Глава 8. Вихрь в Ричмонде

      Поместье герцога Уэльского в Ричмонде встретило их не чопорной величественностью, а изысканной, продуманной до мелочей неформальностью. Воздух здесь был другим — свежим, напоенным ароматом скошенной травы и роз, и казалось, сама атмосфера была легче, свободнее лондонской. По изумрудным лужайкам бродили гости, их яркие наряды пестрели среди зелени, а смех и оживлённые голоса сливались в непрерывный, весёлый гул.       Аделин, выходя из кареты вместе с Мари, почувствовала, как с плеч спадает невидимая тяжесть. Александр, сохраняя деловую сдержанность, тем не менее, выглядел менее напряжённым. Даже Эдди перестал ёрничать и с искренним интересом осматривался по сторонам.       Их встретил не дворецкий, а сам Георг, одетый не в мундир, а в простой, но безупречно сшитый летний костюм. Его приветствие было тёплым, но ненавязчивым, обращённым ко всем четверым одинаково.       — Добро пожаловать в Ричмонд, — сказал он, пожимая руку Александру. — Надеюсь, здесь вы сможете забыть о лондонской суете. Правила просты: быть собой и получать удовольствие. — Его взгляд скользнул по Аделине, задержавшись на долю секунды дольше, чем того требовала вежливость, но без намёка на фамильярность.       Он представил их небольшой группе гостей — молодым аристократам, художнику с бунтарскими локонами, паре учёных из Королевского общества. Здесь не было давящих условностей, царил дух лёгкого, интеллектуального флирта и оживлённого обмена мнениями.       И тут Аделин заметила знакомое лицо.       — Эмили!       — Адели! — её подруга по Академии, уже слегка розовая от шампанского, сидела на плетёном диване и что-то живо обсуждала с молодым человеком с мольбертом. — Я не знала, что и вы здесь! Не правда ли, восхитительно? Его Высочество оказывает покровительство не только официальным талантам. — Она подмигнула и протянула Аделине фужер. — Попробуйте, это местное, восхитительное. И, кажется, единственное, что могло бы заставить мэтра Эмбри улыбнуться.       Аделин с благодарностью приняла бокал. Лёгкий, игристый напиток обжёг горло приятной прохладой. Она огляделась. Мари, немного смущённая, но сияющая, уже была окружена вниманием какого-то молодого юноши с кошачьей улыбкой, который с интересом показывал ей какой-то редкий кустарник. Александр вёл размеренную беседу с кем-то из политиков. Эдди нашёл рояль и, аккомпанируя себе, напевал что-то тихое и мелодичное.       Георг, исполняя роль радушного хозяина, перемещался от группы к группе, вливаясь в разговоры, но не задерживаясь надолго. Его внимание к Элдериджам было ровно таким же, как и к другим гостям — внимательным, но ненавязчивым. Он давал им возможность влиться в поток, не чувствуя себя объектом пристального внимания.       — Ну как? — Эмили, перебравшись поближе, тихо спросила Аделин. — Чувствуешь себя как на иголках или уже расслабились?       — Пока не решила, — честно призналась Аделин, делая ещё глоток. Алкоголь разливался по телу тёплой, расслабляющей волной. — Всё это немного… сюрреалистично. Как будто попала в одну из тех утопических книг, где все умны, красивы и свободны.       — О, это иллюзия, — с лёгким смехом сказала Эмили. — Просто здесь все прилично воспитаны, чтобы скрывать свои меркантильные интересы и душевные терзания под маской лёгкости. Но да, — она взмахнула своим почти пустым бокалом, — эта маска гораздо приятнее лондонской. Здесь хотя бы душно не становится.       Аделин посмотрела на Георга. Он стоял неподалёку, слушая аргументированный спор о современной поэзии, и улыбался той самой, настоящей улыбкой, которую она видела в оранжерее. Он был в своей стихии — не как принц, а как человек, наслаждающийся обществом интересных людей. И в этом не было ничего показного.       — Да, — тихо согласилась Аделин, чувствуя, как какая-то внутренняя защёлка в ней отщёлкивается. — Здесь действительно можно… дышать.       И она позволила себе расслабиться, отдаться течению этого странного, прекрасного дня, где пахло шампанским, розами и обещанием чего-то нового.

