Глава 23. В логове зверя

      Аделин проснулась не от звука, а от чувства. От давящей, неестественной тишины, нарушаемой лишь мерным, глухим стуком её собственного сердца. Первые лучи сентябрьского солнца, бледные и косые, пробивались сквозь щели ставень, выхватывая из полумрака знакомые очертания комнаты.       И — незнакомый силуэт в кресле у её кровати.       Она вздрогнула, инстинктивно привстала на локте, и память обрушилась на неё водопадом образов: кровь, крик, молитва на холодном полу, дым в мастерской и холод бриллиантов на её коже...       Георг спал. Он сидел, откинув голову на высокую спинку кресла, его обычно безупречно отутюженный сюртук был смят, галстук ослаблен. На его лице, смягчённом сном, не было и тени привычной надменной маски или властной решимости. Он выглядел усталым, почти беззащитным, и будто на год моложе. Его дыхание было ровным и тихим.       Сердце Аделин сжалось от приступа такой острой нежности, что стало трудно дышать. Он остался. Он не уехал в свой дворец, не оставил её одну с её страхами. Он, наследник престола, просидел всю ночь в кресле в её скромной комнате, как простой страж.       Она бесшумно поднялась, взяла с кровати лёгкое шерстяное одеяло и, затаив дыхание, накрыла его. Он не шевельнулся, лишь губы его чуть дрогнули. Она на мгновение задержалась, боясь потревожить, боясь уйти, желая запомнить этот редкий, украденный миг его покоя. Затем развернулась и на цыпочках вышла из комнаты.       Внизу, в столовой, царила похожая, гнетущая тишина. За столом, подёрнутым утренней дымкой, сидели трое. Чарльз, с неестественно прямой спиной, сжимал чашку с кофе, словно это был якорь, удерживающий его в реальности. Натали напротив него была бледна, но собрана, её пальцы нервно перебирали складки утреннего капора.       И — Эдди. Он сидел на месте Александра. Его обычно насмешливое лицо было серым от усталости, глаза покраснели и смотрели в одну точку перед собой. Он не спал ни минуты.       Следов вчерашней трагедии не было. Кто-то — вероятно, мистер Ходжес или верная миссис Браун — сделали невозможное: полы были вымыты, ковёр в коридоре почищен, в воздухе пахло только кофе и свежим хлебом. Это притворство нормальности было почти страшнее, чем открытый хаос.       Аделин замерла в дверях. Трое подняли на неё глаза. Взгляд Эдди был вопрошающим, полным немого беспокойства. Взгляд Натали — устало-озадаченным.       — Лина, дитя моё, — голос Натали звучал хрипло. — Ты в порядке? Мы слышали ночью какой-то шум... суету... Эдди сказал, что у Саши был приступ... несварения от той ветчины, и вы вызвали врача? Всё уже прошло?       Аделин встретилась взглядом с Эдди. Он едва заметно мотнул головой: «Мы ничего не сказали». Ложь была готова, припасена на крайний случай, чтобы оградить хрупких родителей от ужаса, который мог добить их окончательно.       — Да, мамá, — голос Аделин прозвучал тихо, но ровно. Она вошла в комнату, коснулась рукой плеча отца в знаке приветствия. Он вздрогнул и уставился на неё, словно не сразу узнав. — Всё в порядке. Врач дал ему успокоительное. Он сейчас крепко спит. Лучше его не беспокоить.       Натали вздохнула с облегчением, которого не чувствовала.       — Слава Богу. А... этот шум? Стук? Будто что-то упало...       — Я... неловко открыла окно, оно со стуком ударилось о раму, — нашлась Аделин, наливая себе кофе из дымящегося графина. Рука её не дрогнула. — Я испугалась, позвала Эдди. Всё пустяки.       Чарльз ничего не сказал. Он просто смотрел в свою чашку, и было ясно, что он не здесь, что он борется с демонами, для которых любое волнение — лишь повод наброситься с новой силой.       