Глава 22. Призыв

      В кабинете Карлтон-Хауса царила привычная, почти священная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и мягким скрипом пера. Георг сидел за массивным столом, погруженный в изучение чертежей нового военного корабля. Но его взгляд раз за разом упрямо соскальзывал с линий и расчетов на небольшую бархатную коробку темно-синего цвета, лежавшую на краю стола.       Он потянулся к ней и щелкнул замком. Внутри, на черном шелке, лежал браслет. Не броское, кричащее украшение, а изящное сплетение платиновых нитей, усыпанное мелкими, но безупречно чистыми бриллиантами. Они переливались в свете свечей, словно капли утренней росы. Он представлял, как этот свет будет играть на ее запястье, на той самой тонкой, синеватой жилке, что пульсировала у нее на внутренней стороне руки, когда она волновалась. Он мысленно репетировал слова, которые собирался сказать при вручении. Что-то простое, без пафоса. «Чтобы твоя рука, творящая такую красоту, сама была окружена ею». Или просто: «Для тебя».       Мысль о ней, о их следующей встрече, была тем тихим, личным светом, который согревал его изнутри среди этого моря официальных бумаг и холодных расчетов. Он уже почти чувствовал ее запах — лаванды, скипидара и чего-то неуловимого, только ее...       В дверь резко постучали. Не привычный, почтительный стук его секретаря, а настойчивый, тревожный.       Георг нахмурился.       — Войдите.       Дверь открылась, и на пороге возникла неожиданная фигура. Мистер Ходжес, дворецкий Элдериджей. Его всегда безупречно прямой стан был чуть согнут, а на аскетичном, ничего не выражавшем обычно лице застыла неподдельная тревога. В его руке, облаченной в белую перчатку, он держал небольшой, смятый листок бумаги.       — Ваше Высочество, — голос Ходжеса звучал глухо и торопливо, совершенно не так, как всегда. — Прошу прощения за вторжение в столь поздний час. Мне было велено передать это вам немедленно и лично в руки. От мисс Аделин Элдеридж.       Все мысли о бриллиантах, о светских условностях и следующих встречах мгновенно испарились. Георг молча, почти выхватив листок из рук дворецкого, развернул его.       Почерк был неровным, торопливым, почти детским — следствие дрожащей руки. Чернила в одном месте были размазаны, словно на бумагу упала капля воды. Или чего-то другого.       Всего несколько слов, врезавшихся в сознание с силой выстрела:       «Мне нужна ваша помощь. Пожалуйста, приезжайте. Привезите врача и охрану. Срочно. А.G.»       Он поднял глаза на Ходжеса. Его собственное лицо стало маской — холодной, каменной, за которой бушевала внезапно нахлынувшая буря.       — Что произошло? — его голос прозвучал низко и опасно, без тени вопросительной интонации. Это был приказ.       — Я... не знаю точно, Ваше Высочество, — Ходжес слегка задрожал под этим взглядом. — Мисс Аделин ворвалась в дом вся в... в крови. Кричала о сэре Кроули и велела немедленно доставить это вам. Больше я ничего не знаю.       Слово «кровь» повисло в воздухе, густое и ужасное.       Мозг Георга мгновенно проанализировал информацию, отбросив эмоции. Он превратился в полководца, действующего в условиях кризиса.       Он резко дернул за шнурок колокольчика. Почти мгновенно в дверях возник его личный секретарь.       — Доктора Монро. Тихо. Немедленно. — он не повышал голос, но каждое слово было ударом хлыста. Секретарь, бледный, кивнул и исчез.       Его взгляд упал на смятый листок в его руке. На это детское, отчаянное «Пожалуйста».       Он сунул его в карман сюртука и вышел из кабинета, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в коридорах, а за ним, как тень, бежал перепуганный Ходжес, понимая, что в эту ночь на Брук-стрит приедет не просто влюбленный мужчина, а сама непреклонная и грозная воля короны.

