхождение и деньги. Такие, как мы с вами, должны быть в десять раз талантливее, чтобы нас просто заметили. — Она посмотрела на Аделин прямо. — Вы из тех, кому есть что терять. Зачем вам всё это? Вы могли бы выйти замуж, забыть об этих дурацких угольных пальцах.       Вопрос был не праздным. В нём звучал подлинный интерес и вызов.       Аделин задумалась, глядя на свои испачканные руки.       — Потому что, когда я рисую, я не дочь разорившегося барона, не неудачная дебютантка и не сестра, которую нужно выдать замуж. Я — просто я. И это чувство дороже любого замужества.       Эмили внимательно посмотрела на нее, и её взгляд смягчился.       — Ну что же, Адели, — сказала она. — Похоже, мы с вами будем бросать вызов не только гипсовым богам, но и всему здешнему миру. Держите свои угли наготове.

***

      Сады Кью пахли пьянящим, густым коктейлем из ароматов тысяч цветов, привезённых со всех уголков империи. Под ногами мягко шуршал гравий дорожек, а над головой щебетали экзотические птицы, чьи яркие перья мелькали среди сочной зелени.       — Смотри-ка, Эдди, — Мари, легкая и воздушная в своем летнем платье, кокетливо указала зонтиком на причудливый цветок, похожий на расписную балерину. — В точности как тот старый скрипач из оркестра дяди Генри — весь в завитушках и с длиннющим носом!       Эдди фыркнул, поправляя очки.       — Бедный старик. Я бы не хотел, чтобы он это услышал. Его чувство собственного достоинства и так пострадало, когда он аккомпанировал на моей неудавшейся премьере. — Он сделал паузу, имитируя задумчивость скрипача. — Хотя, ты права. Тот же трагический наклон головы. Может, он и есть его реинкарнация? Проклятый вечным исполнением увертюр для садовых насекомых.       — Перестань! — рассмеялась Мари, слегка толкнув его локтем. — Ты ужасен! Бедный цветок, и без того страдающий от твоего сравнения, а ты его ещё и проклятием награждаешь!       — Я не проклинаю, я лишь констатирую факт, — с напускной серьезностью парировал Эдди. — Искусство, даже в цветочной форме, — это вечное мучение для тех, кто его создаёт, и вечная неблагодарность тех, кто им пользуется. Вон, — он кивнул в сторону Аделины, — наша сестра пытается запечатлеть эту красоту, а её верный пёс только и ждёт, чтобы всё это растоптать.       Аделин шла чуть поодаль, под руку с Натали. В её руке был поводок, на другом конце которого резвился молодой сеттер Фредди, его длинные уши так и хлопали на бегу. Он с азартом обнюхивал каждый куст, каждую травинку, его энергичный хвост сметал росу с низких листьев.       — Успокой его, душенька, — мягко сказала Натали, с удовольствием вдыхая ароматный воздух. — Он сейчас кого-нибудь напугает или, того хуже, в кусты за кем-нибудь помчится.       — Он безобиден, мамá, — улыбнулась Аделина, натягивая поводок. — Просто радуется свободе. Как и мы все.       Она посмотрела на смеющихся брата и сестру, на умиротворенное лицо матери, на яркую зелень вокруг. На мгновение ей показалось, что они смогли оставить все тревоги у входа в сад, как оставляют зонтики у гардероба.       Именно в этот момент из-за поворота показалась другая группа гуляющих. Движение их было размеренным, элегантным, словно тщательно отрепетированным балетным па.       Впереди всех, ведя под руку свою мать герцогиню Вильгельмину Бофорт, шла леди Маргарет в нежно-лиловом платье, от которого веяло ледяным совершенством. Рядом с ней, заложив руки за спину и с лёгкой, привычной скукой разглядывая орхидеи, шагал принц Георг.       Аделин замерла, желая провалиться сквозь землю и остаться незамеченной, но было слишком поздно, леди Маргарет уже увидела их. Её глаза, холодные и оценивающие, скользнули по их простым, хоть и милым платьям, задержавшись на Аделин чуть дольше, с едва уловимой усмешкой.       — Ах, мисс Элдеридж! — её голос прозвучал сладко, как сироп, но с горьким послевкусием. — Какие неожиданные встречи в таком укромном уголке! Вы, я вижу, тоже любите... простые удовольствия.       Герцог Уэльский поднял взгляд. Увидев Аделин, он слегка нахмурился, как бы пытаясь вспомнить, где он её видел. «А, та самая, в странном платье».       В этот момент Фредди, решив, что подруга леди Маргарет — изящная борзая с аристократической осанкой — это новый друг для игр, с радостным лаем рванул к ней. Поводок выскользнул из расслабленной руки Аделин.       — Фредди, нет! — отчаянно крикнула она.       Но было поздно. Молодой, неуправляемый пёс уже весело кружил вокруг высокой, величественной и явно недовольной борзой, которая фыркнула и отпрянула с видом оскорблённой императрицы.       Георг одним точным, отработанным движением натянул поводок, прикрыв собаку.       — Контролируйте своего зверя, мисс... — он сделал лёгкую, театральную паузу, давая ей понять, что прекрасно помнит её фамилию.       — Элдеридж, — выдавила Аделин, краснея до корней волос и пытаясь поймать виляющего хвостом Фредди. — Мне бесконечно жаль, Ваше Высочество! Он просто очень дружелюбен и ещё молод!       — Это заметно, — сухо произнёс Георг, но в его глазах, к её удивлению, не было гнева. Скорее... лёгкая досада и, возможно, даже искорка затаённого увеселения, глядя на контраст между её смущением и восторженным вилянием хвоста её питомца.       Леди Маргарет смотрела на эту сцену с ледяным презрением.       — Как мило, — сказала она, и каждое слово било, как хлыст. — Деревенские забавы. Полагаю, для некоторых это и есть развлечение. Пойдём, Георг, мама устала.       Принц кивнул, бросив последний беглый взгляд на Аделин — смущённую, прижимающую к груди своего провинившегося пса. В его взгляде было что-то нечитаемое. Не одобрение, но и не осуждение. Просто... фиксация факта. Ещё одного штриха к портрету «странной семейки».       Он развернулся и ушёл вместе со своей свитой.       Аделин стояла, чувствуя жгучее унижение. Эдди молча взял у неё из рук поводок. Мари выглядела готовой расплакаться.       Но на этот раз жжение стыда было приглушённым, потому что в его нейтральности не было злого умысла — лишь тяжёлая, почти осязаемая усталость. Такая же, какая бывает у Эдди, когда он часами играет одну и ту же мелодию. И в этой усталой отрешённости было больше человеческого достоинства, чем в сладком притворстве леди Маргарет.       Аделин посмотрела ему вслед. Он шёл ровно и отстранённо, но теперь ей казалось, что его осанка выдавала не высокомерие, а ту самую усталость — от роли, от маски, от вечной необходимости быть не тем, кто ты есть. Она почти поверила, что это правда.       И в этот момент Аделин почувствовала не ненависть, а что-то похожее на понимание. Они оба были заложниками этого мира. Просто он — его украшение, а она — неудобная соринка в его идеальном механизме.       — Идём, — сказала она, наконец выпуская Фредди из рук. — Нам ещё многое нужно увидеть.       Прогулка продолжалась. Но что-то внутри Аделин перевернулось. Картина идеального, самовлюблённого принца дала трещину, сквозь которую проглянул живой человек. И это было гораздо опаснее.