Глава 19. Русский прием

      Дом на Брук-стрит, спустя неделю после свадьбы Марии, будто выпрямил плечи. Свежая краска на потолке в гостиной скрыла самые зловещие паутины, а на столе в столовой вместо потертого фамильного серебра красовался новый, сияющий сервиз — неброский, но прочный и качественный, купленный на первые скромные дивиденды от сделки Александра со Стоктоном. Это был не блеск былого величия, а уверенный глянец новой, отвоёванной с трудом стабильности.       Именно за завтраком в этой обновлённой столовой Александр и решил нанести свой удар. Он отложил газету — в ней уже не было панических сводок о их долгах, — и обвёл взглядом семью: Чарльз, наливающий кофе уверенной рукой; Натали, просматривающая счета с непривычной лёгкостью, а не смертельной серьёзностью; Лиззи, строчащая что-то в тетрадь, вероятно, новый безумный план; и Аделин, ковыряющая ложкой в тарелке, всё ещё пребывающая в своей скорлупе после истории с Дарьей и диалога с Георгом.       — Кстати, о планах на неделю, — начал Александр с нарочитой лёгкостью, от которой все инстинктивно насторожились. Его лёгкость всегда была предвестником чего-то важного. — В четверг нам оказана честь. К нам на ужин пожалует Его Высочество.       Тишина повисла густая и мгновенная. Чарльз замер с графином в руке. Лиззи ахнула, уронив перо. Даже Натали подняла глаза от бумаг, её безупречные брови поползли вверх.       — Его Высочество? Сюда? — прошептал Чарльз, как будто боясь спугнуть саму возможность. — На… ужин? Просто так?       — Нет, отец, не просто так, — сухо парировал Александр. — Он выразил желание пообщаться в неформальной обстановке. Я счёл это разумным развитием наших… отношений.       — Разумным? — встряла Аделин, и её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Ты счёл разумным пригласить самого принца Уэльского в наш… в наш скромный дом, чтобы он мог лично убедиться, как мы пьём наш скромный суп из наших новых скромных тарелок?       — Он видел нас в куда менее выгодных условиях, — холодно заметил Александр, глядя прямо на неё. — И, кажется, это его не отпугнуло. Напротив. Я полагаю, нам следует воспринять это как знак высочайшего доверия и ответить на него соответственно.       — Соответственно? — Аделин засмеялась, но смех был нервным. — Что это значит? Нанять оркестр? Заказать фейерверк?       — Это значит, — перебила её Натали, и в её голосе зазвучали стальные нотки старой командирши, готовящей войска к смотру, — что мы примем его с достоинством, а не с подобострастием. Мы не будем притворяться, что мы богаче, чем есть. Но мы покажем ему, что мы — семья со вкусом и традициями, пусть и не столь громкими, как его собственные.       Её ум уже работал с бешеной скоростью.       — Новый сервиз — хорошо. Но нужно достать ту старую скатерть с русской вышивкой, ту, что мне подарила бабушка. И цветы… простые, садовые. Не оранжерейные орхидеи. Он и так ими пресыщен. И… — она посмотрела на Аделин, — мы подадим русский ужин.       — Русский? — удивилась Лиззи. — Борщ и пироги? А если ему не понравится?       — Именно потому, что это будет не как подобает, — с внезапной улыбкой сказала Натали. — Это будет знаком уважения. Мы не будем выдавать себя за кого-то. Мы покажем ему своё. Нашу историю. Наш характер. Если он ищет подлинности — он её получит.       Александр кивнул, одобряя ход мысли матери.       — Я позабочусь о вине. И о том, чтобы Ходжес и миссис Браун не упали в обморок от волнения.       Все засуетились, кроме Аделин. Она сидела, чувствуя, как лёгкая паника сжимает ей горло. Его Высочество. В её доме. За её столом. Он будет смотреть на её семью, на её отца, на обстановку… Он будет смотреть на неё. После их последней встречи в оранжерее это казалось немыслимым.       — Я… я не уверена, что смогу быть приятной собеседницей, — тихо сказала она.       Все взгляды устремились на неё.       — Ты и не должна быть приятной, — неожиданно мягко сказал Чарльз. Он посмотрел на дочь, и в его глазах была не тревога, а странная, новая уверенность. — Ты должна быть собой. Именно это, похоже, он и ценит. Мы все просто будем собой. И если это ему не подходит… — он пожал плечами, — значит, нам не по пути.       Аделин посмотрела на отца, на брата, на мать, уже строящую планы по осаде принца борщом и пирогами. Они видели в этом шанс. Возможность. Для неё же это было похоже на подготовку к самому важному и самому опасному сражению в её жизни. Битве, где её самым уязвимым местом была её же собственная, неостывшая боль и то странное, пугающее влечение, которое она чувствовала к этому человеку.       Она отпила глоток холодного кофе и постаралась унять дрожь в руках. Четверг приближался неумолимо.

