Глава 18. Сделка с совестью

      Столовая на Брук-стрит после свадьбы казалась больше и пустыннее. Пустовало место Мари, и это молчаливое отсутствие висело в воздухе гуще, чем запах жареного бекона и свежего кофе. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь пыльное окно, лениво освещал потертую скатерть, подчеркивая, а не скрывая её потёртости.       Но за столом царило непривычное оживление. Источником его был Чарльз. Он сидел прямо, щёки его порозовели, а глаза, обычно мутные от похмелья или стыда, сегодня сияли острым, почти юношеским блеском. Он намазывал масло на тост с энергией человека, заново открывшего для себя простые радости.       — А ведь прошло всё более чем прилично, — произнёс он, откладывая нож. — Более чем! Хейлсбери был безупречен. А Мария… разве она не выглядела ослепительно? Настоящей леди. Вышла замуж лучше, чем мы могли надеяться после всего этого… — он махнул рукой, избегая упоминания долгов и Кроули.       Натали, сидевшая с идеальной осанкой, но с тенью усталости под глазами, мягко улыбнулась.       — Она держалась прекрасно. Я горжусь ею. И да, всё прошло хорошо. Леди Бофорт даже удостоила меня парой слов. Кажется, мы снова на плаву, дети.       Александр, просматривавший свежий номер «The Times», хмыкнул, не отрываясь от газеты.       — На плаву — да. Но вода всё ещё ледяная и полная акул. Не стоит обольщаться. — Но и в его голосе сквозь привычный скепсис пробивалось облегчение.       В этот момент в столовую вошёл мистер Ходжес. Его каменное лицо было, как всегда, непроницаемо, но в руках он держал не поднос, а всё тот же серебряный, но сегодня особенно зловеще блестевший поднос с газетой.       — Утренняя почта, милорд. И… — он откашлялся, — вам, возможно, будет интересно ознакомиться с утренними новостями. Со светской полосы.       Он положил газету рядом с тарелкой Александра и удалился бесшумно, как тень.       Александр лениво развернул газету. Его взгляд скользнул по первой полосе, затем по финансовой… и вдруг замер. Брови его поползли вверх. Он выпрямился на стуле.       — Ну-ну, — произнёс он с неподдельным изумлением. — Вот это поворот.       — Что такое? — встрепенулся Чарльз.       — Сэр Эдгар Кроули, — Александр отложил газету и посмотрел на них поверх страницы, — публично обвинён в мошенничестве с акциями и недобросовестном ведении дел. Совет директоров «Англо-Ломбарда» отстранил его от всех должностей. Буквально вчера вечером. Прямо во время банкета у лорда-мэра.       В столовой повисла ошеломлённая тишина. Даже Лиззи, обычно погружённая в свои фантазии, уставилась на брата раскрывшимся ртом.       — Обвинён? Публично? — недоверчиво переспросил Чарльз. — Но… как? У него связи повсюду!       — Связи, видимо, оказались не такими уж и прочными, когда против него выступили с такими доказательствами, — Александр снова взглянул в газету. — Здесь говорится о неких «неопровержимых документах», попавших в руки правления. Всё очень быстро и… очень эффективно. Его репутация уничтожена. Полностью.       Он медленно опустил газету на стол. Его взгляд встретился с взглядом Натали, затем перешёл на бледное лицо Аделин. Никто не произнёс вслух имя их неожиданного благодетеля. Это не было необходимостью. Оно витало в воздухе, тяжёлое и неоспоримое, как сам факт свершившейся мести.       Чарльз первый нарушил молчание. Он откинулся на спинку стула, и на его лице появилось странное выражение — смесь облегчения и суеверного страха.       — Ну что ж, — выдохнул он. — Значит, с этим покончено.       — Не стоит так уверенно, отец, — холодно заметил Александр, но в его глазах тоже светилось удовлетворение. — В нашем мире трупы часто воскресают. Но да… это очень серьёзный удар. И очень своевременный.       Он посмотрел на Аделин. Она сидела, уставившись в свою чашку с кофе, но по её одеревеневшей позе было видно, что она не пропустила ни слова.       — Кажется, — тихо, с лёгкой усмешкой, сказал Александр, — наш высочайший покровитель решил продемонстрировать, что его интересы простираются несколько дальше, чем просто посещение светских мероприятий. И что его защита весьма эффективна.       Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.       — Вопрос лишь в том, — продолжил он, и его взгляд стал пристальным, изучающим, — что именно он так яростно защищает. Нашу семью? Или нечто… более конкретное?       Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и недвусмысленные. Все взгляды, как по команде, устремились на Аделин. Она чувствовала их на себе — любопытство Лиззи, тревогу Натали, расчётливый интерес Александра, растерянное облегчение Чарльза.       Она не подняла глаз, лишь сжала пальцы вокруг тёплого фарфора, чувствуя, как её щёки полыхают огнем. Он не просто помог. Он уничтожил. Публично, жестоко и демонстративно. И теперь его «интерес», как тяжёлая парчовая мантия, легла на её плечи, приковывая её к нему прочнее любых слов или обещаний.