***

      Комната для курения превратилась в лазарет. Воздух был густым и сладковатым от запаха крови, смешавшейся с запахом старого дерева и кожи дивана. Александр лежал без движения, его лицо было того же пепельного оттенка, что и подушки, на которые его положили. Алая лужа на полу медленно расползалась, казалось, она живет своей собственной, ужасающей жизнью.       — Держи! Крепче! — голос Эдди, обычно такой насмешливый и бархатный, теперь звучал резко, с металлической ноткой командира. Он прижимал к ране Александра свернутую в несколько раз скатерть, уже почти полностью пропитавшуюся алым. Его пальцы были липкими, а на лице застыла маска леденящего хладнокровия, за которой скрывалась такая же паника, как и у нее.       Аделин, стоя на коленях рядом, давила своими ладонями поверх его рук. Она чувствовала под пальцами страшную, пульсирующую теплоту и то, как тело брата с каждым вздохом становится все более расслабленным, безвольным. Её собственная ночная сорочка была испещрена красными пятнами и разводами, а слёзы, которые она даже не пыталась сдерживать, текли по лицу и капали вниз, смешиваясь с кровью на её руках.       — Он не должен... он не может... — она бормотала что-то бессвязное, заклиная саму себя, вселенную, Бога. — Саша, держись, пожалуйста, держись...       — Перестань! — резко оборвал её Эдди, не отрывая глаз от раны. — Не ной. Делай. Ещё бинтов! Разорви эту простыню!       Она послушно рванула полотно, её пальцы плохо слушались, скользили по ткани. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший всё, кроме свистящего, прерывистого дыхания Александра. Каждая секунда ощущалась как падение в бездну. Она уже почти не надеялась. Уже почти смирилась с самым страшным.       И тут снаружи донесся сдержанный гул голосов, быстрые, уверенные шаги по коридору. Дверь распахнулась.       В проёме, заслонив собой весь мир, стоял Георг. Его взгляд, острый и быстрый, как удар шпаги, за секунду оценил ситуацию: окровавленные руки Аделин, бледное лицо Эдди, бездыханное тело на диване.       — Доктор Монро. Сюда. Немедленно, — его голос, низкий и не допускающий возражений, разрезал удушливую атмосферу отчаяния.       Вслед за ним в комнату вошел пожилой мужчина с умными, спокойными глазами и кожаным саквояжем. Он молча отстранил Эдди и Аделин, его движения были точными и экономичными.       — Пуля на вылет? Хорошо. Помогите перевернуть его. Вы, молодой человек, светите, — он отдавал распоряжения тихо, но четко.       Аделин застыла, наблюдая, как незнакомые руки касаются брата. Она всё ещё сжимала в окровавленных пальцах клочок простыни.       — Аделин. — Георг подошёл к ней и твёрдо взял её за локоть. — Иди сюда. Ты ему не поможешь сейчас, только мешаешь.       — Нет... — она попыталась вырваться, её глаза были полны слез и ужаса. — Я должна быть здесь... Он...       — Ты должна успокоиться, — его голос звучал не как приказ, а как суровая, но необходимая констатация факта. Его хватка на её руке была непоколебимой, но не грубой. Он просто вывел её из комнаты, в полутемный холл.       Она позволила себя увести, её тело вдруг стало ватным и послушным. Дверь в комнату для курения закрылась, оставив её с Георгом наедине.       Аделин стояла, вся дрожа, глядя перед собой в пустоту, не в силах вымолвить ни слова. Затем её взгляд упал на небольшую полку у стены, где среди свечей и спичек лежали чётки. Старые, деревянные, оставшиеся ещё от прежних хозяев дома.       Ни секунды не думая, она рванулась к ним, схватила, прижала к груди, к губам. И затем, к удивлению Георга, она опустилась на колени прямо на холодный каменный пол.       Она не смотрела на него. Не видела ничего вокруг. Её глаза были закрыты, её пальцы судорожно перебирали бусины, а губы шептали что-то быстрое, прерывистое, на родном языке — молитвы, заученные в далёком детстве, в другом доме, в другой жизни.       Это была не та тихая, благоговейная молитва, которую можно было бы ожидать. Это было исступление. Отчаянный, яростный монолог с Богом, полный страха, торга и безоговорочной веры. Слёзы текли по её щекам и падали на деревянные бусины, смешиваясь с кровью, всё ещё пятнавшей её руки.       Георг стоял рядом, наблюдая за ней. Ничто в его воспитании, ничто в его опыте не подготовило его к этому. Он видел женщин в обмороке, в истерике, в холодной ярости. Но он никогда не видел такую живую, такую обнажённую веру, такое первобытное отчаяние души, цепляющейся за последнюю соломинку.       В его кармане лежал изящный бриллиантовый браслет — символ светского ухаживания, красоты и роскоши. А перед ним на коленях, на холодном полу, молилась девушка, чья вера была сильнее страха, сильнее боли, сильнее всяких бриллиантов в мире.       Он не пытался её остановить или утешить. Просто оставался на своём посту. Молчаливый страж у двери, за которой боролись за жизнь её брата, и свидетель её самой сокровенной, самой страшной и самой сильной молитвы.