***

      Ровно в восемь вечера карета с гербом остановилась у особняка на Брук-стрит. Из неё вышел не парадный принц, а Георг в тёмном, но строгом сюртуке, а следом за ним — лорд Томми Карстерс, чьё присутствие должно было, видимо, служить громоотводом для возможной неловкости.       Мистер Ходжес, бледный как полотно, но безупречно прямой, распахнул дверь. Георг переступил порог, и его пронзительный взгляд мгновенно оценил обстановку: свежая краска, скромный, но чистый ковёр, отсутствие позолоты и намёк на аромат, абсолютно не похожий на привычный запах его дворцов — что-то пряное, сдобное и удивительно уютное.       Его встретила вся семья Элдериджей, выстроившаяся в миниатюрный, но гордый караул. Чарльз сделал безупречный, глубокий поклон — поклон человека, который наконец-то чувствует за собой право на собственное достоинство. Натали присела в реверансе, в котором была и почтительность, и непоколебимая уверенность хозяйки дома, пусть и скромного. Александр кивнул сдержанно, по-деловому. Лиззи, распахнув глаза, чуть не задела вазу, но вовремя опомнилась.       И Аделин.       Она стояла чуть поодаль, в простом платье тёмно-зелёного цвета, которое оттеняло бледность её кожи и делало её глаза ещё более бездонными. Её реверанс был коротким, почти небрежным, а взгляд, скользнувший по нему, — быстрым и нервным, полным памяти об их последней встрече.       — Ваше Высочество, — голос Чарльза звучал твёрдо и тепло. — Для нас огромная честь видеть вас в нашем доме.       — Надеюсь, вы найдёте наше скромное общество не слишком скучным после придворных торжеств, — добавила Натали с лёгкой, искренней улыбкой.       — Напротив, леди Элдеридж, — отозвался Георг, и его голос, к удивлению всех, звучал без привычной ледяной ноты. В нём слышалось лёгкое, неподдельное любопытство. — После бесконечных церемоний «скромное общество» — это именно то, чего жаждет душа. Благодарю за приглашение.       Томми, не заставляя себя ждать, вступил в бой.       — Чарльз, старина! Ваш дом просто очарователен! Пахнет чем-то божественным! Уверен, здешние блюда куда вкуснее, чем пресные деликатесы нашего шеф-повара, который боится испортить нам пищеварение каплей вкуса!       Смех прозвучал нервный, но искренний. Лёд был сломан.       Их провели в столовую. И здесь Георг позволил себе проявить первое искреннее удивление. Стол был накрыт не по английской моде. На нём красовалась старая, истончающаяся скатерть с замысловатой славянской вышивкой. Вместо строгого парада столовых приборов рядом с тарелками лежали расписанные ложки для супа непривычно крупного размера.       Ужин пошёл своим чередом. Первые десять минут царила натянутая, церемонная вежливость. Слуги (сегодня в роли которых выступили перепуганная, но сияющая миссис Браун и невозмутимый, как скала, мистер Ходжес) разливали борщ. Георг с лёгким, профессиональным любопытством наблюдал за процессом — за сметаной, тающей алым облаком в густом бульоне, за щедрой горстью свежего укропа.       — Это настоящий цвет, — не удержался он, прежде чем поднести ложку ко рту. — В палитре его бы следовало назвать «боевым рубином» или «кровью дракона».       Он попробовал. И замер. Его брови поползли вверх от удивления. Вкус был не просто новым. Он был сложным. Сладковатая свёкла, кислый оттенок, глубокая насыщенность бульона, свежесть зелени и острый укус перца.       — Боже мой, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала непритворная, почти детская искренность. — Это невероятно. Такой… интенсивный вкус. Миссис Браун — гений.       Натали сияла.       — Секрет не только в поваре, Ваше Высочество, но и в русской печи. Увы, здесь её нет, потому это всего лишь бледное подобие того борща, что мне готовила няня.       — Я бы с удовольствием попробовал оригинал, — отозвался Георг и сделал ещё один глоток, уже с явным удовольствием.       Томми, тем времен, уже уплетал за обе щёки.       — Чарльз, вы скрывали от нас такое сокровище! Я требую рецепт! Или, ещё лучше, чтобы ваша миссис Браун приходила раз в неделю показывать моим жалким поварам мастер-класс!       Смех за столом стал более естественным. Лёд был сломлен не дипломатией, а тарелкой супа.       И вот настал момент для кваса. Миссис Браун, краснея до корней волос, подала Георгу высокий бокал с тёмной, игристой жидкостью.       — А это, Ваше Высочество, наш традиционный хлебный напиток, квас, — с лёгким вызовом объявила Натали.       Георг с любопытством поднёс бокал к носу, понюхал. Его брови снова поползли вверх, на этот раз от лёгкого недоумения. Он сделал осторожный глоток. На его обычно бесстрастном лице отразилась целая гамма эмоций: удивление, попытка понять, лёгкий шок от необычного, терпковато-кислого вкуса с лёгкой горчинкой, и, наконец, задумчивое принятие.       — Это… определённо на любителя, — произнёс он дипломатично, ставя бокал. — Напоминает имбирное пиво, но… землянистее. Или хлебнее. Невероятно необычно.       Томми, уже осушивший половину своего бокала, фыркнул:       — Ваше Высочество, это же восхитительно! Настоящий напиток мужчин! Никакой этой сладкой воды для щёголей!       И тут в разговор неожиданно вступил Чарльз. Вино и непринуждённая атмосфера развязали ему язык, но на этот раз не для дурного.       — Вы знаете, — начал он, и его голос приобрёл тёплую, ностальгическую ноту, которой Аделин не слышала годами (особенно, когда он был трезвым), — когда я впервые приехал в имение Натали под Петербургом, меня тоже сразил наповал этот самый борщ. А квас… я его сначала терпеть не мог. Показался мне прокисшим хлебным супом.       Все замерли, слушая.       — А потом, — Чарльз улыбнулся, глядя куда-то в прошлое, — была охота. Долгая, холодная. Мы промокли до костей, замёрзли. Вернулись в дом, еле ноги волоча. И там нас ждал тот самый борщ, дымящийся, и кувшин этого самого, «прокисшего» кваса. Я выпил стакан, чтобы не обидеть тестя, и… — он рассмеялся, — и понял, что никогда в жизни ничего лучше не пробовал. Он был как глоток жизни. Тёплый, хлебный, настоящий. В нём был вкус этого дома, этих полей, этого неба…       Он посмотрел на Георга, и в его глазах не было ни подобострастия, ни лести. Была лишь щемящая искренность.       — Вот с тех пор я и полюбил всё это. Потому что это стало для меня вкусом дома. Не того, что из камня и дерева, а того, что вот здесь. — Он приложил руку к груди.       В столовой повисла тихая, глубокая пауза. Даже Томми не шутил. Георг смотрел на Чарльза с необычайной серьёзностью. Он видел перед собой не разорившегося аристократа, а человека, вспоминающего самое сокровенное.       Александр, удивлённый и тронутый откровением отца, завёл с Георгом разговор о сельском хозяйстве и импорте зерна. Принц, отложив ложку, слушал его с тем самым «настоящим интересом», делая точные, проницательные замечания о тарифах и логистике, которые выдавали в нём не праздного аристократа, а человека, глубоко погружённого в управление страной.       Томми, тем временем, развлекал Лиззи дурацкими историями о пари, проигранном на скачках из-за того, что его жокей перепутал финишный столб с тёткой в огромной шляпе.       — ...и этот усатый детина на «Молнии» пронёсся мимо нас с криком «Простите, мистер, не заметил!», а я уже проиграл целое состояние! — Томми трагически вздохнул, закатывая глаза, а Лиззи хохотала так, что чуть не поперхнулась киселём.       А в углу стола образовался свой, маленький заговорщицкий кружок. Аделин и Эдди, сидя рядом, тихо перешёптывались, наблюдая за происходящим.       — Смотри-ка, наш бухгалтер-генерал покоряет сердце будущего короля статистикой по урожаям, — прошептал Эдди, кивая в сторону Александра. — Я ждал всего чего угодно — танцев с медведем, цыганского хора, — но не лекции о пшенице. Это гениально. Саша, оказывается, тонкий стратег.       Аделин фыркнула, прикрывая рот салфеткой.       — Он просто не может иначе. Увидел ухо — и потащил всю тушу. Думаешь, Его Высочество впечатлён?       — Впечатлён? — Эдди поднял бровь. — Он смотрит на Сашу так, будто тот только что открыл теорию относительности, а не рассказал о ценах на овёс. Я начинаю подозревать, что у принца хроническая скука, и наш ужин для него — как поход в зверинец для обычного человека. «Ах, смотри, дикий Элдеридж-экономист в естественной среде обитания! Как он интересно щёлкает на счётах!»       Аделин едва сдержала смех.       — Перестань! А то у меня сейчас квас через нос польется.       — А что мамá? — продолжал Эдди, его глаза весело блестели. — Она сейчас продаст ему идею о том, что именно русский борщ является секретом британской морской мощи. «Нету большего секрета, Ваше Высочество, чем сытый матрос! Одной тарелкой можно заткнуть за пояс любого француза!» — он изобразил ужасный русско-английский акцент Натали.       — А папá вообще совершил подвиг, — Аделин понизила голос до шёпота. — Рассказал историю и не расплакался. Это прогресс.       — Прогресс? Это триумф! — парировал Эдди. — Рассказал про свое озарение на охоте… Охоту! Вот о чём я хотел спросить! Ты помнишь, как ты в порыве вдохновения решила, что художник должен уметь всё, и попыталась испечь тот самый пирог?       Улыбка пропала с её лица.       — Мы договорились никогда не вспоминать об этом.       — Но это же был шедевр кулинарного перформанса! — настаивал Эдди, разыгрывая из себя восторженного критика. — Ты же не просто испекла пирог. Ты создала принципиально новый строительный материал! Помнишь, как Фредди потом три дня таскал тот кирпич по саду, думая, что это самая крутая кость в его жизни? А папá потом пробовал расколоть его молотком «на удачу»?       Аделин, не выдержав, рассмеялась. Смех вырвался у неё громче, чем она ожидала — звонкий, искренний, почти счастливый. И этот звук прорезал общий гул голосов, как нож.       Наступила внезапная тишина.       Все взгляды устремились на неё. Александр прервал свой экономический отчёт. Томми замер с поднятой ложкой. Натали и Чарльз смотрели на дочь с удивлённой улыбкой.       И Георг. Он обернулся на её смех. И в его глазах не было ни осуждения, ни вежливого недоумения, был лишь неподдельный, живой интерес и та самая, едва уловимая тень улыбки в уголках губ.       Аделин почувствовала, как по её щекам разливается густой румянец. Она в ужасе отпрянула и инстинктивно закрыла лицо руками, словно пытаясь спрятаться.       — Прошу прощения, — пробормотала она сквозь пальцы. — Это мы… это Эдди…       — Виноват полностью и безоговорочно, — тут же подхватил Эдди, с комичной торжественностью кладя руку на сердце. — Я просто вспомнил один забавный эпизод из нашего детства, связанный с кулинарными экспериментами моей сестры.       — О, это должно быть интересно, — оживился Томми. — Мисс Элдеридж, вы скрываете в себе таланты шеф-повара?       Аделин, всё ещё пылая, опустила руки и покачала головой, не в силах вымолвить ни слова.       — Скорее, таланты сапёра, — с убийственной серьёзностью парировал Эдди. — Её пирог мог бы оборонять небольшую крепость. Но, увы, на вкус он был не столь впечатляющим, сколь на прочность.       Общий смех снял напряжение. Георг присоединился к нему — тихим, бархатным смешком, его взгляд всё ещё был прикован к Аделине, которая пыталась провалиться сквозь землю, но уже тоже начинала улыбаться сквозь смущение.       В этот момент она поймала его взгляд. И в его глазах не было насмешки. Он смотрел на неё не как на недотепу, а как на источник этого внезапного, живого веселья, которое оживило его вечер.       Ужин продолжился, но атмосфера стала ещё более тёплой и семейной. Аделин, правда, ещё долго не решалась поднять глаз от тарелки, но странное чувство смущения смешалось с лёгкостью. Она заставила его рассмеяться. Не его официальную маску, а его самого. И это было страшнее и прекраснее любой картины.

