Глава 11. Утренние отсветы

      Солнечный луч, робкий по-лондонски, но упрямый, пробивался сквозь высокое окно столовой и играл на гранях потертого, но безупречно вычищенного столового серебра. Завтрак у Элдериджей впервые за долгое время проходил в атмосфере, которую можно было бы назвать если не безмятежной, то обнадеживающе спокойной.       Воздух был напоен ароматом свежего хлеба, жареного бекона и дорогого кофе — последняя покупка Александра, маленькая демонстрация того, что дела пошли на лад.       — Я встречался вчера с мистером Стоктоном, — произнес Александр, откладывая в сторону «The Times». В его голосе звучала деловая удовлетворенность, а не привычное напряжение. — Первый платёж по новому кредиту внесён. Процент, должен сказать, действительно более чем приемлемый. Кажется, мы на верном пути.       Чарльз, наливавший себе кофе, кивнул. Рука его дрогнула лишь слегка.       — Стоктон... Да, да, маркиз отзывался о нём как о человеке строгих правил, но щепетильно честном. — Он сделал глоток и с легкой, почти забытой улыбкой добавил: — Кофе отменный, Саша. Словно вернулся в старые, добрые времена в Петербурге.       Натали, сидевшая с идеальной осанкой, мягко улыбнулась. Её взгляд скользнул по лицам дочерей.       — Добрые времена возвращаются по крупицам, дорогой. И главная из них — это наше приглашение на маскарад к маркизу. Это событие всего сезона. — Она обратилась к Мари: — Твоё голубое платье с серебряной нитью будет как нельзя кстати, доченька. Оно напоминает лунный свет.       Мари, обычно сдержанная, вся засияла.       — О, мамá, я уже думала о причёске! Можно будет вплести жемчуг, как на портрете тётушки Элизабет? Или это будет слишком старомодно?       — Ничего не бывает слишком старомодно, если это сделано со вкусом, — важным голосом заявила Лиззи, с энтузиазмом намазывая масло на тост. — Я же буду Феей Меча и Магии! У меня уже есть идея для короны из проволоки и старого хрусталя от люстры!       Все рассмеялись. Даже мистер Ходжес, застывший у буфета с невозмутимым видом, дрогнул уголком рта.       — Главное — не разбери на запчасти ту люстру, что осталась, — с притворной суровостью заметил Эдди. — А то маскарад у нас будет при свечах, в самом прямом смысле. Хотя, с другой стороны, это добавит атмосферности.       — А ты, Лина? — обратилась Натали к старшей дочери, которая молча слушала общий разговор. — Что будешь носить? Коломбина? Твоя маска с прошлого маскарада была прекрасна.       — Я ещё не решила, — уклончиво ответила Аделин. Её мысли были далеко от платьев и масок, возвращаясь к портрету, спрятанному в её комнате.       Александр, наблюдавший за сестрой, откашлялся.       — Кстати, о маркизе, — он обратился конкретно к Мари, и его тон стал чуть более весомым, почти официальным. — На днях он упоминал, что его загородное имение в Кенте требует обновления интерьеров. И он был весьма впечатлён, Мари, твоими познаниями в стилях и тканях. Сказал, что было бы весьма полезно получить консультацию от человека с таким безупречным вкусом. Он даже намекнул, что это могло бы стать... долгосрочным проектом.       В столовой на мгновение повисла тишина, густая и многозначительная. Все понимали, что стояло за словами «имение в Кенте», «долгосрочный проект» и «безупречный вкус». Маркиз был вдовцом. Он искал не консультанта, а хозяйку.       Мари опустила глаза на свою тарелку, но по её щекам разлился нежный румянец. В её позе не было испуга, лишь смущение и глубокая, серьезная задумчивость.       — Маркиз очень добр, — тихо произнесла она. — Его коллекция фарфора действительно нуждается в достойном обрамлении. — Она подняла глаза на Александра, и в них читалось не детское легкомыслие, а взрослое понимание. — Я буду рада помочь ему советом, если он сочтет это нужным.       Это было больше, чем согласие. Это было молчаливое принятие возможности. Возможности, которая сулила семье не только финансовую стабильность, но и возвращение в высший свет на самых выгодных условиях.       Аделин наблюдала за сестрой, и в её сердце к гордости за неё и облегчению за семью примешивалась странная, щемящая тяжесть. Мари была готова сделать этот шаг. Из чувства долга, с надеждой, что уважение и общие интересы со временем перерастут в нечто большее. Она была сильнее, чем казалась.       Аделин же чувствовала, что её собственное сердце неспособно на такую жертвенную рассудительность. И эта мысль наполняла её чувством вины перед сестрой, которая была готова к своей участи с такой кроткой твердостью.       Чарльз прервал молчание, подняв свою любимую чашку из фаянсовой керамики.       — Ну что ж, — сказал он, и голос его звучал густо и почти уверенно. — Выпьем за новые начинания. И за моих дочерей — самых прекрасных и умных дебютанток Лондона.       Солнечный луч, поймавший грани стоящего на столе сервиза, на мгновение ослепительно вспыхнул, озаряя их лица — надеющиеся, тревожные, решительные. Будущее, такое долгое время бывшее мрачной тучей, наконец начинало проясняться, и его очертания были одновременно пугающими и манящими.