***

      Время в полумраке холла растянулось, потеряло всякий смысл. Для Аделин существовало только мерцание свечи в бра, холод камня под коленями и шершавые бусины чёток под пальцами. Она не молилась больше словами — её вся сущность стала одной сплошной мольбой, тихим, непрерывным воплем души в пустоту.       Георг не двигался, прислонившись к косяку двери, его тень, огромная и неподвижная, охраняла её и ту комнату, где решалась судьба. Он был тихим стражем её отчаяния.       Щелчок открывающейся двери прозвучал как выстрел.       Аделин вздрогнула и подняла голову. На пороге стоял Эдди. Он был бледен, как мел, его одежда была в бурых пятнах, но его плечи уже не были напряжены той безумной готовностью. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив размазанный след.       — Всё... — его голос сорвался, он сглотнул и попробовал снова. — Всё позади. Доктор говорит, шансы теперь на нашей стороне.       Аделин не могла издать ни звука, лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными немого вопроса.       — Пуля... прошла навылет, — начал объяснять Эдди, и его слова полились тихим, уставшим потоком, адресованным им обоим — и ей, и Георгу. — Она... слава Богу, не задела кость и артерию. Но была потеря крови... страшная. Он... — голос Эдди дрогнул, — он был на волоске.       Он сделал паузу, собираясь с мыслями, пытаясь перевести медицинские термины в человеческие слова.       — Доктор... он промыл рану каким-то едким составом, чтобы отогнать гангрену. Потом... потом прижёг её. Раскалённым железом. Остановил кровь. Потом наложил швы и повязку с мазью. Сказал, теперь всё зависит от силы Саши и от того, не поднимется ли жар. Он без сознания. Но дышит ровнее. Цвет лица... уже не такой синий.       Эдди обернулся к Георгу, и в его глазах стояли непрошеные слёзы облегчения и благодарности.       — Ваше Высочество... я не знаю, что бы мы без вас делали. Ваш врач... он спас ему жизнь. Вы спасли ему жизнь. Мы все... — он не смог договорить, сжал кулаки и просто низко, по-русски, поклонился Георгу. Не как принцу, а как человеку, совершившему великое дело.       Затем он повернулся к Аделине, всё ещё стоявшей на коленях. Он подошёл, опустился перед ней и обнял её — крепко, по-братски.       — Всё хорошо, Лина. Всё будет хорошо. Он боец. Выдержит.       Аделин обняла его в ответ, и её тело наконец дрогнуло в беззвучных, судорожных рыданиях — уже не от страха, а от свалившегося с плеч адского напряжения.       Эдди встал, вытирая глаза.       — Я... я пойду назад, к нему. Доктор уходит, но сказал, что вернётся утром. Ваше Высочество, — он снова посмотрел на Георга, — ещё раз... спасибо. Не знаю, как мы...       — Не уезжайте, — тихо сказала Аделин, поднимаясь с пола. Её голос был хриплым от слёз и усталости, но в нём появилась твёрдость. Она смотрела на Георга. — Пожалуйста. Не уезжайте. Мне... всё ещё страшно. Я боюсь, что он... что он может вернуться.       Она не уточняла, кто «он». В этом доме теперь было только два «его» — тот, кто стрелял, и тот, кто боролся за жизнь.       Эдди кивнул, без лишних слов. Он понял всё. Лишь повернулся и скрылся за дверью, оставив их одних.       Аделин постояла секунду, затем её рука сама потянулась и схватила свечу в подсвечнике. Дрожащее пламя озарило её бледное, истерзанное лицо.       — Пойдёмте, — прошептала она. — Я не могу оставаться здесь.       И, не оглядываясь, чтобы проверить, идёт ли он, она повела его по тёмному коридору — не в гостиную, не в кабинет. Она повела его наверх. В свою комнату.