***

      Десерт — воздушный творожный торт с ванилью — был принят с всеобщим одобрением. Атмосфера за столом стала настолько тёплой, что Лиззи, разгорячённая успехом и всеобщим вниманием, не выдержала.       — О! — воскликнула она, всплеснув руками. — А знаете, я написала новую пьесу! Она гораздо лучше «Пленников Замка Мракс»! Там есть настоящий дракон и принцесса-воительница! Мы можем показать отрывок! Эдди сыграет дракона, я — принцессу, а Лина может быть…       — Лиззи, дорогая, — мягко, но неумолимо перебила её Натали, бросая на дочь предупредительный взгляд. Мысль о том, что Эдди в костюме дракона может опрокинуть очередной предмет интерьера на будущего короля, заставила её сердце сжаться. — Я думаю, Его Высочество видел достаточно театральных постановок. Не стоит утомлять его нашим домашним творчеством.       Лиззи обиженно надула губы. Георг, однако, с лёгкой улыбкой повернулся к ней:       — Идея звучит захватывающе, мисс Элизабет. Я обязательно с большим интересом ознакомлюсь с вашим произведением в следующий раз. Обещаю.       Это немного утешило девочку, но Натали уже придумала стратегию. Её взгляд скользнул между Аделин и Эдди, и на её лице появилась тёплая, немного хитрая улыбка.       — Но раз уж речь зашла о семейных талантах, — произнесла она, и её голос приобрёл задумчивые, ностальгические ноты, — то есть кое-что куда более подходящее для такого вечера. Что-то настоящее, из самой глубины души.       Эдди и Лина, мирно доедавшие торт, почувствовали недоброе и одновременно подняли на мать глаза. В них читалась одна и та же мысль: «Только не это».       — Эдвард, Аделин, — Натали говорила так, будто объявляла тост, — не пора ли вам вспомнить кое-что из старого репертуара? Ту самую «Вечерний звон», что пела моя бабушка. Думаю, это будет куда уместнее драконов.       В столовой повисла секундная тишина. Аделин и Эдди замерли, переглянулись с идентичным выражением панического ужаса, а затем, как по команде, хором выдохнули:       — Ну, мамá!       Это было произнесено с такой совершенной синхронностью и с такой одинаковой интонацией детского протеста, что Томми фыркнул от смеха, а на лице Георга промелькнула неподдельная улыбка.       — Я не пела сто лет! — прошептала Аделин, сгорая от стыда.       — А я ту пьесу не трогал с позапрошлой зимы! — поддержал её Эдди. — И в этом старом рояле уже наверняка пауки гнёзда свили!       — Пустяки, — отмахнулась Натали с железной уверенностью генерала, ведущего войска в бой. — Руки помнят. И голос помнит. Для наших гостей это будет самый искренний комплимент, который мы можем им сделать.       Чарльз поддержал жену:       — Давайте, детки. Для старой памяти.       Аделин посмотрела на Георга, ожидая увидеть скуку или вежливое терпение. Но он смотрел на неё с живым, заинтересованным любопытством. Её смущение, её семейный протест — всё это, казалось, было ему интересно. Он видел не представление, а саму жизнь этой семьи.       Эдди, видя, что отступление невозможно, с театральным вздохом поднялся.       — Ну, что ж… Предупреждаю, фальшивить будем хором. Идём, страдалица, на эшафот.       Он направился к старому, слегка расстроенному роялю в углу гостиной. Аделин, с лицом, пылающим от смущения, поплелась за ним, как на казнь.       Эдди сел, потянул пальцы, пробежался по клавишам, нащупывая знакомые аккорды. Звук был чуть дребезжащим, тёплым, домашним.       — Готовься, — бросил он сестре через плечо. — Помнишь, как бабушка говорила? Не горлом, а сердцем.       Аделин закрыла глаза, стараясь не видеть обращённых на неё взглядов. Она ненавидела петь на публику. Это было слишком откровенно, слишком уязвимо. Но… эта песня. Она помнила её с детства. Она была частью её.       Эдди взял первые аккорды. Мелодия была простой, меланхоличной и невероятно пронзительной.       Аделин сделала глубокий вдох и запела.       И с первым же звуком её голоса в комнате что-то переменилось. Тихий, чуть дрожащий вначале, её голос набрал силу и объём. Он был низким, бархатным контральто, полным той самой «сути» — тоски, надежды, бескрайних просторов и тихой грусти. Она пела не слова, а чувства. Её голос, доставшийся в наследство от матери-певицы, который она всегда прятала, теперь лился свободно, заполняя всю комнату, касаясь самой души каждого слушателя.       Она пела о вечернем звоне, о тоске по дому, о чём-то безвозвратно утерянном и вечно живом. Она не смотрела на Георга, но чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, пристальный, впитывающий каждый звук.       Эдди аккомпанировал с закрытыми глазами, полностью отдавшись музыке. Они были идеальным дуэтом — брат и сестра, связанные не только кровью, но и этой странной, мистической связью, которая возникает только в семьях, где музыке учатся не в консерваториях, а у материнского колена.       Когда последняя нота затихла, в гостиной стояла абсолютная тишина. Даже Томми не шутил.       Аделин открыла глаза, снова охваченная смущением, и уставилась в пол.       Первым зааплодировал Чарльз. Его хлопки были громкими, гордыми, а глаза оказались непривычно влажными. Затем к нему присоединились Натали, Лиззи, Александр.       Георг не аплодировал. Он просто смотрел на Аделин. И в его глазах было нечто такое, от чего у неё перехватило дыхание. Это был не восторг, не восхищение талантом. Это было потрясение. Как будто он заглянул в самое нутро её души и увидел там что-то настолько прекрасное и одновременно печальное, что это нельзя было выразить хлопками.       — Боже мой, — тихо выдохнул Томми, нарушая тишину. — Это было невероятно.       — Спасибо, — прошептала Аделин и, не в силах больше выносить взглядов, поспешила занять своё место.       Эдди хлопнул по крышке рояля.       — Ну вот, пауков распугал. Довольны?       Но его шутка прозвучала немного скомкано. Все ещё находились под впечатлением от услышанного.       Георг наконец опустил взгляд, будто очнувшись, и сделал глоток воды. Его рука чуть дрожала. Он снова получил то, за чем пришёл — ещё один кусочек её сложной, невероятной сути. И этот кусочек был самым прекрасным из всех.

