Глава 10. Пленники Замка Мракс

      Гостиная особняка на Брук-стрит преобразилась до неузнаваемости: благодаря усилиям Лиззи, нескольких старых простыней и стратегически развешанных подсвечников, она напоминала то ли готический склеп, то ли чердак сумасшедшего декоратора. Запах жареного лука с кухни странно смешивался с ароматом горящего воска и пыли, поднятой при генеральной уборке.       Зрители расселись в импровизированном зрительном зале: Чарльз в своем кресле пытался сохранять вид заинтересованного патрона искусств, Натали с безупречной выдержкой смотрела на сцену, а Александр, отложив в сторону папку с бумагами, с легкой усмешкой наблюдал за приготовлениями. Рядом с ними, пыхтя трубкой, восседал маркиз Хейлсбери, явно развлеченный этим домашним спектаклем. На почтительном расстоянии у стены, выстроившись в ряд, стояли мистер Ходжес, миссис Браун и Дарья, чьи лица выражали смесь любопытства и ужаса перед возможным провалом.       Занавес (две старые портьеры, скрепленные булавкой) дрогнул и со скрипом разъехался, приведя в действие сложную систему из веревок и противовесов, придуманную Лиззи.       На сцене, подперев щеку рукой и изображая смертельную тоску, сидела Мария в роли Прекрасной Элеоноры.       — О, мрачные стены замка Мракс! — возвестила она трагическим, певучим голосом. — Когда же луч свободы озарит мое заточение? Когда же я вновь услышу пение соловья, а не зловещее уханье совы — вечной спутницы моего стража, Угрюмара?       Из-за ширмы, изображавшей камин, раздался оглушительный стук. Это был сигнал. На сцену, спотыкаясь о край ковра, выкатился Эдди в роли шута Горошка. На нем был надет дурацкий колпак, сшитый из носка, и он отчаянно пытался сохранить серьезное выражение лица.       — Не печалься, прекрасная пленница! — провозгласил он, едва не задев канделябр. — Ибо я, верный Горошек, узрел во сне: твой избавитель уже в пути! Он скачет на вороном коне, и его сердце пылает огнем чище, чем пламя в этом... э-э... весьма аскетичном очаге!       В этот момент из-за кулис донесся грозный рык. Это была Лиззи, исполнявшая одновременно обязанности суфлера, звукорежиссера и злодея.       — Кто смеет нарушать покой Замка Мракс?! — прогремел ее детский голос, старательно копирующий бас. — Я, Сэр Угрюмар, Хранитель Мрака, не потерплю веселья в моих владениях!       На сцену должна была выйти Аделин в роли Угрюмара, но в этот момент Фредди, принявший рык Лиззи за призыв к игре, с радостным лаем ворвался на «сцену» и схватил зубами край плаща Эдди.       — Нет, Фредди, это не игрушка! — прошептал Эдди, пытаясь высвободиться, в то время как Мари, сбитая с толку, продолжала смотреть вдаль с трагическим выражением.       Занавес нервно дернулся, пытаясь закрыться, но застрял на полпути. Из-за него была видна Лиззи, отчаянно дергающая за веревку.       — Продолжайте! — прошипела она своим актерам.       Аделин, наконец, вышла из-за кулис. На ней был старый плащ Чарльза, наброшенный на плечи для злодейского вида, а лицо она попыталась сделать мрачным, нахмурив брови.       — Я сказал, тишина! — произнесла она, стараясь говорить как можно ниже. — Шут, твои шутки столь же плоски, как и твой колпак! А ты, прекрасная пленница... — она повернулась к Мари, но тут Фредди, наконец-то отпустив Эдди, решил, что Аделин — новый участник игры, и с веселым лаем прыгнул ей на грудь.       