***

      Вечер опустился на Ричмонд бархатной, тёплой пеленой. На террасе, выходящей в сад, зажгли фонари и факелы, отбрасывающие причудливые тени на смеющиеся лица. Воздух, ещё не остывший от дневного зноя, был густ и сладок от запаха цветущего жасмина, дорогих сигар и винных паров. Формальности окончательно растворились в этом коктейле, уступив место раскрепощённой, почти интимной непринуждённости.       Георг, скинувший пиджак и закатавший рукава, перемещался среди гостей, не как хозяин, а как катализатор веселья. Он был душой этого вечера, его энергия заряжала всех вокруг.       Он подошёл к группе гостей, горячо спорящих о последнем билле в парламенте.       — …абсолютно нежизнеспособная мера! — горячился молодой член палаты лордов, лорд Селфридж. — Это удушит мелких арендаторов!       — Напротив, — парировал честолюбивый депутат от вигов, мистер Брайтон. — Это стимулирует их к более эффективному землепользованию!       Георг, подливая им в бокалы выдержанного кларета, с лёгкой улыбкой вставил:       — Господа, господа. Если бы наши предки так же рьяно спорили о Наполеоне, мы бы до сих пор решали, что эффективнее — штык или шпага. А тем временем, закон о пошлинах, как и Бони, в конечном итоге окажется на острове Святой Елены — в полном забвении и окружённый нелестными мемуарами. Выпьем лучше за нечто вечное — за то, чтобы вино в наших бокалах никогда не кончалось.       Его шутка, точная и своевременная, разрядила напряжение. Лорд Селфридж фыркнул, а мистер Брайтон рассмеялся.       — Ваше Высочество, как всегда, находите единственно верный комплимент всем сторонам, — с лёгкой издёвкой заметил Брайтон, но поднял бокал.       — Не комплимент, — поправил его Георг, чокаясь с ним. — Констатация факта. Политика — это бурное, но временное море. А хорошее вино — это вечный маяк.       Он двинулся дальше, к роялю, где Эдди пытался аккомпанировать молодому поэту, декламирующему что-то невероятно пафосное о «слезах Вечности в чаше Бытия».       — …И в каждом миге — вечность хрупкого стекла, что разбивается о камни… — завывал поэт.       Эдди, скептически подняв бровь, подбирал нарочито мелодичный и слащавый аккомпанемент.       Георг остановился рядом, склонив голову набок с преувеличенным вниманием.       — Восхитительно, мистер Финч, — произнёс он, когда поэт сделал паузу для вдоха. — Прямо мурашки по коже. Эдвард, — он повернулся к Эдди, — твой аккомпанемент слишком благочестив для такой титанической скорби. Добавь-ка перцу в этот сироп. Немного адского огня для слёз Вечности. А то мы все тут уснём, не дойдя до Чаши Бытия.       Эдди фыркнул, но его пальцы тут же сменили меланхоличный мотив на что-то острое, ритмичное и слегка диссонирующее, что заставило поэта на мгновение сбиться и с недоумением посмотреть на пианиста. Несколько гостей поблизости рассмеялись.       — Вот так-то лучше, — одобрительно кивнул Георг. — Теперь это больше похоже на трагедию, а не на колыбельную для меланхоличного ангела.       Он видел, как Аделин, сначала робко пригубливая шампанское, постепенно расслабилась, перешла на вино, а затем, увлёкшись спором о современной живописи с тем самым художником с бунтарскими локонами, не глядя, взяла со стола чей-то бокал с выдержанным виски и сделала большой глоток.       К концу вечера она уже слегка покачивалась, опираясь на спинку кресла, и её обычно чёткая речь приобрела лёгкую, медлительную плавность. Георг, наблюдая за ней с некоторого расстояния, не мог сдержать улыбки.       