Аделин отхлебнула кофе. Горечь взбодрила её. Она посмотрела на Эдди, на его измождённое лицо.       — Как он? — тихо спросила она, имея в виду не версию для родителей, а правду.       — Температура есть, — так же тихо ответил Эдди. — Бредит. Но дышит. Доктор должен быть к девяти.       Они понимали друг друга без слов. Надо было держать оборону. Ждать. Не позволить дому окончательно рухнуть.       Аделин допила свою чашку, затем молча налила ещё одну — в простую фарфоровую чашку, не в тонкий бокал. Она взяла ещё одну, такую же.       — Я посижу с ним, — сказала она, поднимаясь. — Сменю тебя. И... наш гость тоже не спал всю ночь. Отнесу ему кофе.       Натали кивнула, слишком уставшая, чтобы удивляться или задавать вопросы о «госте». Эдди лишь с облегчением закрыл глаза на секунду.       Аделин вышла из столовой, неся две чашки с тёмной, обжигающей жидкостью — символ обыденности и тревоги, единственное, что она могла предложить в этом странном, хрупком утре после кошмара. Она шла наверх — к брату, за жизнь которого ещё предстояло бороться, и к принцу, который неожиданно стал частью этой борьбы и этой семьи в её самый тёмный час.

***

      Аделин постояла несколько мгновений у двери в комнату для курения, собираясь с духом. За дверью было тихо. Слишком тихо. Она толкнула дверь, стараясь не шуметь.       Александр лежал в тех же позе, но теперь его сон не казался таким зловещим. Лицо его всё ещё было бледным, как бумага, но исчез тот синеватый оттенок, что сводил с ума прошлой ночью. Его дыхание, хоть и тяжёлое, было ровным. На лбу выступила испарина — тот самый жар, о котором говорил Эдди.       Она присела на краешек стула рядом и, осторожно, чтобы не разбудить, коснулась его волос, прилипших ко лбу. Она смочила уголок полотенца в тазу с водой и аккуратно протёрла его лицо, шею. Он глухо простонал, но не проснулся.       — Всё хорошо, Сашенька, — непривычно ласково прошептала она. — Всё позади. Ты дома. В безопасности.       Он что-то пробормотал в бреду — обрывки фраз, цифры, долги, имена кредиторов. Его пальцы судорожно сжали край одеяла. Сердце Аделины сжалось. Даже в беспамятстве он нёс на себе этот груз.       Она взяла его горячую, сухую руку в свои и просто сидела так, не двигаясь, слушая его хриплое дыхание. В этой тишине, в этой простой сестринской обязанности был странный, горький покой. Она защищала его сейчас, как он всегда пытался защищать их всех.       Через некоторое время дверь скрипнула. На пороге стоял Эдди. Он выглядел ещё более измождённым.       — Как он?       — Горит, бредит, но дышит, — так же тихо ответила Аделин.       Эдди кивнул, перевёл взгляд на брата, и его лицо исказилось от беспомощной жалости.       — Что будем делать, сестрица? — прошептал он. — Мы не можем скрывать это вечно. Когда он очнётся... Родители...       Аделин глубоко вздохнула. Стратег в ней, закалённый вчерашним ужасом, уже всё обдумал.       — Мы скажем им. Но только когда он будет в состоянии говорить и подтвердить нашу историю. Сейчас они не вынесут. Мама сляжет, отец... — она не договорила. — Сначала врач. Потом обратимся в Скотланд Ярд.       Эдди скептически хмыкнул:       — И что мы им скажем? Что знатный сэр стрелял в Александра из-за того, что мы отвергли его «дружбу»? Это же скандал. Нас просто высмеют, а Кроули выкрутится.       — Нет, — голос Аделин прозвучал твёрдо. Она посмотрела на спящего брата. — Не нас. Это сделает Его Высочество. Он уже всё устроил. Его люди будут вести дело. Без огласки. Для Кроули это будет не скандал, а приговор.       