Аделин же, не ожидавшая атаки, с легким вскриком «Ой!» отступила и села прямо на бутафорский «сундук с сокровищами» (перевернутую табуретку, накрытую скатертью), который с треском разлетелся под ней.       В зале повисла тишина. Даже маркиз вынул трубку изо рта.       И тогда Эдди, не растерявшись, подскочил к Аделине и провозгласил:       — Вот он, могущественный Угрюмар, повержен моим остроумием! Он пал жертвой собственной злобы и... шаткой мебели! Свобода, прекрасная Элеонора, свобода!       Мари, видя, что спектакль катится в тартарары, решила спасти положение. Она вскочила и бросилась к Аделине, но не как к поверженному злодею, а как к заколдованному принцу.       — Нет! Это не Угрюмар! Я вижу сейчас — под личиной злодея скрывался принц Светлояр, обращенный в чудовище злыми чарами! Его можно спасти лишь истинной любовью! — И она обняла смущенную Аделин, которая все еще сидела на полу среди обломков табуретки.       Лиззи, видя такой поворот сюжета, не растерялась. Занавес, наконец, с грохотом задвинулся. За ним послышались сдавленные смешки, возня и лай Фредди.       Чарльз первым начал аплодировать, его смех смешивался с хлопками. Натали, покраснев от смущения и умиления, тоже присоединилась. Александр хлопал, качая головой с улыбкой. Маркиз Хейлсбери от души хохотал, вытирая слезу платком.       — Браво! Браво! — гремел его голос. — Лучшего «Сна в летнюю ночь» я не видел со времен самого Шекспира! Игривый пес — это гениальное режиссерское решение!       Горничные и слуги, видя реакцию хозяев, тоже зааплодировали. Дарья, вся красная, хлопала так, будто от этого зависела ее жизнь.       Занавес снова разъехался. Актеры стояли в линию: смущенная, но сияющая Мари, красный как рак Эдди, пытавшийся унять Фредди, и Аделин, все еще пытавшаяся отряхнуть с плаща пыль, с прядью волос, выбившейся из прически и прилипшей ко лбу. Лиззи выскочила из-за кулис и сделала глубокий, неловкий реверанс, сияя от счастья.       — Дорогие гости! — провозгласила она. — Сие не было ни сном, ни явью, а творением юного дарования, сиречь меня! Надеюсь, вам угодно было лицезреть «Пленников Замка Мракс»?       — Более чем угодно, юная леди! — отозвался маркиз, поднимаясь. — Такого искреннего и живого спектакля я не видел давно. Вы настоящая волшебница сцены! А вас, — он обратился к актерам, — я поздравляю с блестящим исполнением. Особенно того момента, где злодей... гм... знакомится с интерьером.       Все рассмеялись. Атмосфера была теплой и по-домашнему нелепой.       Маркиз Хейлсбери подошел к Натали и Чарльзу.       — Дорогие мои Элдериджи, я совершенно очарован. Ваша семья — это настоящий родник таланта и жизненной силы. И, пользуясь случаем, я хотел бы предложить вам воспользоваться моей ложей в Королевской опере в грядущую пятницу. Дают «Дон Жуана». Будет много интересных людей. Я уверен, вашим дочерям, — он кивнул в сторону Марии и Аделин, — будет полезно и приятно провести вечер.       Приглашение прозвучало легко и естественно, как продолжение общего веселья. Но в воздухе повис его истинный вес — признание, выход в свет, новые возможности.       Натали улыбнулась своей самой элегантной улыбкой.       — Ваше предложение, милорд, выше всяких похвал. Мы будем счастливы принять ваше приглашение.       Аделин, ловя взгляд сияющей Лиззи, понимала, что этот вечер, несмотря на все его нелепости, стал еще одной маленькой победой. Они были вместе. Они были живы. И мир, пусть ненадолго, играл по их правилам.