Аделин отползла в дальний угол террасы, устроившись в глубоком плетёном кресле, поджав ноги к груди и обхватив их, словно пытаясь стать частью его узорной тени. Голова приятно кружилась, а мир потерял чёткие границы, расплывшись в тёплое, дружелюбное марево. Она наблюдала, как смешались огни фонарей и звёзды, и пыталась вспомнить английское слово для этого явления. «Сияние»? Нет, не то. «Мерцание»? Тоже не подходит, слишком просто.       — Ищете пропавшие слова? — раздался у её плеча знакомый низкий голос, окрашенный усмешкой.       Она медленно подняла голову. Георг стоял, прислонившись к колонне, с недопитым бокалом в руке. Он смотрел на неё не как на социальную оплошность, а как на забавную и трогательную загадку.       — Они не пропали, — с достоинством, которое ей с трудом удавалось сохранять, объявила она. — Они… спрятались. За этим… этим… — она беспомощно поводила рукой, пытаясь описать хмельной туман в голове. — За этим «туманом радости».       — «Туман радости», — повторил он, и его глаза сощурились от улыбки. — Мне нравится. Гораздо поэтичнее, чем «пьяный угар».       — Я не пьяна, — возмутилась Аделин, пытаясь встать, но кресло оказалось коварно глубоким. — Я… исследую альтернативное состояние сознания. Для искусства.       — Конечно, конечно, — он подошёл ближе и присел на подлокотник её кресла, отчего её сердце сделало непозволительно громкий кувырок. — И какие же открытия вы сделали, мадемуазель исследователь?       — То, что слова… они липкие. Как джем. Или как… как это… — она снова запнулась, ища слово, и с досады выпалила по-русски: — «Паутина»!       Георг рассмеялся — тихим, бархатным смехом, который, казалось, вибрировал в самом воздухе.       — «Паутина»? Звучит смертельно опасно. И очень поэтично. Вы уверены, что не поэт в душе?       — А вы уверены, что не… не… — она искала слово, тыча в него пальцем. — Не волшебник? Вы являетесь, и все слова разбегаются. Как мыши.       — Мыши? — он откинул голову и засмеялся уже громче, искренне и заразительно. — Боже мой, мисс Элдеридж, вы — единственный человек, кто осмелился сравнить меня с котом. И, должен признаться, мне это льстит.       Аделин смутилась, но тоже рассмеялась, чувствуя, как напряжение уходит.       — Не кот. Сова. Мудрая сова, которая прилетает и всех… пугает. Нет, не пугает… — она снова схватилась за голову. — Заставляет умолкнуть. Вот!       — Заставляет умолкнуть, — повторил он, и его смех постепенно стих, сменившись задумчивой улыбкой. Он смотрел на неё, на её раскрасневшееся лицо, на спутавшиеся тёмные волосы, на глаза, сиявшие как две лужицы лесного мха в лунном свете. — Знаете, иногда умолкнуть — это именно то, что нужно. Особенно когда обычные слова кажутся такими… плоскими.       — Видите? — торжествующе протянула она, снова переходя на английский. — Вы понимаете. Вы видите… видите… — она снова запнулась, и на этот раз выдохнула с поражением по-русски: — «Суть».       — «Суть», — прошептал он, как будто пробуя на вкус это незнакомое слово. — Да, мисс Элдеридж. Я вижу суть. И она восхитительна.       Они замолчали. Где-то вдали всё ещё звучали музыка и смех, но здесь, в их углу, воцарилась тишина, наполненная пониманием и чем-то трепетно-новым. Он не смеялся над ней. Он играл. И в этой игре не было ни капли снисхождения — только взаимное любопытство и та самая, трудноуловимая «суть», которую они смогли поймать в этом хмельном, тёплом вечернем воздухе.