***

      Ужин подошёл к концу. Было произнесено ещё несколько тостов — за хозяев, за гостей, за будущее — но главным тостом уже стала та тихая, пронзительная песня, что висела в воздухе, как неугасающий звук колокола.       Наконец, Георг отодвинул кресло — не резко, как обычно, делая это сигналом к окончанию приёма, а медленно, почти нехотя.       — Леди Элдеридж, мистер Элдеридж, — произнёс он, обращаясь к Чарльзу и Натали. — Это был… один из самых необычных и самых приятных вечеров в моей памяти. Благодарю вас за ваше гостеприимство и за ту искренность, которой вы со мной поделились.       Он говорил не шаблонные слова вежливости. В его голосе звучала подлинная, глубокая признательность.       — Ваш дом полон тепла. Редкого тепла.       — Это мы благодарны вам, Ваше Высочество, — с достоинством ответил Чарльз, и его рука, пожимающая руку Георга, была твёрдой и уверенной. — Вы оказали нам высокую честь.       Натали улыбалась, и в её глазах светилась тихая победа — не светская, а человеческая.       — Вы всегда будете желанным гостем в наших стенах.       С Александром Георг обменялся коротким, крепким рукопожатием и взглядом, полным взаимного понимания двух мужчин, нашедших неожиданный резонанс. С Лиззи он простился с лёгкой, отеческой шуткой, от которой та вся зарделась.       Эдди получил короткий кивок и одобрительный взгляд: «Отлично сыграно». И Томми, уже надевавший плащ, бодро сообщил, что немедленно начнёт поиски учителя по русской кухне, иначе жизнь потеряет смысл.       И вот очередь дошла до Аделин.       Она стояла чуть в стороне, укутавшись в свою фамильную броню молчания, стараясь быть как можно менее заметной. Её щёки всё ещё горели от недавнего выступления.       Георг подошёл к ней. Он не протянул руку для формального рукопожатия. Он просто остановился перед ней, и его тёмные глаза в упор изучали её лицо, будто пытаясь запечатлеть каждую черту.       Тишина между ними зазвенела, стала густой и значимой. Все присутствующие сделали вид, что заняты своими делами, но краем глаза ловили каждую деталь этой немой сцены.       — Мисс Элдеридж, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал тише, чем для остальных, почти для неё одной. — Ваше исполнение… это был не просто прекрасный голос. Это было искусство в самом высоком смысле этого слова. Спасибо вам.       Аделин не находила слов. Она лишь смогла поднять на него глаза и кивнуть, чувствуя, как комок подступает к горлу. В его взгляде не было привычной оценки или критики. Было лишь чистое, бездонное понимание. И что-то ещё… что-то тёмное и тревожное, что-то, что говорило о том, что этот вечер перевернул что-то и в нём самом.       Он задержал взгляд на её руках — тех самых, что он видел обнажёнными, со шрамами, — теперь снова скрытых в шелке перчаток. Затем медленно поднял глаза на её лицо.       — До свидания, Лина Грейс, — сказал он тихо, и настолько, что, казалось, только она одна могла это услышать. Он впервые назвал её так.       Лина Грейс.       Не «мисс Элдеридж», даже не «Адели», а «Лина Грейс».       Он украл у её семьи самое сокровенное, домашнее имя и соединил его с её вторым именем так, как не делал никто и никогда. Получилось так нежно, интимно и в то же время по-английски уважительно. Это был не просто прощальный комплимент. Это был ключ. Код, понятный только двоим.       В её глазах читался не испуг, а потрясение. Так потрясают до глубины души, когда внезапно слышишь в чужом месте родную музыку. Он увидел не ту блестящую, колючую мисс Элдеридж, которой она пыталась казаться. Он увидел её. Ту самую, что убегала в поля рисовать закаты и спорила с братом до хрипоты. Ту, которую Линой звали только дома.       Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел в прихожую, где его уже ждал Томми и слуга с плащом.       Дверь закрылась. В доме Элдериджей воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.       Аделин стояла на том же месте, чувствуя, как по её спине бегут мурашки. Она слышала отзвук своего имени на его губах. Она видела тот прощальный взгляд.       Эдди первым нарушил молчание, свистнув:       — Ну что ж… Полагаю, можно считать, что осада увенчалась успехом. Вражеская крепость пала. Или наша. Я уже и сам запутался.       Но на его обычную шутку никто не отреагировал. Все смотрели на Аделину, которая, наконец, подняла голову. На её лице не было ни смущения, ни страха. Было лишь тихое, сосредоточенное недоумение, как у человека, который внезапно услышал пророчество о своей собственной судьбе.       Она обвела взглядом свою семью — отца, мать, братьев, сестру — и поняла, что ничего уже не будет по-старому. Дверь, которая сегодня открылась, чтобы впустить принца, уже никогда не закроется полностью. И она сама, не желая того, переступила через неё вслед за ним.