Глава 13. Аукцион

      В выставочном зале Академии царило предпродажное волнение. Воздух, обычно пропитанный запахом краски и пыли, сегодня благоухал дорогими духами, воском и легким нервным возбуждением. Студенты, начищенные до блеска и напуганные до полусмерти, нервно крутились у своих работ, поправляя рамы и смахивая несуществующие пылинки.       Аделин стояла перед своим холстом. Она изобразила не бурю и не портрет, а нечто среднее — темный, заснеженный лесной пейзаж, сквозь гущу деревьев пробивался один-единственный луч лунного света, выхватывая из тьмы фигуру одинокой бегущей волчицы. Картина дышала одиночеством, свободой и скрытой силой. Она назвала ее просто: «Сестра».       — Нервничаете? — раздался рядом спокойный, приятный голос.       Рядом стоял Артур Пендлтон. Он был одет с неброской элегантностью и смотрел на картину внимательным, оценивающим взглядом знатока, а не праздного зрителя.       — До смерти, — честно призналась Аделин, не в силах соврать этому человеку. — Кажется, сейчас меня стошнит прямо на зелень охры.       Он мягко улыбнулся.       — Напрасные опасения. Это... мощно. Совсем не женственно, в обывательском понимании этого слова. В этом есть... дикая, неукротимая правда. Она зацепит кого-то обязательно.       — Надеюсь, этого «кого-то» хватит на то, чтобы расстаться с парой гиней, — с горьковатой усмешкой сказала Аделин.       — Я, например, уже прицениваюсь, — заметил Артур, и в его голосе не было игры. — Мне кажется, «Сестра» выглядела бы прекрасно в моем кабинете. Она напоминала бы мне, что даже в самом строгом чертеже должна быть живая линия.       Аделин посмотрела на него, удивленная. Он говорил не как поклонник, делающий комплимент, а как коллега, видящий суть.       — Вы... слишком добры, мистер Пендлтон.       — Я искренен, — поправил он. — И, кстати, позвольте поздравить вашу семью с радостным событием. Ваша сестра сделала прекрасный выбор. Маркиз — человек редкой порядочности.       В его словах не было ни капли иронии или намека. Только чистое, неподдельное уважение. И на фоне бушующих в ее душе страстей и тайн, это уважение казалось таким... безопасным. Таким правильным.       — Спасибо, — тихо сказала Аделин, опуская глаза. — Мария это заслуживает.       В этот момент к ним подошел мэтр Эмбри. Его взгляд скользнул по Артуру, оценивая его костюм и осанку, и стал чуть менее суровым.       — Мисс Элдеридж, последние приготовления. Уберите эту банку с разбавителем, она портит вид. — Он кивнул Артуру. — Ваш покорный слуга, сэр.       — Мистер Артур Пендлтон, архитектор, — представился тот с легким поклоном. — Ваша ученица демонстрирует выдающийся прогресс, мэтр.       Эмбри фыркнул, но было видно, что лесть, подкрепленная профессиональным статусом Артура, ему приятна.       — Прогресс есть. Осталось направить его в нужное русло, а не расплескивать по холсту брызгами эмоций, — Он бросил последний взгляд на «Сестру». — Хотя в этот раз... брызги довольно удачные. — Это было почти похвалой. Развернувшись, он пошел делать замечания следующему несчастному студенту.       Артур повернулся к Аделине.       — Высшая похвала от него, я полагаю?       — Почти как орден Подвязки, — улыбнулась Аделин.       Они еще несколько минут говорили об искусстве, и Аделин ловила себя на мысли, как ей легко и спокойно с ним. Он был якорем в бушующем море ее жизни. Но именно поэтому его присутствие заставляло ее с еще большей остротой чувствовать вихрь, крутящийся внутри нее — вихрь, в центре которого был другой мужчина.       И когда раздался первый удар молотка аукциониста, возвещающий начало торгов, ее сердце ушло в пятки.