***

      Королевская опера встретила их ослепительным сиянием хрустальных люстр и гулом изысканного говора. Воздух был густ от запаха дорогих духов, пудры и воска. Для Аделин, привыкшей к запаху скипидара и тишине своей мастерской, это был иной мир — шумный, сверкающий и слегка подавляющий.       Ложа маркиза Хейлсбери, как он и обещал, была одной из лучших — по центру, с идеальным обзором сцены и, что немаловажно, самого зала. Натали, в своем перешитом бархатном платье, выглядела спокойной и величавой, но Аделин заметила, как ее пальцы нервно перебирают складки юбки. Мари, сиявшая в нежно-голубом, с восторгом впитывала каждую деталь — от росписи на потолке до изящных биноклей, лежащих на барьере ложи.       Едва они расселись, как к ложe приблизилась еще одна группа. Ведущим был сам маркиз Хейлсбери, а рядом с ним шел молодой человек. Он был одет с безупречной, но не кричащей элегантностью, и в его осанке читалась спокойная уверенность, а не надменность.       — Леди Элдеридж, разрешите представить, — голос маркиза звучал тепло и чуть торжественно, — мистера Артура Пендлтона. Молодой человек, о котором я вам рассказывал. Артур — страстный поклонник архитектуры и, я не сомневаюсь, оценит познания мисс Мари в искусстве. А это, — он обвел рукой их семью, — Мистер Александр Элдеридж, его мать - леди Натали Элдеридж и ее дочери, мисс Мари и мисс Аделин.       Артур Пендлтон сделал безупречный, почтительный поклон. Его улыбка была открытой и искренней.       — Для меня большая честь, леди Элдеридж. Маркиз не преувеличивал, рассказывая об очаровании вашей семьи. Мисс Мария, мне говорили, вы разбираетесь в фарфоре?Надеюсь, однажды я смогу получить консультацию по поводу одного старого сервиза, доставшегося мне от тетушки.       Мари вспыхнула, но не смутилась, а с достоинством кивнула:       — Я буду рада помочь, мистер Пендлтон. Фарфор — это настоящая летопись вкусов своей эпохи.       Затем его взгляд обратился к Аделине. Его глаза, умные и внимательные, не скользили по ее скромному платью с оценкой, а встретились с ее взглядом.       — Мисс Элдеридж, маркиз также упоминал, что вы художница. Это восхитительно. В наше время так мало женщин, имеющих смелость не просто рисовать, но и серьезно заниматься искусством.       Его тон был лишен лести. Это была констатация факта, произнесенная с уважением.       — Я лишь учусь, мистер Пендлтон, — ответила Аделин, невольно сравнивая его прямодушный взгляд с оценивающим, пронзительным взором Георга. Этот был... безопасным. Понятным.       — Как раз скромность часто отличает истинный талант от дилетантства, — легко парировал он. — Надеюсь, мне представится возможность увидеть ваши работы.       — Мистер Элдеридж, — обратился он к Александру, — я не мог не заметить величественный фасад вашего дома на Брук-стрит. Это работа Джеймса Уайетта, если я не ошибаюсь? Чистый палладианский стиль, столь редкий для Лондона той эпохи.       Александр, обычно сдержанный, заметно оживился.       — Вы совершенно правы, мистер Пендлтон. Хотя внутри от первоначальной планировки мало что осталось. Дом пережил несколько... не самых удачных модернизаций.       — Ах, это бич наших старых особняков! — с искренним сочувствием воскликнул Артур. — Владельцы гонятся за модой, не задумываясь о гармонии. Мне, как архитектору, это особенно больно видеть. Но, полагаю, в ваших руках здание обретет былое достоинство.       Легкая лесть, подкрепленная профессиональным интересом, была принята благосклонно. Пока мужчины обсуждали несущие стены и карнизы, Артур ловко переключил внимание на Натали.       — Леди Элдеридж, а ваш сад... Я видел из окна своего экипажа элегантную планировку. Это чувствуется рука мастера. В Англии так часто увлекаются хаотичной естественностью, что забывают о структуре.       Натали улыбнулась, польщенная.       — Вы очень проницательны, мистер Пендлтон. Я пытаюсь совместить регулярный французский стиль, который обожала моя бабушка, с английской любовью к цветущим лужайкам. Пока, признаться, побеждают сорняки.       — Сорняки — это всего лишь растения не на своем месте, — с мягкой улыбкой парировал Артур. — А структура — это скелет сада. Без него любая красота быстро превращается в хаос. Должен вам признаться, я сам большой поклонник ландшафтного дизайна. Мой скромный участок в Саррее — моя главная отдушина.       Затем его взгляд снова обратился к Аделин, но не напрямую, а через общий интерес.       — Искусство, будь то архитектура, садоводство или живопись, всегда говорит на одном языке — языке формы, света и перспективы. Не правда ли, мисс Элдеридж? Маркиз говорил, вы учитесь в Академии. Должен признаться, я завидую вашей смелости. Штурмовать эти бастионы...       Аделин, вовлеченная в беседу, кивнула:       — Порой кажется, что штурмуешь не бастионы, а глухую стену собственного несовершенства, мистер Пендлтон. Но да, вы правы — законы композиции едины, будь ты архитектор или живописец.       — Именно! — он оживился, и стало ясно, что это его искренняя страсть. — Вот, к примеру, взгляд из этой ложи на сцену. Уже готовый живописный сюжет, выстроенный по всем правилам: ярусность, световые акценты, движение толпы на первом плане... Художник мог бы сразу писать.       Он говорил с ней как с коллегой, с равным, и это было непривычно и приятно. Не было в его словах ни снисхождения, ни намека на то, что ее занятия — это лишь милая причуда.       Аделин ловила себя на мысли, что ей с ним спокойно. Не было того щемящего напряжения, той опасной игры, что возникала в присутствии Георга. Здесь не нужно было гадать, что скрывается за маской. Казалось, маски и не было вовсе.       Оркестр заиграл увертюру, возвещая о начале представления. Артур с легким, извиняющимся поклоном удалился на свое место.       — Какой приятный и воспитанный молодой человек, — тихо, но с одобрением заметила Натали, поправляя складки платья.       Александр, сидевший сзади, лишь многозначительно кивнул, его деловой взгляд уже оценивал потенциальные выгоды от этого знакомства.       Аделин прислонилась к барьеру ложи, глядя на зал, погружающийся в полумрак. Свет угасал, концентрируясь на сцене, и в последние секунды перед тем, как полностью отдаться музыке, ее взгляд машинально скользнул по ярусам напротив.       И замер.       В королевской ложе, освещенной мягким светом, сидел Георг. Рядом с ним, прямая и невозмутимая, сидела леди Маргарет Бофорт. Он что-то говорил ей, слегка наклонив голову, его профиль был четким и отстраненным. И в этот момент, будто почувствовав ее взгляд на себе, он медленно повернул голову.       Темные глаза, едва различимые на расстоянии, встретились с ее глазами через все пространство зала. Всего на мгновение. Меньше, чем на такт музыки.       Затем он так же медленно, без тени улыбки или узнавания, отвел взгляд, обратив его к сцене, как будто просто осматривал зал.       Но этого мгновения хватило. Спокойствие, навеянное общением с Артуром, испарилось. В груди снова защемило знакомое, тревожное, сладкое и опасное чувство. Она сидела в ложе с семьей, в безопасности, а ее сердце бешено колотилось, пойманное на себе взглядом человека, для которого она, вероятно, была всего лишь еще одной деталью в интерьере.       Она резко отвернулась к сцене, стараясь уткнуться взглядом в занавес, но видела лишь одно — его холодный, ничего не выражающий и все считывающий взгляд. Игра продолжалась.