***

      Гостиная герцогини Бофорт была похожа на музей. Ни одна деталь здесь не была просто вещью — всё было символом, намёком, демонстрацией многовекового превосходства. Воздух был густ и неподвижен, пропахший воском, сухими травами и ледяным спокойствием.       Леди Маргарет сидела с идеально прямой спиной, её руки лежали на коленях, пальцы сплетены в бесстрастном ожидании. Она смотрела на мать, которая медленно, с наслаждением знатока разливала чай в фарфоровые чашки тоньше яичной скорлупы.       — Мне передали, что вчерашнее бракосочетание прошло… мило, — произнесла наконец герцогиня. Её голос был тихим, без единой резкой ноты, и оттого каждое слово падало с весом свинцовой печати. — Юная миссис Хейлсбери, кажется, вполне освоилась в своей новой роли. Жаль, что нельзя сказать того же о её семействе.       Маргарет не шелохнулась, лишь подняла на мать свои глаза цвета зимнего неба.       — Их поведение было приемлемым. Ничего выдающегося.       — Приемлемым? — Герцогиня мягко усмехнулась, поставив чайник. — Милое дитя. Приемлемость — это минимальный стандарт для тех, у кого нет права на ошибку. А у Элдериджей этого права не было никогда. И, судя по некоторым признакам, они о нём забыли.       Она протянула дочери чашку. Их пальцы не коснулись.       — Он вмешался в их дела публично. Ради них. Это не просто мимолётная прихоть. Это демонстрация силы. Или же — слабости.       — Он исполняет свой долг мецената, — холодно парировала Маргарет, но её взгляд стал острее. — Покровительствует таланту.       — Таланту? — Герцогиня подняла бровь. — Дорогая моя, мужчины не разоряют репутации таких акул, как Кроули, ради «таланта». Это делается ради чего-то гораздо более примитивного и опасного. Ради одной из самых разрушительных эмоций. И самая большая её опасность в том, что она застилает глаза, заставляя забывать о долге.       Она сделала маленький глоток чая, её глаза не отрывались от дочери.       — Нападать на него — глупо и бесполезно. Он принц. Его нельзя принудить, его можно только… направить. Оградить от дурного влияния. От тех, кто нашептывает ему опасные идеи и заставляет забывать о его предназначении.       Маргарет наконец поставила нетронутую чашку на стол. Звук был тихим, но звенящим.       — Что вы предлагаете?       — Я предлагаю лечить болезнь, а не симптомы. Если источником его смятения является некий… объект, то нужно не бороться с объектом, а сделать его непригодным. Неприемлемым. — Герцогиня улыбнулась, и её улыбка была страшнее любого крика. — Репутация, моя дорогая, это как китайский фарфор. Её создают столетиями, а разбить можно одним неловким движением. И склеить обратно уже невозможно.       Она откинулась на спинку кресла, её пальцы сложились домиком.       — Нам не нужно кричать. Нам нужно шептать. Напомнить обществу, откуда взялись эти Элдериджи. О долгах покойного Генри, которые чуть не ввергли их в полное ничтожество. О «слабости» главы семейства, который топит свои неудачи в бренди. О «странностях» старшей дочери — её неуместных художественных порывах, её нежелании принять правила игры. И, конечно, об их поразительной… неблагодарности. Ведь после всей помощи, оказанной им, они всё равно ведут себя как не в меру амбициозные выскочки, претендующие на внимание, которое им не принадлежит по праву.       Леди Маргарет внимательно слушала, и в её глазах загорался холодный, ясный свет понимания. Это был её язык. Язык намёков, полутонов и тихих, смертоносных уколов.       — Это займёт время, — заметила она.       — У нас его достаточно, — парировала герцогиня. — Начни с леди Миддлтон. Она обожает скабрёзные сплетни. И с викарием Сент-Мэри. Он брезглив, как кошка, и ненавидит любые отклонения от нормы. Сочувствуй. Сожалей. И наблюдай, как яд начнёт работать.       Леди Маргарет кивнула. В её позе не было ни сомнения, ни жалости. Была лишь холодная, безжалостная эффективность.       — Я позабочусь об этом, матушка.       — Прекрасно, — герцогиня снова улыбнулась и налила себе ещё чаю. — А теперь выпей свой. Он остывает. И помни: мы не нападаем. Мы просто напоминаем обществу о его собственных правилах. Мы помогаем ему очиститься от всего чужеродного и недостойного.       Они сидели в идеально убранной гостиной, две леди из самого сердца британской аристократии, и пили чай. А в воздухе между ними уже витал невидимый, ядовитый туман, который должен был медленно, но верно, отравить всё вокруг, не оставив и следа от тех, кого они сочли угрозой. Их оружием был не пистолет, а шёпот. И от него не было защиты.

***

      Воздух в «Бруксе» был густым, как обычно, — пропахший старыми кожаными креслами, дорогим виски и мужским самодовольством. Александр Элдеридж чувствовал себя здесь чуть более своим, чем четыре месяца назад. Неравный договор со Стоктоном всё же дал ему некоторую финансовую передышку, а крах Кроули отодвинул самых навязчивых кредиторов. Он мог позволить себе выпить бренди и не просчитывать тут же его стоимость в буханках хлеба.       Он сидел в глубоком кресле у камина, просматривая биржевые сводки, когда уловил лёгкое движение и ощутил, как пространство вокруг него изменилось. Тихий гул голосов на мгновение стих, затем возобновился с новой, приглушённой интенсивностью. Он поднял взгляд.       К его столику подходил герцог Уэльский. Без свиты, без показного внимания. Просто шёл через зал, и мир расступался перед ним по привычной, негласной команде. Он был без сюртука, в жилетке и с расстёгнутым воротником рубашки, что для него было высшей степенью неформальности.       — Элдеридж, — произнёс Георг, останавливаясь рядом. Его голос был ровным, без намёка на вопрос или приказ. Это была констатация факта.       Александр медленно поднялся. Правила клуба уравнивали джентльменов, но некоторые были «равнее» других.       — Ваше Высочество.       — Не мешаю? — спросил Георг, хотя его поза и тон ясно давали понять, что его присутствие не может «мешать» по определению.       — Нисколько. Присоединитесь? — Александр кивнул на свободное кресло, внутренне напрягаясь. Визиты принцев никогда не бывали случайными.       Георг кивнул и опустился в кресло с той же лёгкой, отработанной грацией, с какой делал всё в своей жизни. Он не стал сразу говорить, давая Александру время на беспокойство, изучая его над стеклом своего бренди, которое тут же, словно из ниоткуда, появилось на столе.       — Поздравляю с удачным замужеством сестры, — наконец произнёс Георг. — Хейлсбери — человек с принципами. Ваша сестра будет в безопасности.       — Мы на это надеемся, — осторожно ответил Александр, ловя себя на мысли, что по тону принца невозможно понять, является ли это поздравлением или констатацией ещё одного удачного вложения активов.       — И с решением вопроса Кроули, — добавил Георг, сделав небольшой глоток. Его взгляд стал чуть острее. — Неприятный инцидент исчерпан. Надеюсь, это позволит вашей семье вздохнуть свободнее.       