Глава 14. Тени былого

      Запах старой бумаги и воска в кабинете отца, звук тяжелого дыхания за стеной — все это вдруг уплотнилось, стало невыносимым. Аделин зажмурилась, прижав ладони к вискам, пытаясь заглушить голос Александра, звучавший в ушах: «Мы ничего не можем сделать... Мы в положении, чтобы выживать...»       И вдруг, сквозь этот гнетущий гул, прорвался другой запах. Свежий, смолистый, знакомый до слез. Запах хвои и нагретой солнцем сосновой коры. И звук — не скрип половиц, а беззаботный, звонкий смех.       Выборг. Лето. Аделине восемь лет.       Солнце стояло высоко, заливая золотом бескрайнее зеленое море леса, окружавшего их имение. Воздух дрожал от зноя и стрекозиного жужжания.       Маленькая Лина, в простом ситцевом платьице, с растрепанными ветром темными волосами, сидела на нагретом от солнца валуне на берегу их собственного, крошечного озера. В руках она сжимала самодельный угольный карандаш и пыталась перенести на грубый лист бумаги очертания старой сосны, ее корявые, живые ветви.       Рядом, на расстеленном пледе, Натали что-то тихо напевала, занимаясь вышивкой. Ее лицо было спокойным, умиротворенным. Чарльз, отец, не ссутулившийся, а прямой и сильный, закинув сюртук на ветку, учил Александра, мальчика двенадцати лет, азам фехтования на деревянных шпагах. Их веселые, азартные возгласы смешивались с писком Лиззи, которую Эдди, сам еще мальчишка, катал на спине, изображая боевого коня.       — Смотри, Саша, защита! Пятая позиция! — гремел голос Чарльза, полный жизни и энергии. — Не подставляй бок! Ты же не мельница!       — Но ты быстрее, папа! — смеясь, выкрикивал Александр, отскакивая от атак отца.       — Скорость — ничто против хитрости и правильной стойки! Держи линию!       Лина отвлеклась от сосны. Ее глаза загорелись. Она схватила новый лист и начала быстро-быстро рисовать их — отца и братьев. Она ловила не черты лиц, а само движение, азарт, летящие полы рубах, смеющиеся рты.       Вдруг тень упала на ее рисунок. Это был Чарльз. Он подошел, тяжело дыша, утирая лоб.       — Ну-ка, ну-ка, что у нас тут за батальная сцена? — он заглянул через ее плечо и рассмеялся — громко, от души. — Браво, моя художница! Ты поймала самогонку этого сорванца! Совсем как на той гравюре с Наполеоном! — Он обнял ее за плечи, и от него пахло солнцем, лесом и здоровым мужским потом. — У тебя дар, Линочка. Настоящий. Мы обязательно отправим тебя учиться к лучшим мастерам. В Италию, как знать!       Он говорил это с такой непоколебимой уверенностью, как будто будущее было таким же ясным и безоблачным, как это выборгское небо. Он верил в нее. Верил в их семью. Верил, что все возможно.       — Папá, смотри! — крикнул вдруг Александр, указывая на озеро. — Лебедь!       Все замолкли, глядя, как по зеркальной глади скользит величественная белая птица. Это было словно чудо. Знак благодати, чистоты и какого-то высшего порядка вещей.       Лина схватила карандаш, пытаясь успеть зарисовать его, но лебедь уплывал слишком быстро.       — Ничего, — успокоил ее отец, все еще держа руку на ее плече. — Запомни его. Запомни это ощущение. И нарисуешь потом. По памяти. Самое главное искусство — не просто скопировать, а поймать и сохранить чувство. Запомнила?       — Запомнила, папá, — прошептала она, глядя ему в лицо, сияющее от счастья.       Запомни.       Резкий скрип двери в коридоре вернул ее в реальность. В лондонскую реальность. В темный кабинет, пропахший безнадежностью и спиртным. В ее собственное, вытянутое от усталости и горя лицо, отражавшееся в черном стекле окна.       Она стояла, сжимая подоконник так, что пальцы затекали. В ушах еще стоял эхо того беззаботного смеха, а перед глазами стояло лицо отца — молодое, полное сил и веры в будущее.       И тогда контраст между тем миром и этим ударил ее с такой силой, что она содрогнулась. Это было не просто воспоминание. Это было привидение. Привидение той жизни, того отца, той семьи, которой больше не существовало.       Она не просто потеряла состояние. Она потеряла тот мир. Тот запах хвои. Тот смех. Того отца.       Слезы, которые не могли пробиться наружу во время разговора с Александром, хлынули сейчас — тихие, горькие, безнадежные. Они текли по ее щекам и падали на темное стекло, оставляя на нем короткие, соленые дорожки.       Она помнила. Помнила ощущение. Но нарисовать его уже не могла. Оно было мертво. И ее долг — выживать — казался таким ничтожным и таким невыносимо тяжелым по сравнению с той простой, ясной верой в будущее, что была у них тогда.       Она осталась у окна, вглядываясь в свое искаженное слезами отражение, пытаясь разглядеть в нем ту самую девочку с угольным карандашом, для которой весь мир был холстом, полным чудес. Но видела лишь взрослую женщину с глазами, полными боли и непролитых слез за другую девушку, чью жизнь она тоже не могла нарисовать заново.