***

      Вечер следующего дня застал Александра в кабинете. Воздух был густ от запаха старой бумаги, воска и невысказанного напряжения. Перед ним на столе лежал толстый, щеголевато переплетенный договор от «Англо-Ломбардного торгового банка». Рядом, контрастируя с ним своим потрепанным видом, лежала папка с долговыми расписками покойного дяди Генри — призраки прошлого, которые вот-вот должны были быть повержены.       В дверь постучали. Вошел Чарльз. Он выглядел более собранным, чем обычно, но тень тревоги лежала на его лице.       — Ну что? — без предисловий спросил он, опускаясь в кресло напротив сына. — Принес?       — Принес, — коротко кивнул Александр, отодвигая договор в сторону отца. — Условия... жесткие, но выполнимые. Банк консолидирует все долги дяди. Единый кредит. Процент значительно ниже, чем мы платим сейчас коллекторам.       Чарльз с жадностью ухватился за последнюю фразу.       — Ниже? Значит, это выгодно! Мы сможем вздохнуть свободнее!       — Мы сможем платить по графику, отец, — поправил его Александр, его голос был усталым, но твердым. — Это не подарок. Это замена дюжины ножей у горла на один, очень большой и очень острый меч, висящий над нами на тонком волоске.       Он указал пальцем на один из пунктов.       — Особняк — в залоге. При малейшей просрочке они заберут его без лишних разговоров. И это еще не все. — Александр перевернул несколько страниц. — Вот. Правление их дочерней компании. «Сомерсет Лэнд Компани». Занимается скупкой земель в Индии и вывозом ресурсов.       Чарльз нахмурился.       — Какое нам дело до Индии? Мы не торговцы.       — Именно. Но наше «дело» — мое имя и наши... остаточные связи. Моя подпись в протоколах совета директоров будет для них пропуском в те клубы и кабинеты, куда самим финансистам хода нет. Мы будем придавать их операциям лоск респектабельности.       В кабинете повисло тяжелое молчание. Чарльз откинулся на спинку кресла, вдруг показавшись постаревшим.       — Закладываем фамильный дом и продаем доброе имя за спокойствие... — он прошептал, глядя в потолок. — Генри... что же ты натворил.       — Дядя натворил, а мы расхлебываем, — холодно констатировал Александр. — У нас нет выбора. Или мы принимаем их условия и получаем шанс выкарабкаться планомерным, тяжелым трудом... или через полгода мы на улице, а наши девочки без единого шанса на приличную партию.       Он посмотрел на отца, и в его взгляде не было упрека. Была лишь суровая, утомляющая правда.       — Этот Хейлсбери... он кажется порядочным. С ним Мари была бы в безопасности. Уважаема. Но какой у него интерес связываться с семьей, чье состояние висит на волоске? Сначала стабильность. Потом — все остальное.       Чарльз закрыл глаза и медленно кивнул. Он понимал. Понимал слишком хорошо. Это была та самая игра, в которой они всегда проигрывали — игра на выживание по чужим правилам.       — И этот Кроули... — вдруг сказал Чарльз, открыв глаза. — Он ведь тоже там, за всем этим стоит? Он рекомендовал тебя этому Стоктону.       Александр почувствовал, как по спине пробежал холодок. Образ улыбающегося, бархатного сэра Эдгара вдруг показался ему зловещим.       — Он... посредник. Да. И это меня беспокоит больше, чем проценты по кредиту. Долги можно посчитать. А вот чем он захочет расплатиться за свою «дружескую помощь» в будущем — неизвестно.       Отец и сын сидели друг напротив друга в тишине кабинета, и между ними лежал не просто договор. Лежала цена их будущего. Цена, которая включала в себя не только деньги, но и долю их чести, их независимости и их покоя.       — Подписывай, — тихо, сдавленно сказал Александр, отводя взгляд. — Что еще нам остается?       Чарльз взял перо. Оно было на удивление тяжелым. Он обмакнул его в чернильницу, и черная капля повисла на кончике, готовая упасть и поставить точку в их старой жизни, чтобы начать новую — такую же хрупкую и полную долгов, но, хотя бы, предсказуемую.       Он поставил подпись. Размашистую, уверенную. Подпись главы семьи.