Александр почувствовал, как у него напрягаются мышцы спины. Вот оно. Не упоминая своего участия, принц ясно дал понять, кто стоит за этим «решением вопроса». И теперь ждал… чего? Благодарности? Униженных заверений в верности?       — Да, это… неожиданное облегчение, — тщательно подбирая слова, сказал Александр. — Мы очень ценим… спокойствие, которое теперь сможем обеспечить.       Георг кивнул, удовлетворённый. Он откинулся на спинку кресла, и его поза стала чуть менее официальной.       — Семья — это главная опора. Особенно в наше неспокойное время. Ваша проявляет завидную стойкость.       Комплимент прозвучал как приговор. Александр понимал, что за каждым словом скрывается второй смысл. «Ваша семья теперь под моей защитой, и вы мне должны». Или, что было ещё страшнее: «Ваша семья теперь представляет для меня интерес, и я буду её курировать».       И тут Александра осенило. Он не мог конкурировать с принцем. Он не мог отказаться от его покровительства. Но он мог попытаться взять ситуацию под контроль. Перевести эти странные, опасные отношения из области намёков и тайных вмешательств в хоть какую-то управляемую плоскость.       Он сделал глоток бренди, давая себе секунду на раздумье, а затем произнёс с лёгкой, почти непринуждённой улыбкой, которой научился за последние месяцы:       — Вы правы, Ваше Высочество. Семья — это всё. И мы стараемся держаться вместе, несмотря ни на что. Мы, — он сделал крошечную паузу, — даже завели традицию скромных семейных ужинов. Чтобы поддерживать связь. Это скромно, конечно, не чета званым вечерам, но… по-своему ценно.       Он посмотрел прямо на Георга, встречая его пронзительный, изучающий взгляд.       — Если бы Ваше Высочество когда-нибудь сочли возможным оказать нам честь своим присутствием на одном из таких ужинов… моя мать была бы вне себя от радости. И, полагаю, моя сестра Аделин могла бы, наконец, лично выразить вам свою благодарность за интерес к её творчеству.       Он бросил это предложение как игральную кость. Самый опасный и самый потенциально выгодный ход. Пригласить принца в свой дом — значит, публично обозначить его покровительство. Но также — попытаться приручить его влияние, заключив в рамки семейного, а значит, более контролируемого события.       Георг замер. На его непроницаемом лице промелькнула тень искреннего удивления. Его приглашали на множество мероприятий — на балы, приёмы, охоты. Но на простой семейный ужин? Это было ново. Это было… интересно.       Он медленно поставил бокал.       — Семейный ужин… — произнёс он, пробуя это слово на вкус. — Это необычно.       Он посмотрел на Александра, и в его глазах вспыхнул опасный, живой интерес.       — Я ненавижу званые вечера. Они утомительны и полны лицемерия. А простое человеческое общение… это редкая роскошь.       Он сделал паузу, затем кивнул, односложно и твёрдо.       — Я свободен в четверг. Передайте леди Элдеридж, что я буду счастлив разделить с вами трапезу.       Александр почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он выиграл. Или проиграл. Он ещё не понял.       — Четверг — прекрасно, Ваше Высочество. Мы будем ждать.       Георг кивнул, поднялся и, не сказав больше ни слова, удалился, оставив Александра наедине с полным бокалом и осознанием того, что он только что добровольно впустил в свой дом самого опасного человека в Англии. Не как правителя. А как гостя.