***

      Они шли по идеально ухоженной аллее Гайд-парка, два безупречных силуэта на фоне зелени — воплощение того, какими должны быть наследник престола и его будущая супруга. Рядом, на почтительной дистанции, следовала свита.       Леди Маргарет Бофорт была, как всегда, одета с безукоризненной, почти пуританской строгостью. Платье цвета увядшей розы без лишних оборок, изящная, но неброская шляпка, перчатки без единой помарки. Ее красота была холодной и точной, как геометрический расчет: идеально ровный пробор в пепельно-белокурых волосах, тонкие, бледные губы, прямой нос. Но при ближайшем рассмотрении в ее лице не было ни жизненной силы, ни страсти. Оно напоминало прекрасную, но безжизненную маску, под которой скрывалась усталость от вечной безупречности. Ее глаза, цвета зимнего неба, смотрели на мир со спокойной, отстраненной ясностью, словно она уже все в нем просчитала и оценила.       — Погода, кажется, налаживается, — произнес Георг, прерывая молчание. Его голос звучал ровно, вежливо, как и полагалось в такой ситуации.       — Да, — ответила Маргарет, ее голос был тихим и четким, без единой лишней интонации. — Это должно благоприятно сказаться на следующих скачках. Ваш Ночной Кошмар, я слышала, в прекрасной форме.       — Тренер не жалуется.       Они прошли еще несколько шагов в тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы и цоканьем копыт их лошадей, которых вели позади.       — Матушка настаивает на окончательном утверждении списка гостей на бал в честь нашей помолвки, — наконец сказала Маргарет, глядя прямо перед собой. — Она считает, что семья лорда Денби должна быть включена, несмотря на его... неоднозначные высказывания в Палате лордов в прошлом месяце.       — Денби — болван, но его влияние в северных графствах недооценивать нельзя, — механически откликнулся Георг, мыслями будучи далеко.       — Именно так я ей и ответила, — кивнула Маргарет. — Чувства — чувствами, но долг и стратегия важнее личных симпатий.       В ее словах не было цинизма. Была констатация непреложного факта, аксиомы ее существования.       Георг посмотрел на нее боковым зрением. В этот момент она не казалась ему ни холодной, ни надменной. Она казалась... одинокой. Пленницей тех же правил, что и он.       — А вам никогда не хотелось... — он запнулся, подбирая слова, — ...проигнорировать все эти списки и стратегии? Сделать что-то просто потому, что хочется?       Маргарет на мгновение повернула к нему голову. В ее глазах мелькнуло неподдельное, почти детское удивление, словно он спросил, не хочет ли она полететь на луну.       — Зачем? — спросила она искренне. — Это привело бы лишь к хаосу, разочарованиям и последствиям, которые пришлось бы расхлебывать годами. — Она помолчала, глядя на играющих вдалеке детей. — Наш мир, Георг, хрупок. Он построен на договоренностях, традициях и взаимных обязательствах. Одна неверная нота — и вся мелодия рассыпается. Я не желаю хаоса. Я желаю... порядка. Предсказуемости. Это не скучно. Это... безопасно.       Она произнесла это последнее слово с легким ударением, и в нем вдруг проглянула не ее привычная уверенность, а что-то другое — почти незаметная трещинка в броне.       — Безопасно, — повторил Георг без выражения.       — Да, — она снова обрела свою безупречную выдержку. — Безопасность — это не отсутствие риска, Георг. Это единственная реальная свобода, доступная таким, как мы. Свобода от скандалов, от финансовой нестабильности, от необходимости каждое утро гадать, что принесет тебе день. Я не желаю зла той... девушке, — она произнесла это слово без презрения, лишь с легкой, холодной вежливостью. — Но ее мир — это мир непредсказуемости. Мир, где правят эмоции, а не долг. Ее присутствие в нашем кругу — это тот самый камушек, что может вызвать лавину. И лавина эта погребет под собой не только ее. Но и нас. И все, что мы должны оберегать.       