Глава 7. Приглашение и смятение

      Столовая в особняке на Брук-стрит в этот вечер была похожа на старую, слегка расстроенную, но всё же играющую музыку шарманку. Воздух был наполнен ароматом жареной дичи, поданной с желе из красной смородины, и тёплым, дрожжевым запахом свежего хлеба. Свечи в канделябрах отбрасывали мягкий свет на потертую, но сияющую чистотой скатерть и оживлённые лица собравшихся.       Александр, отложив в сторону газету, с лёгкой, редкой улыбкой повернулся к отцу.       — Похоже, переговоры с кредиторами дяди Генри сдвинулись с мёртвой точки. Сэр Эдгар оказался… на удивление полезен. Его связи в правлении банка сделали своё дело.       Чарльз, сидевший во главе стола, заметно оживился. Щёки его порозовели, глаза блестели — на этот раз не от посторонней помощи, а от искренней надежды.       — Я всегда говорил, что Эдгар — золотой человек! Старая школа, понимаешь! Не то, что эти новые дельцы… — Он с энтузиазмом налил себе красного вина из графина, и его рука дрогнула лишь слегка. — Выпьем за это! За новое начало!       Он поднял бокал. Натали, обменявшись с Александром быстрым, тревожным взглядом, всё же подняла свой бокал. Эдди и Лиззи последовали её примеру. Аделин лишь прикоснулась к стеклу губами, наблюдая за отцом. Его оживление было трогательным и пугающим одновременно. Она видела, как жадно он глотнул вина, словно это был не напиток, а глоток самой жизни.       — А виконт Селби, — встряла Лиззи, желая сменить тему, — сегодня снова осведомлялся о твоём здоровье, Лина. Говорит, ты затмила всех на скачках своей «задумчивой грацией». Кажется, он серьёзно очарован.       — Виконт Селби очарован всем, что хоть немного отличается от глянцевого журнала, — с лёгкой усмешкой парировал Эдди. — Его можно очаровать правильно поданным бутербродом. Но он мил. И у него отменный вкус на музыку.       — Он добрый, — тихо сказала Аделин, отодвигая тарелку. — И с ним легко. Он не играет в игры.       — В наши игры он, во всяком случае, играть не умеет, — заметил Александр, и в его голосе прозвучала не насмешка, а констатация факта. — Он не из тех, кто вытянет семью из долговой ямы. Но пока… он вполне приемлем.       — Друг? — подняла бровь Натали, и в её взгляде мелькнул материнский интерес. — Или нечто большее?       — Мамá, ну пожалуйста, — взмолилась Аделин, но без настоящего раздражения. Мысль о Джеке Селби была как тёплый, мягкий плед — уютная, но не вызывающая бури.       В этот момент Чарльз, чьё настроение после второго бокала вина стало ещё более восторженным и размытым, громко хлопнул себя по колену.       — А знаете, о чём я подумал? О дубе! О том самом, старом дубе в нашем имении! Помнишь, Лина, ты его рисовала? — Он повернулся к дочери, и его глаза стали влажными. — Вот бы сейчас туда… Сидеть под ним, пить чай… Никаких этих долгов, никакого Лондона… — Его голос дрогнул, энтузиазм сменился внезапной, пьяной тоской. Он потянулся к графину снова.       Александр, не меняя выражения лица, мягко, но твёрдо отодвинул графин в центр стола.       — Дуб подождёт, отец. Сначала нужно закончить ужин. Миссис Браун старалась.       На стол на мгновение легла тяжёлая, неловкая тишина. Блеск в глазах Чарльза померк, его плечи ссутулились. Он кивнул, сгорбившись над тарелкой, внезапно показавшись очень старым и усталым.       Этот маленький, почти незаметный жест — отодвинутый графин — был красноречивее любых слов. Он напомнил всем о хрупкости их новообретенной стабильности, о демоне, который дремал за дверью кабинета, и о той цене, которую платила вся семья за минутные просветы отчаяния их главы.       Ужин продолжился, но радостная атмосфера была безнадёжно испорчена. Они снова были просто семьёй Элдеридж, сидящей за столом в своём ветхом особняке, с долгами, тайнами и призраком бутылки, стоявшим за спиной отца.