В её словах не было торжества. Была лишь холодная уверенность в силе человека, который сейчас спал в её кресле наверху. Эдди выдохнул, впервые за много часов в его позе появилось намёк на расслабление. Они были под защитой. Невероятной, немыслимой, но реальной.       — Иди, поспи хоть час, — мягко приказала Аделина. — Я тут посижу. Доктор скоро будет.       Эдди не стал спорить. Он кивнул и вышел, пошатываясь от усталости.       Аделин провела у постели брата ещё с полчаса, пока не услышала внизу голоса — прибыл доктор. Она вышла ему навстречу, коротко объяснила ситуацию и, оставив его у постели Александра, снова поднялась наверх. В руках у неё были две уже остывшие чашки кофе.       Георг не шелохнулся. Одеяло сползло у него с плеча. Свет утра стал ярче, и теперь она могла разглядеть каждую черту его лица — усталые синяки под глазами, твёрдую линию сжатых губ, тёмные ресницы, тенью касающиеся щёк. Он выглядел одновременно могущественным и беззащитным. Таким его никто не видел. Вернее он, вероятно, никому не позволял себя таким видеть.       Она поставила чашку с кофе на столик рядом с ним. Не хотела его будить. Вместо этого, взяв с прикроватного столика свой альбом для набросков и уголь, Аделин присела на ковёр напротив кресла, поджав ноги, и принялась рисовать.       Её рука двигалась быстро, почти сама собой, ловя не идеализированный образ принца, а этого реального, уставшего человека. Резкую линию брови, складку у рта, говорящую о привычке сдерживать эмоции, расслабленную шею, открытый воротник рубашки. Она рисовала его сон, его мир, который он позволил ей увидеть. Это был не портрет. Это был акт благодарности, понимания, нежности.       Она была так поглощена работой, что не заметила, как его дыхание изменилось. Как веки его дрогнули, а затем медленно поднялись. Тёмные глаза, затуманенные сном, несколько секунд смотрели в пустоту, а затем нашли её. Он не шевелился, наблюдая, как она, сжав уголь в пальцах, с лёгким нахмуренным от концентрации лбом, переносит его на бумагу.       — Вы всегда работаете без разрешения натуры? — его голос прозвучал тихо, хрипло от сна.       Аделин вздрогнула и подняла на него глаза. Уголь чуть не выпал у неё из рук.       — Я... простите. Не удержалась. Вы были так прекрасны.       Он медленно выпрямился в кресле, с наслаждением потянулся, словно кошка, чувствуя, как хрустят уставшие мышцы. Его взгляд упал на чашку с кофе.       — Это для меня?       — Оно уже остыло, — с сожалением сказала она.       — Не имеет значения, — он взял чашку и отхлебнул, не глядя. Его взгляд скользнул по рисунку в её альбоме. Он замер. — Это я?       В его голосе не было неодобрения. Было лишь глубочайшее изумление.       — Не совсем, — улыбнулась Аделин. — Это то, что я вижу.       — Выгляжу умиротворённым.       — И настоящим.       Он снова посмотрел на рисунок, затем на неё. Протянул руку.       — Дайте.       Она молча передала ему альбом. Он долго рассматривал набросок, его лицо было серьёзным и непроницаемым. Затем он медленно поднял на неё глаза.       — Меня таким еще никто не запечатлевал.       — Я могу порвать, если хотите, — тут же предложила она, испугавшись, что переступила какую-то невидимую черту.       — Нет, — ответил он быстро, почти резко, и закрыл альбом, прижимая его к себе. — Это бесценно. Спасибо.       Между ними повисла тишина, насыщенная невысказанностью. Он допил остывший кофе, как самое изысканное вино.       — Как Александр?       — Был жар, но доктор уже подле него.       — Кроули нашли, пока вы спали. Он под стражей в одном из моих поместий. Без лишнего шума. — сказал он деловито, как бы сообщая о погоде.       