***

      Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в тяжёлых шторах, ударил Аделине прямо в глаза, словно отточенный кинжал. Она застонала и накрыла голову подушкой, но было поздно — адский молоток уже принялся выбивать ритм у себя в висках. Во рту было сухо и противно, а воспоминания о вчерашнем вечере представляли собой лишь обрывки: звон бокалов, смех, тёплый взгляд Георга и… о, Боже, её собственный голос, что-то говоривший по-русски…       В дверь постучали, и без того адская боль усилилась.       — Лина, вставай! — это был голос Марии, звучавший подозрительно бодро. — Все уже собрались на прогулку!       Дверь отворилась, и в комнату влетели Мари и Эдди. Эдди, увидев её страдальческое выражение лица, фыркнул.       — Ну что, сестрица, как исследование альтернативных состояний сознания? Готова к новым свершениям?       — Убейте меня, — простонала Аделин, зарываясь лицом в матрас. — Или говорите тише.       — Безнадёжна, — заключил Эдди. — Виски победил. Давай, Мари, делай своё дело.       Мари, сжалившись, подошла к кровати с графином воды и угольным порошком.       — Вот, выпей. И умоляю, приведи себя в порядок. Герцог организовал прогулку к руинам охотничьего домика и пикник. Все уже ждут.       Мысль о еде заставила Аделин содрогнуться, но она послушно выпила воду с порошком. Собрав волю в кулак, она кое-как привела себя в порядок и, надев вчерашнее платье и широкополую шляпу, защищавшую глаза от ненавистного солнца, вышла к остальным.       На лужайке перед особняком уже собралось общество. Александр с кем-то беседовал, скептически оглядывая окрестности. И тут Аделин заметила Эмили. Та стояла, прислонившись к дереву, с точно таким же бледным, страдальческим выражением лица и в тёмных очках.       Их взгляды встретились, и между ними мгновенно пробежала искра полного, безмолвного понимания.       — Ты тоже? — тихо спросила Аделин, подходя.       — «Исследовала влияние шампанского на восприятие романтической поэзии», — мрачно процитировала Эмили. — Результаты оказались… разрушительными.       Они пошли вместе, отставая от остальной весёлой, шумной компании. Томми Карстерс и Георг, казалось, совершенно не пострадали. Томми что-то громко рассказывал, размахивая руками, а Георг шёл рядом, с лёгкой улыбкой наблюдая за происходящим.       В какой-то момент он обернулся, его взгляд скользнул по Аделин и Эмили, идущим сзади, как два призрака.       — Мисс Уорд, мисс Элдеридж, — окликнул он их, и в его голосе звучала весёлая издевка. — Я надеюсь, вы должным образом оценили красоту нашего утра? Солнце сегодня особенно яркое, а птицы поют чрезвычайно громко.       Аделин просто застонала в ответ, прикрывая глаза рукой. Эмили пробормотала:       — Ваше Высочество, ваше сочувствие тронуло бы нас до глубины души, если бы мы были в состоянии что-либо чувствовать, кроме вселенской скорби.       Георг рассмеялся.       — Мужайтесь, дамы. Впереди вас ждёт целебный воздух леса и… укрепляющий завтрак. Должен вас предупредить, наш повар готовит потрясающе жирный бекон.       При слове «бекон» Аделин снова почувствовала приступ тошноты.       — Благодарю, нет, — выдавила она.       — Как знаете, — он улыбнулся, и его глаза блеснули. — Но, мисс Элдеридж, мне всё же интересно… удалось ли вам восстановить в памяти те утерянные слова? Или «паутина» и «мыши» по-прежнему правят бал?       Аделин покраснела до корней волос. Так значит, она не придумала этот унизительный диалог!       — Мои лингвистические изыскания временно приостановлены, Ваше Высочество, — с достоинством ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — До полного восстановления когнитивных функций.       — Жаль, — с притворной грустью вздохнул он. — Это было самое занимательное событие вечера. Ну, не считая, конечно, спора о зерновых пошлинах. — Он кивнул им и ускорил шаг, чтобы догнать Томми.       Мари, шедшая рядом, сжала руку Аделин.       — Не обращай внимания. Он просто дразнится. На самом деле, он вчера вечером говорил Александру, что ты очаровательна.       — Очаровательно пьяна, он хотел сказать, — мрачно заключила Аделин, но маленькая искорка тепла всё же пробилась сквозь похмельный мрак.       Они дошли до живописных руин старого охотничьего домика, где слуги уже расстелили пледы и расставили корзины с едой. Запах кофе и свежеиспечённого хлеба постепенно начал пересиливать отвращение. Аделин, с благодарностью приняв чашку крепкого кофе от Мари, уселась в тени дерева рядом с Эмили. Они молча наблюдали, как Томми пытается научить кого-то игре в крокет, а Георг с лёгкой иронией комментирует его неудачи.       Было стыдно, неловко и ужасно болела голова. Но в этом общем недомогании, в этой тихой солидарности с Эмили и в заботливости Мари было что-то уютное и по-своему милое. Даже его поддразнивания сейчас казались ей не колкостью, а странным, сложным проявлением внимания. Возможно, утро после вовсе не было таким ужасным.