***

      Кабинет в Карлтон-Хаусе тонул в полумраке. Георг отправил слуг, потушил большинство свечей, оставив лишь одну, что отбрасывала трепетные тени на стены, заставленные книгами и картами. Он стоял у огромного окна, глядя на ночной Лондон — море тусклых огней, каждым из которых управляли свои правила, свои долги, свои клетки.       В руке он сжимал не бокал, а старый, затертый на углах карандаш. Он провел им по листу чистой бумаги, лежавшей на столе. Линия получилась кривой, нервной, небрежной. Совершенно не его почерком. Он с досадой отшвырнул карандаш.       Приглашение на ужин. Простой семейный ужин. Эта мысль крутилась в его голове, не находя привычной полки для категоризации. Это не была светская обязанность. Не политическая необходимость. Это было… личное. И поэтому — опасное.       Он закрыл глаза, и перед ним встал образ. Не Аделин в бальном платье, не испуганной дебютантки или дерзкой художницы. Он увидел её в полумраке оранжереи, с обнажёнными руками, на которых светились багровые линии её отчаяния. Её голос, срывающийся на шёпот: «Вот оно, ваше настоящее!»       Георг сжал кулаки. Почему этот образ преследовал его с навязчивой силой, которой не могли добиться ни доклады министров, ни упрёки отца? Почему вид её боли причинял ему почти физическое страдание, словно это его собственная плоть?       Он привык всё раскладывать по полочкам. Люди были инструментами, союзниками, препятствиями. Чувства — слабостью, которую нужно подавлять в зародыше. Но она… она не вписывалась ни в одну категорию.       Принц мысленно перебрал всё, что знал о ней. Её семья — неудобный проект, который следовало бы бросить, но он ввязался. Её талант — интересная диковинка, но не более того. Её красота — да, разумеется, она была прекрасна, но он видел и более красивых, и более доступных.       Но это было не то. Это что-то совсем другое.       Он подошёл к столу и снова взял карандаш. Не стал рисовать её лицо. Он попытался набросать то, что чувствовал. Хаотичные, беспорядочные линии, клубок теней, резкие, угловатые штрихи. Беспорядок. Хаос. То, чего он всю жизнь избегал.       Она была этим хаосом. Живым, дышащим, неукротимым. Она была той самой «правдой», о которой он только читал в книгах, но никогда не встречал в жизни. Правдой, которая могла быть уродливой, раненой, жестокой — но настоящей.       И он, как мотылёк на огонь, тянулся к этому теплу, к этой подлинности, рискуя сжечь крылья.       «Вы стали моей слабостью. Самой опасной из всех возможных».       Его собственные слова эхом отдавались в тишине кабинета. Слабость. Да. Но почему эта слабость ощущалась так… живо? Почему мысль о том, чтобы снова увидеть её, не на балу, не в мастерской, а за простым семейным столом, заставляла его сердце биться чаще, чем любое завоевание на политической арене?       Он отложил карандаш и подошёл к книжному шкафу. Его пальцы скользнули по корешкам томов поэзии, которые он никогда не перечитывал. Строки, которые он считал пафосными и пустыми, теперь обретали новый, пугающий смысл. «Безумие, где разум нам является палачом…»       Он резко захлопнул шкаф.       Было ли это безумием? Или это было долгожданным пробуждением? Тот самый «порыв», который она пыталась изображать на своих холстах?       Он знал, что должен отступить. Принять приглашение — значит сделать ещё один шаг в ту область, где он терял контроль. Где его решения будут диктоваться не рассудком, а этим странным, сжимающим чувством в груди, когда он думал о ней.       Но он также знал, что не отступит. Потому что вкус этого «настоящего» оказался слаще всех побед, слаще всего одобрения, которое он когда-либо получал. Она стала его наркотиком. Опасным, запретным, разрушительным.       И он, наследник престола, человек, чья жизнь была расписана по минутам на десятилетия вперёд, с нетерпением ждал четверга. Как школьник ждёт каникул. Не чтобы отдохнуть, а чтобы снова ощутить этот опасный, живой трепет. Этот хаос. Эту боль.       Он погасил последнюю свечу. В кромешной тьме кабинета его собственное дыхание казалось ему чужим, слишком громким. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть назойливый образ, но он лишь проступал ярче на внутренней стороне век.       Желание.       Да, это было оно. Желание обладать. Не так, как он обладал фамильными драгоценностями или портретами предков — чтобы поставить на полку и изредка любоваться. Нет. Это было желание иного порядка. Жажда прикоснуться к тому самому «хаосу», погрузиться в него, ощутить его кожей. Разжать её пальцы, провести рукой по внутренней стороне запястья, где бился пульс, и чувствовать под подушечками пальцев шероховатость тех самых шрамов. Не чтобы исцелить. А чтобы понять. Сделать её боль своей.       