***

      Воздух в курительной комнате закрытого элитного клуба был густым и сладковатым, пропитанным ароматом выдержанного бренди, дорогих сигар и мужского пота. Сквозь сизые клубы дыма прорезался звон хрустальных бокалов и громкий, немного хриплый от хорошего виски смех. Здесь, в этом святилище мужской неприкосновенности, Георг скинул с себя мундир официальности вместе с тесным сюртуком, расстегнув воротник рубашки.       Он полулежал в кожаном кресле у камина, с лёгкой, привычной улыбкой наблюдая за разворачивающимся действом. Рядом, развалившись на диване, его друг, лорд Томас «Томми» Карстерс, молодой человек с беспечным лицом и острым, как бритва, языком, о чём-то горячо спорил с седовласым генералом.       — Я тебе говорю, Старый Тоби, — Томми размахивал сигарой, оставляя в воздухе причудливые дымные узоры, — твоя новая кобыла — чистой воды истеричка! Она сбрасывает тебя не потому, что ты плохо ездишь, а потому, что чувствует твою неуверенность! Женщины, кони — они всё чувствуют кожей. Им подавай твёрдую руку и твёрдое жезлище!       Взрыв грубого, одобрительного смеха прокатился по комнате. Генерал, багровея, что-то пробормотал в ответ, но тоже ухмылялся. Георг присоединился к смеху, его собственный голос звучал легко и свободно. Это была его стихия — лёгкость, остроумие, умение держать удар и наносить его, оставаясь в рамках дозволенного похабства.       — Томми, твои познания в животноводстве и в женской натуре поистине универсальны, — вставил Георг, делая глоток виски. Искра азарта блеснула в его глазах. — Я, пожалуй, доверю тебе подбор следующего скакового табуна. И… реестр фрейлин моей матери.       Новый взрыв хохота. Томми с комичным благоговением склонил голову.       — Ваше Высочество, я смиренно приму обе миссии! Табун будет быстр, а фрейлины… послушны.       Шутка была рискованной, отточенной, идеально вписывающейся в атмосферу вседозволенности. Она вызвала очередную волну одобрительных возгласов и подмигиваний. Георг ловил этот момент, этот прилив всеобщего обожания и лёгкости. Это была его маска — блестящего, немного циничного, но своего в доску парня. Маска, за которой было так удобно прятаться.       Но вдруг, сквозь дым и смех, его внутренний взгляд поймал совсем другую картину. Не дымную комнату, а зелёную прохладу оранжереи. Он увидел не ухмыляющиеся лица друзей, а её глаза — умные, ясные, полные того самого прямодушия, которое здесь, в этом клубе, было самой большой редкостью.       И он представил, что бы сказала она на его шутку? Не смутилась бы, не покраснела бы от стыда? Нет. Она бы, наверное, улыбнулась — той своей, немного ироничной улыбкой. И, возможно, парировала бы что-то вроде: «Ваше Высочество, я бы посоветовала начать с табуна. С фрейлинами, боюсь, вы недооцениваете сложность задачи. Их куда труднее объездить, чем чистокровного жеребца».       И этот мысленный диалог, такой яркий и реальный, вдруг обрушился на него всей своей тяжестью. Его собственная, только что блеснувшая острота показалась ему внезапно плоской, пустой, пошлой. Дешёвой монетой, которую он бросил в фонтан всеобщего одобрения.       Улыбка замерла на его губах. Смех вокруг него продолжался, но он уже не слышал его. Он видел лишь себя со стороны — принца, развлекающего свою свиту скабрёзными шутками. И этот образ вызвал у него не гордость, а внезапную, острую тошноту.       Он отставил бокал, чувствуя, как вкус виски стал приторным и противным.       — Господа, прошу прощения, — его голос прозвучал чуть хриплее, чем обычно. — Вспомнил о неотложном деле. Непросмотренные бумаги ждать не будут.       Он поднялся, кивнул озадаченной компании и вышел, оставив за собой недоумённый шепоток. Томми смотрел ему вслед с лёгким удивлением, но затем пожал плечами и вернулся к разговору.       Георг вышел в прохладный, почти пустой коридор, опёрся лбом о прохладное дерево панели и закрыл глаза. В ушах ещё стоял грохот собственного смеха, но теперь он звучал как издевательство. Она, с её «заповедной территорией» и разговорами об истине, стала его внутренним цензором. И этот цензор оказался куда строже, чем любой придворный этикет.       Он чувствовал себя не принцем, а школьником, пойманным на глупой и постыдной шалости. И впервые у него появился молчаливый, неумолимый судья внутри, смотрящий на него её глазами.