***

      Комната Аделин была не похожа на будуар светской дебютантки. Георг, переступив порог, замер, позволяя взгляду скользить по пространству, что было таким же откровением, как и её недавняя молитва. Здесь не было и намёка на вычурность, лишь суровая, почти монашеская функциональность, смешанная с хаотичной красотой творческого пристанища.       Узкая железная кровать была застелена простым одеялом, подушка всё ещё хранила вмятину от её головы. На прикроватном столике — не флаконы с духами, а стопка книг: трактаты по перспективе, томик Бодлера в потрёпанном переплёте, блокнот с выписками. Воздух пах не пудрой, а древесным углём и воском — запах труда, а не праздности.       — Простите за беспорядок, — её голос прозвучал из-за ширмы в углу, слышался шелест ткани. — Я... я не ждала гостей.       Георг молчал, продолжая изучать обстановку. На стене над столом — не зеркало в золочёной раме, а десятки эскизов, приколотых булавками: летящие птицы, быстрые зарисовки спящего Эдди, портрет Лиззи, увлечённой чтением. Это была карта её души, развешанная для личного пользования, а не для посторонних глаз.       Он услышал, как льётся вода в таз. Представил, как она смывает с рук следы крови её брата. Как стирает с себя этот ужас. Он отвернулся к окну, давая ей приватности, и его взгляд упал на небольшой образок в углу, тёмный от времени. Объяснение её стремительного, исступлённого обращения к вере. Это было не показное благочестие, а что-то глубинное, унаследованное, вырвавшееся наружу в момент кризиса.       Она вышла из-за ширмы в простом тёмном платье, волосы были собраны в небрежный узел, лицо вымыто, но следы слёз и усталости ещё виднелись. Она казалась одновременно хрупкой и невероятно сильной.       — Я не могу сидеть там, внизу, — сказала она тихо. — Сойду с ума от ожидания. Идём. Я покажу вам то, что видят немногие.       Она взяла свечу и повела его обратно в коридор, но не к парадной лестнице, а к узкой, крутой, почти вертикальной деревянной лестнице, скрытой в глубине этажа, предназначенной для прислуги. Он, не задумываясь, последовал за ней, сгибаясь под низкими потолками.       Дверь в мансарду скрипнула. Воздух здесь был другим — густым, терпким, пропитанным сыростью и пылью. Это была не комната, а святилище.       Мастерская.       Северный свет, ради которого она, должно быть, и выбрала это заброшенное помещение, сейчас спал, и лишь колеблющийся свет её свечи и принесённой им лампы выхватывал из мрака фрагменты этого творческого хаоса. Мольберты, как остова неведомых существ, уставлены холстами — одни лишь подмалёвки, другие почти закончены. Пол был застелен пожелтевшими газетами, превратившимися в гигантскую палитру из засохших капель ультрамарина, охры, киновари. Банки с кистями, тюбики с красками, папки с рисунками — всё жило в своём, понятном лишь ей, порядке. На стенах — не эскизы, а настоящие картины. Портрет Натали, уставшей, но непобеждённой. Чарльз, каким он был до падения — с мечтательными глазами. Это была не выставка. Это была исповедь, развешанная по стенам.       Георг шёл медленно, как по музею, всматриваясь в каждую деталь. Он видел не просто беспорядок. Он видел процесс. Видел, как рождается та самая «суть», которую он так ценил в ней.       Его взгляд упал на подоконник. Под стопкой быстрых набросков, изображавших его вороного жеребца с ипподрома, виднелась пачка дешёвых папирос и коробок спичек. Он улыбнулся — не насмешливо, а с бесконечной нежностью. Ещё одно её тайное оружие против условностей.       Он достал папиросу и поднял на неё вопрошающий взгляд.       — Можно?       Она кивнула, глаза её блеснули сквозь остатки слёз. — Я думала, это будет шок для вас.       — У меня тоже есть свои маленькие бунты, — он прикурил от свечи, протянул ей. — Иногда дым — лучший советчик.       Она взяла папиросу, движения её были привычными. Они стояли у огромного окна, глядя на спящий, тёмный Лондон, и курили молча, как старые сообщники. Дым смешивался с запахом масляных красок, создавая странный, интимный коктейль.       — Спасибо, — наконец сказала она, и это было не про формальную благодарность. Это было что-то гораздо большее. — Вы не просто прислали врача. Вы принесли порядок в наш хаос и дали мне почувствовать, что я не одна.       — Вы никогда не были одни, — его голос прозвучал тихо. — Просто вам потребовалось оказаться на грани, чтобы позволить себе это понять.       — Я сегодня чуть не потеряла его, — её голос дрогнул. — И поняла, что всё это — платья, балы, сплетни — всё это прах. Не имеет никакого значения. Важно только это, — она обвела рукой мастерскую. — И они. Моя семья. И...       Она запнулась, не решаясь договорить.       — И? — мягко подтолкнул он.       — И люди, которые приходят на помощь, когда рушится мир, — она посмотрела на него прямо, и в её глазах не было ни кокетства, ни подобострастия. Лишь чистая, беззащитная правда.       Он, немного опешив, затушил папиросу о подоконник и медленно, почти нерешительно, достал из кармана ту самую сафьяновую коробку.       — Я привёз это для другого вечера. Для другой версии сегодняшнего дня. Но сейчас, кажется, именно тот момент.       Он открыл крышку. Бриллианты, лежавшие на бархате, поймали отсвет лампы и вспыхнули ледяным огнём. Это был не просто драгоценный камень. Это было произведение искусства — тонкое, смелое, идеально сочетающееся с ней.       Аделин замерла, глядя на браслет, потом на него. В её глазах читалось не жадное восхищение, а глубокая растерянность.       — Я не могу принять это. Это слишком... Я ничего не могу дать вам взамен.       — Вы уже дали, Лина Грейс — он вынул браслет и его пальцы, тёплые и уверенные, обхватили её запястье. Замок щёлкнул. Холодные камни легли на её кожу, образуя невероятный контраст с простым платьем и запахом краски и табака. — Вы позволили мне увидеть это. И... это, — он кивнул в сторону закопчённого подоконника с папиросами. — Вы позволили мне увидеть вас. Это дороже любого бриллианта.       Она смотрела на браслет, сверкающий на её запястье, на свою руку, которая только что была в крови, а теперь сияла, как нечто не от мира сего. Чувствовала вес подарка. Не физический, а символический. Это был не знак собственности. Это был ключ. Признание. Молчаливый договор.       Аделин подняла на него глаза, и в них не было ни сомнения, ни страха. Лишь ясное, кристальное понимание того, какая единственная благодарность в её силах может быть адекватна этому моменту, этому жесту, этой ночи.       Она сделала шаг вперёд. Её пальцы коснулись его щеки, провели по линии скулы — жест бесконечно нежный и уверенный одновременно. Она притянула его лицо к своему и поцеловала.       Это был не стремительный, страстный порыв испуганной девушки. Это был медленный, глубокий, осознанный поцелуй женщины, которая точно знала, что делает. Поцелуй, в котором смешались вся её благодарность, всё облегчение, вся боль прошедшей ночи и зарождающаяся, ещё не названная по имени, но уже непреложная истина её чувств. Это была не просьба. Это было дарование. Её единственная настоящая драгоценность — её правда, её душа, переданная ему через прикосновение губ.       Он ответил ей с той же мерой серьёзности, приняв этот дар без тени улыбки или превосходства. Они стояли посреди её мастерской, среди красок и холстов, под огромным тёмным окном, и браслет на её руке блестел в полумраке, как молчаливый свидетель начала чего-то страшного, и одновременно — прекрасного.