***

      Имение маркиза Хейлсбери сияло в ночи, как гигантский светляк, пойманный в сети английских газонов. К его парадному подъезду один за другим подкатывали экипажи, из которых появлялись фигуры в ослепительных, причудливых костюмах. Воздух звенел от смеха, шелеста шелка и возбужденных голосов, приглушенных масками.       Семья Элдеридж, выйдя из своего скромного экипажа, на мгновение застыла на ступенях, ослепленная зрелищем. Даже Александр, обычно невозмутимый, выглядящий импозантно в костюме испанского гранда, позволил себе восхищенный вздох.       — Ну вот, Лиззи, — прошептал Эдди, поправляя маску венецианского доктора с длинным птичьим клювом. — Твои декорации куда скромнее. Здесь, кажется, не пожалели фунтов даже на позолоту для листьев.       Лиззи, превратившаяся в фею с блестящими крылышками из проволоки и фольги, лишь молча раскрыла рот от восторга.       Мари в своем голубом платье с серебряными нитями и маске Дианы-охотницы выглядела одновременно хрупкой и величавой. Ее глаза сияли из-под полумаски, и Аделин знала, что она уже оценивает орнаменты на садовой плитке и качество лепнины на фасадах.       Аделин выбрала маску Артемиды — простую, серебристую, с легким налетом таинственности. Ее платье было пастельно-зеленым, как бледный изумруд, затуманенный дыханием времени, и единственным украшением была веточка настоящего плюща, вплетенная в волосы. Она чувствовала себя не куклой на празднике, а скорее наблюдателем, готовым раствориться в тенях.       Их встретил сам маркиз Хейлсбери в костюме Генриха VIII, сиявший от радушия.       — Дорогие мои! Наконец-то! — его голос гремел под сводами. — Леди Мари, вы — сама Диана! Мисс Аделин — настоящая богиня леса! Лорд Элдеридж, — он кивнул Александру, — в этом наряде вы затмили бы самого Филлипа II. Добро пожаловать в мое скромное безумие!       Он лично проводил их в бальный зал. Зрелище было поистине ошеломляющим. Роскошные костюмы веков смешались в причудливом калейдоскопе: дамы в фижмах рядом с античными нимфами, пираты и мушкетеры, восточные султаны и аллегорические фигуры. Все это кружилось под звуки оркестра, сливаясь в единый, пьянящий поток масок и иллюзий.       Почти сразу к ним пробился виконт Джек Селби в костюме неуклюжего, но очаровательного медвежонка.       — Мисс Элдеридж! — его голос звучал радостно и немного сдавленно из-за маски. — Вы нашли меня! Вернее, я вас нашел! Нет, вы просто сияете! Позвольте иметь эту партию? Я, кажется, уже наступил на лапу как минимум трем нимфам, пытаясь вас найти.       Его непосредственность была заразительна. Аделин с улыбкой приняла его приглашение. Танец с Джеком был таким же, как и он сам — веселым, неуклюжим и совершенно искренним. Они смеялись, когда он наступал ей на ногу, и он с энтузиазмом рассказывал, как его костюм медведя напугал лорда Денби, принявшего его за настоящего зверя, завезенного маркизом для увеселения.       После танца он проводил ее обратно к семье, покрасневший и счастливый.       И почти сразу же, словно поджидая своей очереди, появился Артур Пендлтон. Он был одет с элегантной простотой — темный камзол, плащ, маска Зорро. Его костюм был не кричащим, но безупречно сшитым и идеально сидящим.       — Мисс Элдеридж, — он поклонился, и его взгляд из-под маски был теплым и узнающим. — Вы затмеваете всех своей сдержанной элегантностью. Позвольте предложить вам следующий танец? Надеюсь, я окажусь чуть изящнее медвежонка.       