***

      Аукцион начался. Воздух в зале накалился от низких голосов, кивков и взмахов каталогов. Картины уходили одна за другой — кому-то за скромные суммы, кому-то за вполне приличные, вызывавшие одобрительный гул.       Аделин, Эмили и еще один студент, нервный юноша по имени Томас, автор довольно мрачного натюрморта с черепом, стояли в стороне, в тени колонны, стараясь не привлекать внимания.       — Восемнадцать гиней за акварель леди Фоксхолл! — голос аукциониста гремел под сводами. — Восемнадцать! Есть двадцать? Великолепно! Двадцать гиней!       — Боже правый, — прошептал Томас, вытирая лоб платком. — За эти деньги можно купить неплохую лошадь. Или меня с моим черепом.       — Твой череп мрачноват для гостиной, Том, — с дрожью в голосе проговорила Эмили, не отрывая взгляда от своего пастельного пейзажа, за который пока давали скромные пять гиней. — А ее акварель — мила и безобидна. Как раз то, что нужно.       Аделин молчала, сжимая влажные ладони. Ее «Сестра» была в середине списка. Она заметила, как Артур Пендлтон, сидевший в первом ряду, обернулся и встретился с ней взглядом, чуть заметно кивнув. Он уже сделал свою ставку за небольшой этюд и, видимо, готовился к главному лоту.       И вот настала ее очередь. Два работника вынесли «Сестру» и поставили на постамент. Лунный свет на холсте заиграл под люстрами.       — Лот номер двадцать семь! — возвестил аукционист. — «Сестра», кисти мисс Аделин Элдеридж. Масло. Начальная цена — десять гиней!       Сердце Аделин упало. Десять гиней! Это была огромная сумма для студенческой работы.       — Пятнадцать! — тут же раздался уверенный голос Артура.       Аделин выдохнула. Он сдержал слово.       — Двадцать! — послышалось с другого конца зала.       — Двадцать пять! — парировал Артур.       Торги пошли быстро. Несколько коллекционеров, уловивших настроение, присоединились к ним. Цена взлетела до сорока гиней. Эмили сжала руку Аделин так, что кости затрещали.       — Сорок гиней! Невероятно!  —  прошептала она.       Артур, немного помедлив, кивнул аукционисту.       — Пятьдесят.       В зале воцарилась тишина. Пятьдесят гиней за работу неизвестной студентки — это было щедро даже для благотворительности.       Аукционист поднял молоток.       — Пятьдесят гиней! Раз... Два...       И вдруг с галерки, из-под сени колонны, где сидели несколько замаскированных фигур, раздался спокойный, тихий, но абсолютно четкий голос:       — Сто.       Воздух вырвался из легких сотни людей одновременно, превратившись в коллективный, приглушенный вздох. Все головы повернулись к темному углу. Сто гиней! Цена, за которую можно было арендовать изящный таунхаус в фешенебельном районе Лондона на год или построить конюшню и купить несколько породистых скакунов.       Артур обернулся, его лицо выражало вежливое недоумение. Он покачал головой, уступая незнакомцу.       Аделин вглядывалась в темноту. Она видела лишь силуэт — высокий, прямой, в темном плаще, с лицом, скрытым тенью. Но что-то было в этой осанке, в этом властном, безразличном к сумме спокойствии...       — Сто гиней! — голос аукциониста дрогнул от волнения. — Раз... Два... Три! Продано! За сто гиней джентльмену в темном плаще!       Молоток грохнул.       Аделин стояла, не чувствуя ног. Сто гиней. Целый капитал. Спасение для семьи. Триумф.       И в этот момент человек в плаще поднялся, чтобы пройти к организаторам для оформления покупки. Он вышел из тени, и на мгновение свет люстры упал на его руку — на длинные, уверенные пальцы, на темные волосы на запястье, на безупречную линию манжеты.       Ее сердце остановилось. Она узнала эту руку. Узнала этот поворот головы.       Не Артур, предложивший ей безопасность и уважение. Не незнакомый меценат. А он. Тот, чьи поцелуи жгли ей губы, чьи слова разрывали сердце. Он купил ее «Сестру». За сумму, которая кричала о его власти, его праве и его вызове всему залу.       — Боже мой, Адели, — Эмили смотрела на нее с круглыми от ужаса глазами. — Это же... это же...       — Да, — выдохнула Аделин, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Это он.       Триумф сменился леденящим ужасом. Ее искусство, ее боль, ее самая сокровенная работа теперь принадлежала ему. Он не просто поддержал ее. Он присвоил ее.