Она говорила не как ревнивая женщина, а как стратег, анализирующий угрозы на карте. В ее словах была своя, безжалостная правда.       — Вы говорите о ней, как о стихийном бедствии, — заметил Георг, и в его голосе прозвучала насмешка.       — Разве нет? — она снова посмотрела на него своим ясным, холодным взглядом. — Любовь, страсть, искусство... это и есть стихийные бедствия для такого мира, как наш. Прекрасные, завораживающие, но разрушительные. Я не хочу разрушений, Георг. Я хочу строить. Прочный дом. Надежную династию. Ту самую безопасность, которую наши предки создавали для нас веками. И я надеюсь, — она впервые за всю прогулку обратилась к нему не как к формальному жениху, а как к союзнику, — что вы хотите того же.       Она не требовала. Не упрекала. Она предлагала ему разделить с ней эту философию — философию долга, порядка и холодного, безличного самопожертвования ради высшей цели.       Георг не ответил. Он смотрел вперед, на убегающую вдаль аллею, такую же прямую, предсказуемую и бесконечную, как и будущее, которое она ему предлагала. И чувствовал, как стены его золотой клетки, которые он ненавидел, становятся еще прочнее и незыблемее. Его враг был не снаружи. Его врагом была сама логика этого мира, и леди Маргарет была ее самым совершенным и самым трагичным воплощением.

***

      Студия под самой крышей была их убежищем. За окном хлестал холодный ливень, застилая Лондон серой, слепой пеленой. Они промокли до нитки, добираясь от Академии до Брук-стрит, и теперь сидели на полу среди разбросанных эскизов, закутавшись в старые пледы. Влажные волосы Аделин растрепались, выбиваясь из-под платка темными, непослушными прядями, которые она в отчаянии отбрасывала назад. Ее плечи, и без того не идеально ровные, сейчас были сгорблены так, будто на них лежала невидимая тяжесть всего мира.       Эмили, практичная и собранная даже в непогоду, уже вовсю работала над портретом подруги. Ее рука с углем была твердой и уверенной. Она ловила не черты, а состояние — мокрые ресницы, тень под глазами, ту самую защитную, одностороннюю улыбку, что сейчас была скорее гримасой усталости.       Аделин же пыталась рисовать Эмили, но линии выходили робкими, ломаными, не складывались в целое. Уголь царапал бумагу, оставляя не изображение, а следы ее внутреннего смятения. Она скомкала очередной лист и швырнула его в угол.       — Ничего не получается, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Совсем. Как будто все вычерпали из меня. Все краски, все чувства. Осталась одна... пыль.       Эмили отложила уголь.       — Адели, милая, что случилось? — ее голос был тихим и полным искренней тревоги. — Ты вся натянута, как струна. Это из-за аукциона? Из-за... него?       Имя Георга повисло в воздухе неназванным, но понятным обеим.       Аделин закрыла глаза, чувствуя, как предательские слезы подступают к горлу. Она так хотела быть сильной. Как Александр. Как Мари. Но сил не оставалось.       — Все, Эмили. Абсолютно все, — слова полились сами, тихие, сдавленные, полные отчаянной исповеди. Она рассказала ей о Дарье. О том, что видела не один раз. О своем стыде и страхе. О синяке и разорванном платье. О бессильной ярости Александра, который не может ничего сделать. Она говорила о долгах, о том, что они в ловушке, о том, что свадьба Мари — это сделка, пусть и с хорошим человеком. Она говорила о своем отце, который медленно исчезает в бутылке. И да, она сказала о нем. О Георге. О его поцелуе, который чувствовался как спасение и пытка одновременно. О его щедрости, которая унизила ее. О его власти, которая и манила, и пугала.       Она не просила совета. Она просто изливала накопленную боль, видя в своей подруге единственную жилетку, в которую можно было выплакаться.       — Я не знаю, что делать, — закончила она, наконец подняв на Эмили заплаканные глаза. — Я просто... тону. Кажется, что любое движение, любой шаг — неправильный. И самый неправильный из шагов — это просить о помощи. Потому что любая помощь сейчас — это милость, за которую придется платить. А я... я не хочу больше никому быть должной. Ни ему, ни маркизу, ни этому проклятому банкиру.       Она схватила Эмили за руку, ее пальцы были ледяными.       — Только обещай мне одно. Обещай, что не будешь ничего делать. Не будешь никому говорить. Никому. Я сама со всем разберусь. Мне просто... нужно время. Немного времени, чтобы прийти в себя. Обещай, Эми. Обещай мне.       В ее глазах была мольба, смешанная с животным страхом, что единственный близкий человек ее предаст, вмешается и отнимет у нее последнее — право на ее собственные ошибки и ее собственную борьбу.       Эмили смотрела на нее — сломленную, дрожащую, с мокрыми от слез и дождя волосами, сгорбленную под тяжестью непосильных для одной женщины проблем. Ее сердце разрывалось от жалости и любви к своей упрямой, гордой, такой беззащитной Адели.       — Я обещаю, — тихо и очень серьезно сказала Эмили, сжимая ее холодные пальцы в своих теплых. — Я никому не скажу. Ни слова.       Она потянулась и обняла Аделин, позволив той спрятать лицо на своем плече и выплакать все накопившиеся слезы. Они сидели так на полу мастерской, две промокшие под дождем девицы, окруженные неудачными портретами и призраками своих несчастий.       Эмили гладила ее по спине, шепча утешительные слова, но ее собственный взгляд был серьезен и полон тяжелой решимости. Она смотрела на портрет, который начала рисовать, — на хрупкую, надломленную девушку с глазами полными боли. И она знала, что ее обещание — ложь. Потому что иногда друг должен поступить не так, как его просят, а так, как будет лучше для него, даже ценой его прощения.       Она видела только один выход. И он носил имя человека, чья власть могла раздавить Кроули. Цена за это вмешательство будет высока для Аделин. Но цена бездействия была, по мнению Эмили, неизмеримо выше.       Она держала подругу на руках, чувствуя, как та постепенно затихает, искалеченная доверием, которое уже было предано в мыслях, еще до того, как было совершено первое действие.

***

      Кабинет Георга в Карлтон-Хаусе был его крепостью. Здесь пахло старыми книгами, воском и его собственным, особенным запахом — смесью дорогого табака и чего-то холодного, металлического, что всегда витало вокруг него. Но в этот миг атмосфера была иной.       На диване, поджав под себя ноги и уютно устроившись в подушках, сидела юная принцесса Виктория. Ей было четырнадцать, и она была живым портретом их матери в юности — те же тонкие, нежные черты, каштановые волосы, большие голубые глаза. Но в отличие от матери, в ее взгляде не было ледяной твердости. Он был полон мечтательной задумчивости и тихой робости.       Георг сидел напротив нее не в кресле за столом, а на низком стуле, отложив в сторону папку с бумагами. Он слушал, как она, слегка запинаясь, рассказывает о своем новом увлечении — ботанике, и о том, как гербарий, который она собирает, гораздо интереснее скучных уроков по генеалогии правящих домов Европы.       — ...и миссис Энсворт говорит, что у меня неплохо получается определять виды по листьям, — делилась она, ее глаза сияли. — Но мамá говорит, что это пустая трата времени для леди.       — Мамá, — произнес Георг, и в его голосе прозвучала редкая, теплая нота снисходительности, — считает пустой тратой времени все, что не ведет напрямую к укреплению династии. Не обращай внимания. Собирай свой гербарий. Миру нужны не только политики, но и те, кто помнит названия цветов.       Он протянул руку и поправил выбившуюся прядь волос у нее на лбу. Этот жест был на удивление нежным, лишенным привычной ему напряженности.       — А ты... ты помнишь названия цветов? — робко спросила Виктория.       Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.       — Некоторые. Те, что можно увидеть на скаковом поле или на балу в волосах у дам. Мак, роза, орхидея... — он замолчал, и в его сознании вдруг всплыл образ не орхидеи, а дикой, неухоженной, но живой и пахнущей дождем и краской лесной чащи. Он в миг отогнал его. — Но твои познания, несомненно, глубже.       Они помолчали. За окном барабанил дождь. В камине потрескивали поленья. В эти редкие, украденные у мира минуты Георг позволял себе просто быть старшим братом. Защищать этот хрупкий, мечтательный мирок Виктории от давления их общей реальности было для него не долгом, а отдушиной.       — Джорджи... — тихо начала Виктория, используя детское прозвище, которое позволяла себе только наедине. — А когда ты женишься... на леди Маргарет... ты будешь таким же счастливым, как в детстве, когда выиграл свои первые скачки?       Вопрос, заданный с такой наивной прямотой, ударил его точнее любого упрека. Он посмотрел на ее искреннее, ждущее ответа лицо и не смог солгать.       — Счастье... бывает разным, Викки, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Тогда это была радость от победы. Ясная и простая. А брак... это не соревнование. Это долгий, спокойный путь. И ценность его — в предсказуемости и надежности. В этом тоже есть свое... спокойное счастье.       Он видел, что она не совсем понимает. Как, впрочем, и он сам.       В этот момент в дверь почти неслышно постучали. Вошел камердинер с серебряным подносом, на котором лежало письмо.       — Прошу прощения, Ваше Высочество. С нарочным. Отмечено как «безотлагательное».       Георг, раздраженный вторжением, взял конверт. Почерк был незнакомым, женским. Он вскрыл его одним движением ножа для бумаг.       Внутри был всего один листок. Короткое, лаконичное сообщение, выведенное уверенным почерком:       «Ваше Высочество,       Прошу Вас о срочной встрече по вопросу крайней важности. Дело не терпит отлагательств и касается мисс А.Э.С надеждой на Ваше понимание,       Эмили Уорд.»       Все его спокойствие, вся мягкость, с которой он общался с сестрой, мгновенно испарились. Лицо стало каменным, глаза сузились, сфокусировавшись на одном имени: Аделин Элдеридж. Словно кто-то нажал тайный выключатель, превратив брата обратно в принца.       Виктория, почувствовав резкую перемену в его атмосфере, испуганно притихла.       — Джорджи? Что-то не так?       Он не ответил сразу. Он перечитал записку еще раз, его мозг лихорадочно работал. Эмили Уорд. Знакомая художница, находящаяся под его покровительством. Подруга Аделин из Академии. «Крайняя важность». «Не терпит отлагательств». Варианты, самые худшие, пронеслись у него в голове. Болезнь? Несчастный случай? Или... что-то, связанное с ним? Скандал?       Сердце сжалось ледяным комом. Мысль, что с ней что-то случилось, что она в беде, была невыносимой. Вся его холодная рассудительность исчезла, уступив место слепому, животному порыву — действовать. Немедленно.       Он резко поднялся.       — Мне нужно уйти, Викки. — Его голос снова стал жестким, официальным, отрезающим. Он уже не смотрел на нее, его мысли были далеко.       — Но... — ее голосок дрогнул от обиды и испуга.       Он на мгновение остановился, положил руку на ее голову в беглом, механическом жесте утешения.       — Это дело государственной важности. Извини. Мы продолжим в другой раз.       Не глядя на ее расстроенное лицо, он вышел из кабинета, отдавая камердинеру отрывистые приказы:       — Немедленно приготовить карету. И найти этого нарочного. Я хочу знать, где и когда мисс Уорд ждет меня.       Страх за Аделин затмил все. И впервые за долгое время он понял, что его знаменитый самоконтроль — ничто, когда дело касалось ее. Это осознание было столь же тревожным, сколь и неизбежным.