Его танец был полной противоположностью танцу с Джеком. Артур вел ее уверенно, но не навязчиво, его движения были точными и грациозными. Они говорили об архитектуре зала, о музыке, о впечатлениях от вечера. С ним было спокойно. Предсказуемо. Безопасно. Он смотрел на нее с открытым восхищением, и его комплименты были умными и ненавязчивыми.       — Ваша сестра, мисс Мария, сегодня невероятно прекрасна, — заметил он, легко направляя ее в повороте. — Маркиз, кажется, не сводит с нее глаз. Это могло бы стать... прекрасным союзом.       — Да, — согласилась Аделин, чувствуя знакомый укол вины. — Мари этого заслуживает.       — А вы? — мягко спросил он, и в его голосе прозвучала не праздная любезность, а искренний интерес. — Чего заслуживаете вы, мисс Элдеридж?       Прежде чем она успела найти ответ, танец закончился. Он проводил ее к семье, задержав руку на секунду дольше необходимого, и скрылся в толпе.       Аделин осталась стоять, слегка запыхавшаяся, ее сердце билось ровно и спокойно после танца с Артуром. Она окинула взглядом зал, этот ослепительный, шумный водоворот масок. Где-то здесь был и он. Она не видела, но чувствовала его присутствие кожей. Ожидание было сладким и мучительным. Игра только начиналась.

***

      Они оказались одни почти случайно. Вернее, Георг создал эту случайность с холодной, отточенной расчетливостью. Легким кивком он отсек группу придворных, желающих поговорить, и мягким, но неоспоримым давлением на локоть направил Аделин в сторону арочного проема, ведущего в зимний сад. Он сделал это так естественно, что со стороны это выглядело как обычное движение в толпе.       Здесь, в полумраке оранжереи, за густыми зарослями пальм и орхидей, гул бала превратился в отдаленный, приглушенный шум, словно доносящийся с другого берега реки. Воздух был густым, влажным и пьянящим, пах землей, цветами и тайной.       Он отпустил ее локоть и отступил на шаг, срывая с себя маску. Его лицо в лунном свете, пробивавшемся сквозь стеклянные своды, было бледным и напряженным.       — Вы сегодня особенно любезны с мистером Пендлтоном, — произнес он. Его голос прозвучал низко и ровно, но в нем слышалось лезвие, обернутое в бархат. — Он, кажется, вполне оценил вашу «сдержанную элегантность».       Аделин, все еще опьяненная танцем и неожиданным побегом, отшатнулась от него, натыкаясь спиной на прохладный лист пальмы.       — Он джентльмен. И умеет вести беседу, не играя в кошки-мышки, Ваше Высочество.       — Джентльмен, — он повторил это слово с легкой, ядовитой усмешкой, сделав шаг вперед. — Да. Он, несомненно, джентльмен. Он предложит вам руку, сердце и респектабельное будущее в своем скучнейшем поместье. Он будет вовремя платить по счетам и никогда не повысит голос. Он идеален, — Еще шаг. Расстояние между ними сократилось до опасного. — И вы смотрите на него так, словно уже примеряете роль миссис Пендлтон.       Это была не ревность в ее примитивном виде. Это было что-то более глубокое и острое — яростное, почти паническое неприятие того, что ее, его единственный глоток настоящего воздуха, его находку, его отдушину могут увести в этот душный, предсказуемый мир. Мир, из которого он сам рвался на свободу.       — А что мне еще делать? — выдохнула Аделин, и в ее голосе впервые прозвучала не защита, а отчаянная усталость. — Ждать, пока вы почтите меня еще одним портретом? Еще одной полуночной беседой, после которой вы снова наденете маску и будете смотреть на меня как на пустое место? Вы предлагаете мне вечность в ожидании пяти минут вашей милости.       Его рука резко взметнулась, и он с силой сжал пальцами резной деревянный шезлонг рядом с ней, не касаясь ее самой. Костяшки суставов на руке побелели.       — Не говорите так. Вы не имеете права говорить так. Вы не знаете, чего стоит каждая из этих «пяти минут». Вы не знаете, каково это — каждое утро просыпаться в смирительной рубашке долга, где каждый твой взгляд, каждое слово — это ход, который нужно просчитать!       Он говорил тихо, но каждая фраза была как удар хлыста.       — Вы думаете, мне нравится эта игра? Эта необходимость прятаться? Я ненавижу каждый взгляд, полный расчета, который бросает на меня леди Маргарет! Я презираю себя за то, что вынужден его терпеть! И я... — его голос вдруг сорвался, и в нем впервые прозвучала голая, ничем не прикрытая боль, — ...я схожу с ума от мысли, что вы можете выбрать того, кто свободен в своем скучном совершенстве. Потому что он может предложить вам то, чего я никогда не смогу дать. Никогда.       Он умолк, тяжело дыша. Его гнев, вспыхнувший так неожиданно, испугав, кажется, его самого, угас, оставив после себя лишь сырую, дрожащую тишину и это признание — горькое, эгоистичное и самое честное, что он когда-либо говорил ей.       Аделин смотрела на него — на этого могущественного мужчину, сжавшего кулаки от бессильной ярости, на человека, разрывающегося изнутри между долгом и желанием. И вся ее собственная обида, вся усталость вдруг ушли, растворились в щемящей, невыносимой жалости и понимании.       Она медленно подняла руку и кончиками пальцев коснулась его сжатых пальцев на спинке кресла. Это было легкое, почти невесомое прикосновение.       — Я не хочу его совершенства, — прошептала она. — Я не хочу его свободы. Она куплена слишком дорогой ценой — ценой отсутствия бурь.       Он вздрогнул от ее прикосновения, словно от ожога. Его пальцы разжались, и он выпрямился, глядя на нее широко раскрытыми глазами, в которых бушевали боль, надежда и неверие.       — Тогда чего же вы хотите? — его голос был хриплым шепотом. — Ради всего святого, Аделин, чего?       — Правды, — выдохнула она, не отводя взгляда. — Даже если она будет состоять из этих пяти минут. Даже если она будет состоять из одной.       Он замер на мгновение, будто пытаясь осмыслить ее слова, эту безрассудную, безумную просьбу. А затем с низким, сдавленным стоном, словно сорвавшись с цепи, наклонился и прижался губами к ее губам.       Это был не нежный поцелуй. Это было крушение. Падение. В нем была вся накопившаяся ярость, вся боль, вся тщетность и отчаянная, жаждущая надежда. Он целовал ее так, словно пытался вдохнуть в себя ее смелость, ее свободу, ее способность быть настоящей. Его руки вцепились в складки ее платья, притягивая ее к себе, стирая последние остатки дистанции.       Аделин не сопротивлялась. Она ответила ему с той же страстью, с тем же отчаянием, целуя его в ответ, впиваясь пальцами в ткань его камзола, словно боясь, что его унесет течением того самого долга, который всегда стоял между ними.       Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, они стояли, тяжело дыша, лоб в лоб. Маски, как физические, так и те, что они носили годами, были сброшены. Оставались только они — двое испуганных, сбитых с толку людей в слишком тихой оранжерее, заложники чувства, которое было сильнее всех их титулов и страхов.       — Моя заповедная территория, — прошептал он, и его голос непривычно дрожал. — Только моя.       Она ничего не ответила. Просто прижалась щекой к его плечу, слушая, как бешено колотится его сердце — такое же живое и незащищенное, как ее собственное. Цена этих пяти минут могла оказаться разрушительной. Но в этот миг она была готова ее заплатить.