Он мысленно представил, как она сидит за их скромным столом. Как свет свечи будет играть в её тёмных волосах, как будут гореть её глаза, полные того самого неуёмного, дикого огня, которого так не хватало в глазах леди Маргарет. Он представил, как её губы тронет лёгкая, ироничная улыбка, адресованная ему. И в низу живота ёкнуло тупое, горячее чувство, заставившее его сглотнуть.       В темноте кабинета его мысли, обычно четкие и упорядоченные, метались, натыкаясь на непривычные концепции. Это тяготение, это навязчивое желание быть рядом, это странная боль в груди при виде её страданий… Что это, как не слабость? Дисфункция. Сбой в отлаженной системе его существования.       Обладать. Да. Сделать её своей. Не в смысле брака или положения. Нет. Гораздо глубже, примитивнее. Заставить этот взгляд остановиться на нём. Заставить этот ум, острый как бритва, думать о нём. Заставить это тело, хранящее следы внутренних бурь, отозваться на его прикосновение.       Он с отвращением поймал себя на этой мысли. Это было низко, животно, недостойно. Он не уличный похабник, чтобы желать женщину, как вещь. Но это было честно. Это было то единственное, что он мог вытащить из этого клубка противоречий и назвать своим.       Но… разве слабость может быть такой всепотребляющей? Разве она может заставлять его, наследника целой империи, с нетерпением ждать скромного ужина в доме опальных аристократов?       Его память, цепкая и дисциплинированная, услужливо подбросила обрывок их пьяного разговора в Ричмонде. Её смущённое лицо, раскрасневшееся от шампанского. «Вы видите… суть». Она сказала это по-русски, с тем самым мягким, загадочным акцентом, который делал обычные слова похожими на поэзию. «Суть». Звучало как вызов. Как заклинание.       Суть. Сущность. Самое ядро чего-либо. То, что скрыто под слоями условностей, приличий, лжи. Она сказала, что он видит суть вещей. Но видел ли он её тогда? Или он видел лишь блестящую поверхность, интересную диковинку?       А сейчас… сейчас он видел слишком много. Он видел цену её «сути». Эти багровые линии на бледной коже были самой что ни на есть отвратительной, ужасающей и самой честной сутью. И это одновременно отталкивало и притягивало его с магнетической силой.       Может, это и было то самое «желание обладать», о котором так похабно шутил Томми? Желание приручить необузданное животное, сорвать редкий цветок, чтобы он украшал его коллекцию? Запереть её бунт в золотой клетке своего внимания, чтобы любоваться им в своё удовольствие?       Мысль была привычной, удобной. Он понимал язык собственности, власти, обладания. Но она не подходила. Потому что, думая о ней, он не представлял, как она стоит в его галерее среди других трофеев. Он представлял… её смех. Её гневные вспышки. Её пальцы, испачканные краской. Её голос, говорящий на смеси английского и русского, когда она волновалась. Он хотел не завладеть вещью. Он хотел понять загадку. Разгадать её. И в этом было что-то… унизительное. Ибо это он — тот, кого должны были разгадывать.       И тогда в памяти вновь всплыли обрывки фраз из давно прочитанных и осмеянных им романов. «Безумие, сходное с бешенством…» «Жажда, сжигающая изнутри…» «Рабство добровольное и сладостное…»       Любовь?       Он фыркнул в темноте, и звук получился грубым, неуместным. Нет. Нелепо. Любовь — это для баллад и простолюдинов. Для него, того, кем он был, любовь была стратегическим союзом, рождением наследников, укреплением династии. Не этим землетрясением в душе.       Это было нечто иное. Притяжение к дикому, неизведанному. К тому, что он никогда не мог и не смел позволить себе. Она была воплощением всего, что было вне его клетки. И он, пленник, жаждал через нее хоть на мгновение прикоснуться к свободе. Обладая ею — обладать и ее свободой. Приручить бурю. Назвать её своим именем.       Это было эгоистично. Грязно. Опасно до умопомрачения.       Он открыл глаза, вглядываясь в потолок, которого не видел.       Четверг. Всего лишь ужин. Ничего особенного. Он будет вести себя безупречно. Он будет наблюдать, оценивать, контролировать. Он докажет себе, что это всего лишь мимолётная слабость, любопытство, которое можно взять под контроль.       Но глубоко внутри, в том месте, где прятался испуганный семилетний мальчик, он знал, что это ложь. Он шёл не на ужин. Он шёл на разведку. Первый шаг к завоеванию самой непокорной, самой желанной и самой опасной территории в своей жизни. И он не знал, что страшнее — потерпеть поражение или добиться успеха.