***

      Аукцион завершился. Зал наполнился гулким гулом возбужденных голосов. Аделин, все еще дрожащая, пыталась прийти в себя, когда к ней подошел Артур Пендлтон. На его лице была легкая, смущенная улыбка.       — Мисс Элдеридж, мои поздравления, — он сказал искренне. — Ваша работа произвела фурор. Я, признаться, не ожидал такого накала страстей, но это лишь доказывает ваше мастерство.       — Спасибо, мистер Пендлтон, — голос Аделин звучал глухо, будто из-под воды. — И спасибо вам за... за вашу поддержку. Вы были очень щедры.       — Я ценю настоящее искусство, — он пожал плечами, как будто сто гиней были сущей мелочью. — И, честно говоря, я бы с удовольствием повесил «Сестру» у себя в кабинете. Но, кажется, у нее появился поклонник, чьи возможности несколько... превосходят мои. — В его тоне не было обиды, лишь легкое, философское сожаление.       Он посмотрел на нее внимательнее, заметив ее бледность и отсутствующий взгляд.       — Вы не выглядите счастливой от такой оглушительной победы. Что-то не так?       Аделин заставила себя улыбнуться.       — Нет, просто... все так быстро. Я еще не осознала.       В этот момент их внимание привлекло движение у одного из столиков, где продавались мелкие поделки воспитанников сиротского приюта — кривые глиняные свистульки, вышитые салфетки. К столику подошел тот самый загадочный покупатель в плаще. Он взял в руки одну из фигурок — неуклюжую глиняную лошадку, слепленную явно детской рукой.       — Сколько? — его голос прозвучал ровно.       Перепуганная девочка-сирота, отвечавшая за продажу, прошептала:       — Д-два шиллинга, сэр.       Он молча достал из кармана золотую монету — соверен, что равнялось целой гинее, и положил ее ей на ладонь.       — Без сдачи, — мягко улыбнувшись коротко бросил он и, повернувшись, ушел, оставив ребенка с разинутым ртом и сияющими глазами.       Этот жест — такой несоизмеримый, такая демонстративная, почти небрежная щедрость по отношению к ничтожной вещице — поразил Аделин еще сильнее, чем его ставка. Это не было показным. Это было... естественно. Как дышать. Как будто помочь, обладая возможностью, было для него такой же нормой, как и диктовать свою волю.       Артур тихо присвистнул.       — Щедро. Хотя, возможно, для него это как для нас бросить медяк нищему. — Он снова посмотрел на Аделин. — Вы знакомы с этим джентльменом?       — Нет! — слишком быстро ответила Аделин, заливаясь краской. — То есть... я не уверена.       Артур кивнул, но в его умных глазах мелькнуло понимание. Он что-то заподозрил.       — В таком случае, разрешите мне откланяться. Еще раз поздравляю с триумфом, мисс Элдеридж. — Он поклонился и растворился в толпе.       Аделин осталась стоять одна, чувствуя, как на нее смотрят десятки глаз. Она понимала, что должна найти его. Поблагодарить. Что-то сказать.       Он ждал ее у выхода в небольшой коридор, прислонившись к стене. Его лицо было спокойным, но в глазах горел знакомый, колкий огонек.       — Ну что, мисс Элдеридж? — его голос был тихим и насмешливым. — Довольны своей ценой? Сто гиней за вашу свободу и дикую правду. Дорого? Или дешево?       Его слова ужалили. Он превратил ее творение в товар, в лот, который он купил просто потому, что мог себе это позволить.       — Зачем? — выдохнула она, не в силах скрыть дрожь в голосе. — Вы могли просто... помочь. Без этого этого цирка.       — Помочь? — он поднял бровь. — Я и помог. Фонду для сирот. Ваше искусство послужило благой цели. А что до цирка... — он сделал шаг вперед, и его взгляд стал пристальным, почти жестким, — ...я просто показал всем им, включая этого вашего архитектора, что у вас есть покровитель. Что вашу работу не оценивают в пятьдесят гиней. Ее оценивают во сто. И что за вами стоит кто-то, чей кошелек и влияние значительно больше их скромных возможностей.       Он купил ее не для того, чтобы обладать картиной. Он купил ее, чтобы застолбить территорию. Чтобы поднять ее цену в глазах света и отвадить потенциальных поклонников вроде Артура. Это был не жест любви. Это был жест собственничества, облеченный в форму меценатства.       Аделин хотела кричать. Хотела швырнуть ему эти сто гиней в лицо. Но она видела ту самую глиняную лошадку в его руке. Этот жест — небрежный и щедрый. И в его глазах, сквозь маску холодной насмешки, она вдруг увидела нечто иное — вопрошание. Он ждал ее реакции. Ждал, поймет ли она истинную подоплеку его поступка.       И вместо гнева ее вдруг охватила та самая, знакомая по ночному разговору с Мари, бесконечная усталость и тяжесть. Мысль о Дарье, об ее испуганных глазах и разорванном платье, легла на сердце свинцовой гирей. Ее собственный «триумф» на этом фоне казался вульгарным и пошлым.       Аделин не нашла, что ответить на его укол. Ее плечи опустились, взгляд стал отсутствующим, потухшим. Выглядела она не счастливой победительницей, а глубоко несчастной, почти разбитой.       Георг заметил это мгновенное изменение, и его насмешливый взгляд сменился настороженным, затем внимательным.       — Что с вами? — спросил он, и его голос неожиданно потерял всю язвительность, став просто резким. — Вам досадно, что переплатил? Или, может, вы надеялись, что вашу картину купит кто-то другой?       Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Слезы подступили к горлу, но она сглотнула их. Она не могла говорить о Дарье. Не здесь. Не сейчас.       — Нет, — прошептала она, отводя взгляд. — Все в порядке. Просто... устала. Благодарю вас, Ваше Высочество. За щедрость.       Ее покорность и эта внезапная, глубокая печаль, явно имевшая другие корни, смутили его. Он ожидал огня, спора, может, даже слез обиды. Но не этого — этой странной, отрешенной грусти.       Он хотел что-то сказать, спросить еще раз, но к нему уже спешили организаторы с бумагами для подписи.       — Подождите здесь, — неожиданно приказал он ей, его тон снова стал властным. — Я не закончил.       Но Аделин уже отступила в тень, ее мысли были далеко отсюда, она не слышала его. Ей нужно было поговорить с Александром, с единственным человеком, который поймет. Единственным, кто сможет что-то сделать.