Аделин просто кивнула. Слова благодарности казались сейчас слишком мелкими, слишком несоразмерными тому, что он для них сделал.       Он встал, поправил смятый сюртук. Он снова становился Принцем. Но что-то между ними изменилось навсегда. Искренность ночи и утра построила между ними хрупкий, но прочный мост.       — Мне нужно ехать, — сказал он, и в его голосе прозвучало лёгкое, едва уловимое нежелание. — Дела, которые не ждут. Но вы будете в безопасности.       — Я знаю, — тихо ответила Аделин. Она тоже поднялась. — Спасибо. За всё.       Он ничего не сказал. Просто взял её руку, поднёс к губам и задержал на мгновение дольше, чем того требовал этикет. Его поцелуй на её коже был тёплым и живым. Затем он кивнул, чуть улыбнувшись, развернулся и вышел, унося с собой альбом с её рисунком.       Аделин осталась стоять посреди комнаты, слушая, как его шаги затихают на лестнице. На запястье у неё холодом отзывался бриллиантовый браслет. На душе было пусто, но с тем — невероятно спокойно. Буря миновала. И она знала, что он будет возвращаться. Снова и снова.

***

      Его привезли в карете с занавешенными окнами. Когда с головы сняли мешок, сэр Эдгар Кроули оказался в небольшой, аскетично обставленной комнате без окон. Стены были обиты тёмным сукном, поглощающим звук. Горела лишь одна лампа, бросившая свет на массивный дубовый стол и два стула по разные стороны. Воздух был спёртым и пахло оружием, кожей и холодным камнем. Это было одно из секретных помещений Георга — место, где решались дела, о которых не должны были знать ни при дворе, ни в парламенте.       Кроули, помятый, в том же испачканном сюртуке, попытался выпрямиться, сохранить остатки достоинства. Его глаза, дикие и налитые кровью, метались по комнате, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, лазейку, возможность для торга.       — Это возмутительное беззаконие! — просипел он, обращаясь к тени в углу, откуда за ним наблюдали двое стражников. — Вы ответите за это! Меня будут искать! Мои друзья...       Дверь открылась беззвучно. В проёме возник Георг. Он был одет в тёмный, простой костюм, без каких-либо знаков отличия. Его лицо было не маской светской скуки или холодного гнева. Оно было подобно отполированному лезвию — остромy, безжизненному и смертельно опасному. Он медленно прошёл к столу и сел напротив Кроули, положив на стол ладони. На его лице не было ни единой эмоции.       — Ваши друзья, сэр Эдгар, — произнёс он тихим, ровным голосом, который звенел в тишине комнаты громче любого крика, — уже получили письма от моих секретарей. В них содержатся выдержки из отчётов о ваших махинациях с долгами покойного Генри Элдериджа. О попытках шантажа. О сомнительных сделках с землями в колониях через подставные компании. Ни один из ваших «друзей» не ответит на ваш зов. Вы для них больше не существуете.       Кроули замер. Его бархатный баритон сдавил внезапно пересохшее горло.       — Это... клевета! Наглая ложь! Я требую адвоката! Я...       — Вы не в том положении, чтобы что-то требовать, — перебил его Георг. Его глаза, тёмные и бездонные, впились в Кроули, словно буравчики. — Вы здесь для того, чтобы слушать. И ответить на единственный вопрос, который меня интересует. Зачем вы выстрелили в Александра Элдериджа?       — Это был несчастный случай! — закричал Кроули, и в его голосе зазвенела истерика. — Я... я не целился! Он сам набросился на меня! Я защищался! Эта... эта сумасшедшая девчонка всё выдумала!       Георг медленно наклонил голову, как учёный, изучающий редкий, но неприятный экземпляр насекомого.       — Вы лжёте. И делаете это весьма плохо. Камердинер Элдериджей, мистер Ходжес, уже дал показания о ваших... визитах к горничной. Следы пороха на ваших руках совпадают с тем пистолетом, что был найден на месте. Ваше бегство и последующее захватывание в порту, когда вы пытались сесть на корабль в Кале, говорит не в вашу пользу. Так что давайте опустим это жалкое фарсовое представление. Говорите правду. Мне интересно, что двигало вами. Какая такая жалкая, ничтожная причина заставила вас пойти на убийство?       Ярость, страх и крушение всех надежд смешались на лице Кроули. Маска благородного джентльмена окончательно спала, обнажив нечто мелкое, злобное и уродливое.       — Они! — выкрикнул он, с силой ударив кулаком по столу. — Они во всём виноваты! Ничтожные, бедные, гордые ублюдки! Я предлагал им дружбу! Подавал руку помощи! А они... они меня отшвырнули! Как какую-то грязь! Из-за какой-то служанки! Я делал им одолжение!       Георг слушал, не шелохнувшись. Его неподвижность была страшнее любой ярости.       — Одолжение? — переспросил он с лёгкой, ледяной насмешкой. — Вы называете попытку развратить юную девушку в доме ваших так называемых друзей «одолжением»?       — Она была никем! Просто глупой деревенской дурёхой! — завопил Кроули, его лицо исказилось в гротескной гримасе. — А они... они возомнили себя лучше меня! Эти отпрыски Элдериджей, которые считали себя умнее всех! Они унизили меня! Посмели указать мне на дверь! Мне! Я мог их раздавить, как букашек! И я сделал бы это! Я бы уничтожил их! Я...       Он замолчал, тяжело дыша, слюна брызгала с его губ. Он понял, что сказал слишком много.       Георг медленно поднялся. Он и так был высоким, но в тот момент он вовсе казался исполином, нависающим над жалким, сломанным человеком по ту сторону стола.       — Вы ничего не уничтожите, сэр Эдгар, — произнёс он с абсолютной, неоспоримой окончательностью. — Вы — конченый человек. Никакого суда не будет. Никакой огласки. Для света вы внезапно решите удалиться от дел по состоянию здоровья и уедете в своё поместье в Шотландии. Где и проведёте остаток своих дней под неусыпным присмотром моих людей. Без права переписки. Без визитов. Вы станете призраком. Вам будет предоставлен кров, еда и возможность размышлять о том, какую именно «грязь» вы представляете из себя на самом деле.       Кроули смотрел на него с открытым ртом, не веря своим ушам. Это было хуже тюрьмы. Хуже виселицы. Это было забвение. Стирание из мира, который он так любил и которым так жаждал владеть.       — Нет... — простонал он. — Вы не можете... Ваше Высочество, умоляю... я всё компенсирую! Деньги... имения...       — Вы уже всё компенсировали, — холодно парировал Георг. — Своим ничтожеством, которое вы так тщательно скрывали под маской добропорядочности. Вы недостойны даже гнева семьи Элдеридж. Вы просто... исчезнете.       Он кивнул стражникам. Те молча шагнули вперёд и взяли Кроули под руки. Тот не сопротивлялся. Вся ярость, всё безумие вышли из него, оставив лишь пустую, дрожащую оболочку. Его отвели вон, и дверь закрылась беззвучно.       Георг остался один в тихой комнате. Он подошёл к стене и несколько секунд просто стоял, опираясь на неё ладонями, глубоко дыша. Перед ним стояло отражение того самого семилетнего мальчика, которого учили быть безупречным. Но сегодня он не был безупречным. Он был безжалостным. И это было единственно верным решением.       Он выпрямился, поправил манжеты. Дело было сделано. Справедливость восторжествовала. Тихая, безжалостная, королевская справедливость. Он вышел из комнаты, чтобы отправить короткое, обнадёживающее сообщение на Брук-стрит. Всё кончено.