***

      Прошло два дня после оперы. В воздухе особняка на Брук-стрит витало странное чувство обретенного, но хрупкого спокойствия. Александр, подписав договор, стал чуть менее напряженным, хотя в его глазах поселилась новая, деловая озабоченность. Чарльз, получив передышку от немедленных финансовых угроз, пытался вернуться к подобию нормальной жизни, хотя тень былого легкомыслия теперь казалась приглушенной, почти вымученной.       Аделин пыталась сосредоточиться на этюде в своей мастерской, но образы того вечера упрямо вставали перед глазами: ясные, спокойные глаза Артура Пендлтона и мгновенный, ледяной взгляд Георга через пространство оперного зала. Это было словно два разных измерения, и она разрывалась между ними.       Ее мысли прервал тихий стук в дверь.       На пороге стояла Дарья, держа в руках не письмо, а небольшой, тщательно упакованный плоский предмет, завернутый в грубую коричневую бумагу и перевязанный бечевкой.       — Для вас, барышня, — прошептала девушка, протягивая сверток. — Мальчик из... из той же конторы, что и раньше, передал. Сказал, в руки лично.       Сердце Аделин учащенно забилось. Тот же почерк на бирке, тот же безупречный, безличный стиль доставки. Она поблагодарила Дашу и, едва та закрыла дверь, дрожащими пальцами принялась развязывать бечевку.       Бумага отпала, открыв не папку с рисунками и не записку, а изящную деревянную раму. В ней под стеклом был пастельный рисунок.       Она замерла, не в силах отвести глаз.       Это был она. Но не такая, какой видела себя сама — не неуклюжая дебютантка, не мятущаяся художница, не девушка со шрамами на запястьях.       Она была изображена вполоборота, глядящей в окно своей мастерской. Свет падал на ее профиль, подсвечивая упрямую линию подбородка и длинные ресницы. В ее взгляде, устремленном куда-то вдаль, читалась не мечтательность, а сосредоточенность, глубокая, почти суровая дума. Одной рукой она придерживала у груди палитру, пальцы другой были испачканы краской. Это был портрет не красавицы, но художницы. Человека в работе, в своей стихии, пойманного в момент тихого, но абсолютного сосредоточения.       Техника была безупречной — нежные, дымчатые переходы пастели, точная линия, идеально переданный свет. Но не это поразило ее больше всего. Поразила интимность взгляда. Художник (а она не сомневалась, кто был автором) видел не просто ее черты. Он видел ее суть — ту самую, о которой они говорили. Ее потребность творить, ее внутренний побег в мир линий и красок.       Никакой записки. Ни подписи. Только инициалы, выведенные в углу тем же твердым, уверенным почерком: «G.A.».       Она медленно провела пальцем по холодному стеклу, закрывающему ее собственное, преображенное чьим-то взглядом, изображение. Это был не просто подарок. Это было признание. Молчаливое, но от этого еще более весомое. Он видел в ней не объект для флирта, а личность. И этим он был опаснее, чем если бы прислал бриллиантовую брошь.       В этот момент в дверь снова постучали.       На этот раз вошла сама Натали, держа в руках изящный конверт с гербом маркиза Хейлсбери.       — Лина, дорогая, посмотри, что пришло! — в голосе Натали звучало возбуждение. — От маркиза. Приглашение на маскарад в его загородном имении в конце недели! Это огромная честь! Весь свет будет там!       Она протянула Аделине открытку. Там, под обильной риторикой о «приятно проведенном вечере в опере» и «надежде на продолжение знакомства», были четко вписаны имена членов ее семьи в списке приглашенных.       Аделин молча взяла приглашение, глядя то на него, то на свой портрет в раме. Два жеста. Два мира.       Один — ясный, светский, одобряемый семьей, сулящий стабильность и безопасность. Приглашение в блестящее, предсказуемое будущее с такими людьми, как Артур Пендлтон.       Другой — тайный, опасный, интимный. Молчаливое признание от человека, чье внимание могло ее погубить, но которое заставляло кровь бежать быстрее и чувствовать себя увиденной по-настоящему.       — Ну что же, — наконец выдохнула Аделин, глядя на сияющее лицо матери. — Похоже, придется придумать костюм.       Но ее взгляд снова упрямо вернулся к портрету. Маскарад. Идеальное место, где можно примерить любую маску. И где можно попытаться разглядеть лицо того, кто скрывался за маской каждый день.