***

      Вечер в особняке на Брук-стрит должен был быть радостным. Сто гиней — пятьдесят из которых по правилам аукциона полагались Аделин — были целым состоянием. Этого хватило бы на несколько месяцев безбедной жизни или на приданое для Мари. Но в воздухе висела не радость, а тяжелое, невысказанное напряжение.       Аделин дождалась, когда все разойдутся по своим комнатам. Она прошла в кабинет отца. Там, за столом, при свете керосиновой лампы, сидел Александр. Перед ним лежали распечатанные счета и договор с банком Стоктона. Он выглядел усталым, но собранным — главой семьи, несущим свой груз.       — Саша, можно? — тихо спросила Аделин с порога.       Он поднял на нее глаза, и его суровое выражение смягчилось.       — Лина. Войди. Я как раз хотел тебя поздравить. Пятьдесят гиней... Это невероятно. Отец счастлив. — Он указал на стул напротив. — Ты должна гордиться собой.       Аделин молча села, положив руки на колени. Она не смотрела на него.       — Это не моя заслуга. Это был каприз одного богатого человека.       Александр нахмурился.       — Не принижай свой талант. Картина была стоящей, раз за нее шла такая борьба. Хотя, да, — он вздохнул, — герцог, конечно, перегнул палку. Теперь вся Академия будет судачить.       Он ждал, что она будет делиться впечатлениями, расскажет о триумфе. Но она сидела, сгорбившись, и молчала. Ее тишина стала его настораживать.       — Лина, что случилось? — его голос стал мягче. — Ты должна быть на седьмом небе, а выглядишь так, будто на похоронах.       Она подняла на него глаза. И в них он увидел не радость, а тот самый ужас и стыд, что она видела в глазах Дарьи.       — Саша, мне нужно тебе кое-что сказать. Но ты должен поклясться, что сохранишь это в тайне. От всех. Даже от отца. Особенно от отца.       Лицо Александра стало серьезным. Он отложил перо.       — Говори.       — Я видела, как сэр Кроули домогался нашу служанку, — выпалила она, не в силах больше носить это в себе. Слова вырвались наружу, грубые и неизящные, как удар камнем по стеклу. — Несколько недель назад. В кладовой. Он прижимал ее, говорил гадости... сулил подарки. Я застала их, прогнала его. Думала... я думала, что этого будет достаточно.       Она видела, как лицо брата постепенно каменеет. Он медленно поднялся из-за стола.       — Что? — это было не вопрос, а глухое, рычащее заявление, полное нарастающей ярости.       — А вчера ночью, — голос Аделин сломался, и она, наконец, расплакалась, — сегодня я нашла ее в той же кладовой. Платье было порвано. На плече... синяк. Она плакала, Саша. Она плакала так, словно... словно у нее внутри что-то сломалось. И это не просто домогательства. Это... хуже. Намного хуже.       Она закрыла лицо руками, ее тело содрогалось от рыданий, которые она сдерживала весь день. Стыд, ярость, беспомощность — все выплеснулось наружу.       Александр не подошел ее утешать. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел куда-то мимо нее, в стену. Его челюсть была сжата так, что мышцы на скулах неестественно двигались. Воздух в комнате стал густым и тяжелым, как перед грозой.       — Почему ты молчала? — его голос прозвучал хрипло, почти беззвучно. — Почему сразу не сказала мне?       — Я боялась! — крикнула она в ответ, опуская руки. На ее лице блестели слезы. — Он наш главный кредитор! Он друг отца! Я думала, если я все испорчу, мы потеряем все! Я думала, что справлюсь сама! А теперь... теперь уже поздно!       — Этот... этот... — его голос был хриплым шепотом, полным такой ненависти, что Аделин вздрогнула. Он не мог даже выговорить имя. — Как он посмел? Под нашей крышей?       Он с силой ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу. Затем, отпрянув от стола, сделал несколько резких шагов по кабинету, дыша, как загнанный зверь.       