***

      В гостиной особняка на Брук-стрит царила редкая, хрупкая идиллия. Эдди, устроившись у рояля, наигрывал одну из старых, минорных русских песен, что Натали когда-то привезла с собой из Петербурга. Аделина и Мария, сидя рядом на диване, тихо подпевали. Голоса их — чистый, сильный контральто Аделин и лёгкое, высокое сопрано Мари — сплетались в грустную и прекрасную гармонию. Даже Лиззи, ворчливо ворочавшаяся в кресле с тетрадью в руках, нехотя подхватывала припев, хотя её мысли явно витали где-то в подземельях с привидениями.       Натали, сидя с прямой спиной, дирижировала ими невидимой дирижёрской палочкой, её лицо было озарено светлой, но немного печальной улыбкой. В эти мгновения, окутанные музыкой, их беды и долги отступали, и они снова были просто семьёй.       Идиллию нарушил Чарльз. Он вошёл в гостиную не как обычно — сгорбленный или неестественно оживлённый, — а с озадаченным и даже немного торжественным выражением лица. В руке он сжимал тяжёлый, кремовый конверт с гербовой печатью.       Музыка смолкла. Все взгляды устремились на него.       — Папá? Что случилось? —  спросила Мари, её большие глаза расширились от беспокойства.       — Случилось… невероятное, — произнёс Чарльз, разглядывая конверт, словно не веря его реальности. — Только что с посыльным. Из канцелярии герцога Уэльского.       В комнате повисла гробовая тишина. Даже Лиззи отложила тетрадь.       — Его Высочество, — Чарльз расправил плечи, и в его голосе зазвучали почти забытые нотки достоинства, — оказывает нам высочайшую честь. Он приглашает… — он сделал паузу для драматического эффекта, — Александра, Эдварда, Аделину и Марию провести выходные в его загородном поместье в Ричмонде в рамках… молодёжного светского раута.       Тишина взорвалась. Лиззи вскрикнула от обиды:       — А я? Почему не меня? Я тоже молодая! Я могу быть светской!       — Потому что ты, душа моя, ещё настолько молода, что можешь сбежать от герцога искать привидений в его саду, — парировал Эдди, но его глаза сияли от возбуждения.       — Это беспрецедентно, — прошептал Александр, его деловая хватка мгновенно оценила все возможности, которые открывало такое знакомство. — Это… это уровень доверия. Признания.       — О, мои хорошие, я так горда! — воскликнула Натали, хлопая в ладоши.       Аделина сидела, онемев, сжимая в холодных пальцах складки платья. Её сердце бешено колотилось. Это было его решение. Его ответ. Его следующий шаг в их странной, немой игре.       В этот момент в гостиную робко заглянула Дарья. Она поймала взгляд Аделин и едва заметно кивнула в сторону коридора. Лицо её было бледным и испуганным.       Извинившись под предлогом головной боли, Аделин выскользнула из комнаты. В коридоре её ждала Дарья.       — Барышня, простите… — прошептала она, кланяясь. — Это… в вашу комнату передали. Пока все тут были. Сказали, лично в руки, но я не посмела беспокоить…       Аделин кивнула и, не в силах вымолвить ни слова, почти побежала наверх. В её спальне на кровати лежала изящная картонная коробка. Рядом с ней — небольшой, но роскошный букет из ирисов и незабудок, такого же пронзительно-синего цвета, как и её платье с бала.       Сердце у неё ушло в пятки. Она открыла коробку. Внутри, на мягком бархате, лежал изящный серебряный рейсфедер для черчения — предмет невероятной красоты и точности работы. На её конце был выгравирован крошечный, изящный ирис. К подарку была приложена карточка. На ней тем же знакомым, размашистым почерком было написано всего три слова:       «Для смелых линий. G.»       В дверь постучали. Вошла Мари, её лицо сияло от любопытства.       — Лина, что случилось? Ты убежала, как… О! — её взгляд упал на открытую коробку и цветы. — Боже мой! Это от кого? От Джека Селби? Он такой романтичный!       Аделина захлопнула коробку, прижимая её к груди.       — Нет… не от него.       — Тогда от кого? — Мари подошла ближе, её глаза блестели. — Лина, это же чудесно! Кто-то прислал тебе такой намёк… такие цветы… этот прекрасный подарок! Скажи!       Аделин посмотрела на сестру — на её наивное, восторженное лицо. Она не могла солгать ей.       — Ты должна поклясться, что никому не скажешь. Ни словом. Ни намёком. Особенно Александру. — её голос был серьёзен и строг.       Мари тут же кивнула, сделав вид, что запечатывает губы на ключ.       — Клянусь! Ну же!       Аделин сделала глубокий вдох.       — Это… от него.       — …от кого? — Мари, все еще не понимавшая ситуацию, распахнула свои и без того большие глаза и быстрее захлопала светлыми ресницами.       — От…  — Аделина многозначительно махнула головой в сторону двери. — Него.       Лицо Мари сначала выразило полное недоумение, затем — шок, а затем — безудержный, детский восторг.       — Он? Но как? Почему? Это же… это же… — она понизила голос до благоговейного шёпота, — это же по-настоящему романтично! Тайный подарок! Секретная записка! Как в романе!       — Это не роман, Мари, — тихо, но твёрдо сказала старшая сестра, хотя её собственные руки дрожали. — Это очень опасно. И очень серьёзно. А ты дала слово.       — Я дала, дала, — зашептала Мари, хватая её за руки. Её глаза были полны слёз восхищения. — О, он такой красивый! И благородный! Жаль только конь у него чёрный, а не белый… почти как в сказке!       Она обняла сестру, и Аделин почувствовала, как её собственное напряжение немного спало. Она была не одна в этой тайне. У неё был сообщник. Маленький, восторженный, но безоговорочно преданный.

***

      Эйфория от приглашения и тайного подарка длилась недолго. Уже на следующее утро тяжёлая атмосфера вернулась в дом на Брук-стрит, принесённая с собой Александром, вернувшимся с деловой встречи. Его лицо было мрачным, а в глазах стояла та самая усталая, жёсткая решимость, которая появлялась у него, когда речь шла о выживании семьи.       Он застал Аделин в гостиной, где она пыталась зарисовать в блокноте узор на старой шторе — от счастья её творческий голод лишь обострился.       — Нам нужно поговорить, — его голос прозвучал резко, без предисловий.       Аделин вздрогнула и опустила блокнот.       — Саша? Что случилось?       — Случилось то, что мы не можем позволить себе иллюзий, — он прошёлся по комнате, не глядя на неё. — Это приглашение в Ричмонд… Ты понимаешь, что это значит?       — Это значит, что нас принимают в определённых кругах, — осторожно сказала Аделин. — Это шанс для всех нас.       — Это значит, — он резко обернулся к ней, и его глаза были холодны, — что тебе и Марии нужно быть особенно осторожными. Или яснее? Тебе нужно поощрять внимание виконта Селби. Он — единственный твой вариант на данный момент. Молод, слегка глуповат вследствие неопытности, но явно увлечён тобой и, что важнее всего, стабилен. А Мари… — он тяжело вздохнул, — Мари должна понять, что благосклонность маркиза Хейлсбери — это не просто комплимент её знаниям о фарфоре. Хоть ему и за сорок, пусть и вдовец, но он ищет новую жену. Молодую, тихую, с хорошими манерами. Это её шанс. И мы не можем им рисковать.       Аделин почувствовала, как по её спине пробежал холодок.       — Ты говоришь о нас, как о товаре на аукционе, — прошептала она.       — Я говорю о нас как о семье, которая стоит на краю пропасти! — голос его сорвался, в нём впервые прозвучала неподдельная, сдерживаемая ярость. — Ты думаешь, мне приятно это говорить? Приятно обсуждать брак сестры с человеком, который старше её на двадцать лет? Но это — реальность, Аделина! Единственная реальность, которая у нас есть! Мы не можем позволить себе роскошь следовать зову сердца! Наше сердце должно молчать и подчиняться рассудку!       — И что? — вскочила с места и она, её собственный гнев загорелся в ответ на его холодность. — Я должна улыбаться Джеку Селби, а Мари — принимать ухаживания маркиза, как милость? А что, если наши сердца не хотят молчать? Если они кричат?!       — Тогда их нужно заставить! — рявкнул он, ударив ладонью по спинке кресла. — Ты видишь, что творится с отцом? Ты видишь эти счета? Мы на волоске, Лина! На одном неверном шаге от полного краха! И если ты, со своим упрямством, своим нежеланием играть по правилам, спугнёшь Селби… Или, не дай бог, навлечёшь на себя какой-нибудь намёк на скандал… — он не договорил, но в его взгляде читался весь ужас этого предположения.       — Какой скандал? — её голос дрожал от возмущения. — скандал от того, что я дышу? Мыслю? Существую не так, как им угодно?       — Скандал от того, что ты привлекаешь внимание, которое не можешь контролировать! — выкрикнул он. — Есть вещи, дорогая сестра, которые тебе не по силам. Игры, в которые тебе нельзя даже пытаться играть. Ты сломаешься. И нас всех потянешь за собой.       Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Он не назвал имени, но они оба прекрасно понимали, о ком речь. Он не запрещал — он предостерегал. И в этом предостережении было столько неуверенности в ней, столько страха и недоверия, что это ранило больнее любого прямого запрета.       Он смотрел на неё, ожидая ответа, покорности, понимания. Но увидел лишь её бледное, окаменевшее лицо и глаза, полные боли и предательства.       — Я всё поняла, — прошептала она ледяным тоном, в котором не осталось ни капли тепла. — Не беспокойся, Саша. Я не подведу нашу драгоценную семью. Я буду хорошей, послушной декорацией, как и полагается.       Она развернулась и вышла из гостиной, не оглядываясь. Она не побежала, не хлопнула дверью. Она ушла с холодным, безмолвным достоинством, которое было страшнее истерики.       Войдя в свою комнату, она заперла дверь на ключ. Дрожь, которую она сдерживала, вырвалась наружу. Она стояла посреди комнаты, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, но этой боли было мало. Слова брата звенели в ушах: «Ты сломаешься. И нас всех потянешь за собой».       Она была обузой. Угрозой. Слабым звеном. Её мечты, её чувства, её попытки быть собой — всё это было лишь опасным капризом, который мог разрушить хрупкое благополучие семьи.       Подойдя к умывальнику, она оперлась о него руками и поймала своё отражение в зеркале — испуганное, бледное, с глазами, полными слёз ярости и бессилия. Её взгляд упал на руку, на нежную кожу на внутренней стороне запястья.       Острая, примитивная потребность перекрыть внутреннюю боль физической, заглушить голос разума ясным, простым сигналом тела, захлестнула её. Она с силой прижалась зубами к собственному запястью, закусывая кожу до тех пор, пока во рту не появился медный, солёный привкус крови и не раздался её собственный, подавленный стон.       Боль была ясной, конкретной, понятной. На коже остался чёткий, багровый след зубов. Она смотрела на него, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин и стыд гасят внутренний шторм. Это был её уродливый, постыдный секрет. Её способ оставаться на плаву, когда все остальные спасательные круги были отняты. Единственная вещь, которую она могла полностью контролировать.       Всё в порядке. Она будет хорошей. Она будет послушной. Она не сломается.