Но так же быстро, как вспыхнула, ярость в его глазах начала угасать, сменяясь чем-то гораздо более страшным — горьким, беспомощным осознанием.       Он остановился, упершись руками в стол, и опустил голову.       — Черт. Черт возьми. — Его голос сорвался. — Мы ничего не можем сделать.       — Что? — прошептала Аделин. — Но мы же должны...       — Что мы должны? — он резко выпрямился, и его глаза были полны отчаяния. — Обратиться в Скотланд Ярд? С нашим-то положением? Его слово против слова служанки. Он — уважаемый человек, наш основной кредитор через Стоктона! Он уничтожит нас. Отнимет дом, растопчет репутацию, свадьба Мари будет отменена, а Дарью все равно не спасти! Ее назовут лгуньей, развратницей, и ничего, кроме позора и сплетен, она не получит.       Александр стоял, сжав кулаки, и в тишине кабинета слышалось лишь его тяжёлое дыхание. Всё в нём кричало о мести, но холодный расчёт сковывал волю железными тисками. По неписаным законам их круга, происшедшее следовало бы счесть досадным недоразумением — не более чем вольностью знатного господина в отношении служанки. Многие на его месте ограничились бы формальным выговором управляющему и выставили бы служанку за порог, выплатив компенсацию.       Но они с Аделин не могли принять эти прогнившие изнутри правила. Для них Дарья оставалась живым человеком, чья боль жгла их совесть. Вышвырнуть её на улицу «во избежание скандала» — значило бы совершить ещё одно предательство, завершив начатое Кроули унижение. Это не было бы решением, лишь трусливым бегством.       — Но мы не можем позволить ему... — голос Аделин дрогнул.       — Мы ничего не можем ему позволить или не позволить! — рявкнул Александр, но сразу же пожалел. Он устало провел рукой по лицу. — Лина, пойми. Мы не в том положении, чтобы вершить правосудие. Мы в положении, чтобы выживать. — Он посмотрел на нее, и в его взгляде читалась мучительная жалость и собственная беспомощность. — Ты думаешь, я не чувствую себя последним подлецом? Ты думаешь, мне не хочется вышвырнуть эту поганую сделку с Стоктоном ему в лицо и вызвать Кроули на дуэль? Но я не могу. Потому что на мне ответственность за всех вас. За отца. За Мари. За тебя.       Его слова падали, как камни. Аделин сидела, сгорбившись, понимая, что он прав. Абсолютно, беспросветно прав. Ее порыв найти справедливость разбился о суровую реальность их бесправного положения.       — Так что же нам делать? — ее голос прозвучал совсем по-детски, потерянно.       — Мы сделаем вид, что ничего не знаем, — сказал Александр, и его голос был плоским и мертвым. — Мы усиливаем бдительность. Я поговорю с миссис Браун, чтобы Дарью не оставляли одну. А ты... — он посмотрел на нее прямо, — ты забываешь об этом. Не лезешь в драку, которую мы не можем выиграть. Я сам решу этот вопрос. Позже. Поняла меня?       Это был не совет. Это был приказ. Приказ главы семьи.       Аделин молча кивнула. Она встала и, не глядя на брата, вышла из кабинета.       Поднявшись в свою комнату, она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Внутри все было пусто и холодно. Триумф на аукционе, сто гиней, внимание принца — все это превратилось в прах перед лицом простой и ужасной правды: они были слишком бедны и уязвимы, чтобы защитить даже тех, кто от них зависел.       Она подошла к окну и уставилась на темные улицы Лондона. Где-то там был он. Человек, который мог одним лишь словом уничтожить такого как Кроули. Но просить его о помощи? После сегодняшнего его собственнического жеста? Это значило бы признать его власть над собой. Продать одну свободу, чтобы спасти другую.       Но тихие, беззвучные рыдания Дарьи звучали в ее ушах громче любого довода рассудка.