Глава 25. Дом

      В доме на Брук-стрит воцарился новый, странный режим — режим томительного ожидания и приглушённых звуков. Воздух был густ от запахов лекарственных настоек, воска и тихой, всепоглощающей тревоги. Казалось, сама жизнь затаилась в этих стенах, замерла в ожидании неизбежного.       Именно в эту гнетущую атмосферу и вошёл Георг. Его появление не было торжественным — он приехал без свиты, в тёмном, строгом сюртуке, его лицо было отмечено печатью бессонной ночи и собственных тяжёлых мыслей. Мистер Ходжес, чьё лицо стало ещё более непроницаемым, молча принял его плащ и проводил в гостиную.       Семья собралась там, как после осады. Натали, не менявшая вахту у постели мужа, сидела в кресле, укутавшись в шаль, и смотрела в пустоту. Александр, всё ещё слабый, пытался разбирать бумаги на маленьком столике, но его взгляд был рассеян. Эдди бесцельно перелистывал ноты у рояля. Лицо Лиззи было заплакано и испуганно.       Их взгляды поднялись на вошедшего принца. Не было ни удивления, ни подобострастия. Была лишь усталая констатация факта: он здесь. В их глазах читалось сложное чувство — признательность за помощь в беде с Александром и смутная, невысказанная догадка о его интересе к Аделин, на которую у них не было ни сил, ни желания реагировать. В мире, где их отец лежал парализованный, условности светской морали казались смехотворными.       — Ваше Высочество, — тихо произнесла Натали, делая движение, чтобы встать.       — Пожалуйста, леди Элдеридж, не беспокойтесь, — его голос прозвучал непривычно мягко. Он остановился посреди комнаты, не зная, куда себя деть.       — Я... я только что узнал. Прошу прощения за вторжение. Как... как его состояние?       — Без перемен, — глухо ответил Александр, откладывая бумаги. — Доктор говорит, что нужно время. Но... — он не договорил, и его взгляд снова ускользнул в сторону.       Георг кивнул, его взгляд скользнул по лицам, останавливаясь на Аделин, которая стояла у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Она не обернулась, но её спина, прямая и напряжённая, выдавала её осознание его присутствия.       — Если есть что-то, что я могу сделать... — начал он, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно.       — Вы уже сделали достаточно, — сказала Натали, и в её голосе прозвучала искренняя, хотя и отстранённая благодарность. — Ваш врач... мы вам очень признательны.       Воцарилась неловкая пауза. Не было тем для светской беседы. Как и не было сил её поддерживать.       И тогда Георг совершил неожиданный поступок. Вместо того чтобы, выразив соболезнования, удалиться, он подошёл к пустующему креслу у камина.       — Вы не против, если я останусь? — спросил он тихо, обращаясь к Натали. — Ненадолго. Иногда... иногда присутствие другого человека помогает отогнать тёмные мысли.       Это была не любезность. В его голосе звучала собственная, глубокая усталость и потребность быть не принцем, а просто человеком в доме, где его, пусть и молча, понимали.       Натали с немым удивлением посмотрела на него, затем кивнула.       — Конечно. Прошу вас.       Он сел. Никто не знал, что говорить. Эдди тихо, словно для себя, начал наигрывать грустную, меланхоличную мелодию. Александр снова уткнулся в бумаги. Натали закрыла глаза, откинувшись на спинку кресла.       Георг не пытался нарушить тишину. Он просто сидел, глядя на огонь в камине, его присутствие было не тяжёлым, а скорее... солидарным. Он разделял с ними их бдение. Он стал тихой, молчаливой частью их горя в этот вечер, и в этой странной, трагической обстановке это казалось единственно правильным.       Его взгляд снова и снова возвращался к Аделин у окна. Она всё так же не двигалась, но он видел, как напряжение в её плечах постепенно сменялось тихой, безнадёжной усталостью. Он пришёл не только поддержать их. Он пришёл к ней. И все в этой комнате, от Натали до Эдди, понимали это на каком-то глубинном, интуитивном уровне. И в их собственном горе им было не до осуждения или восторгов. Они просто приняли это как данность. Ещё одну данность в мире, который рушился на их глазах.

***

      Тишина в гостиной стала слишком громкой, слишком насыщенной всем несказанным. Георг поднялся с кресла и молча вышел в коридор, бросив на Аделин безмолвный, вопрошающий взгляд. Та, словно натянутая струна, после паузы последовала за ним.       Он ждал её в полумраке у подножия лестницы, ведущей наверх. Свет из гостиной падал на его профиль, делая его резким и уязвимым одновременно.       — Я не должен был приходить, — тихо начал он, не глядя на неё. — Я приношу в ваш дом только беды.       — Вы привели врача для Александра, — так же тихо возразила Аделин. — И ваше присутствие сейчас... это не беда.       Он обернулся, и в его глазах бушевала буря, которую он тщательно скрывал в гостиной.       — Ты не понимаешь. Всё, к чему я прикасаюсь, становится мишенью. Сегодня — Кроули. Завтра... — он сжал кулаки. — Мои родители вызвали меня. Королева была предельно... откровенна.       Он сделал шаг к ней, понизив голос до опасного, почти безумного шёпота.       — Она пригрозила выслать вашу семью из страны или найти способ аннулировать титул твоего отца, если я не «образумлюсь». Они видят в тебе, в вашей семье, угрозу. И они уничтожат вас, чтобы обезопасить династию от любого намёка на скандал.       Слова повисли в холодном воздухе коридора, чудовищные и неопровержимые. Аделин не отпрянула. Она просто закрыла глаза, как будто получила ожидаемый удар. Этот приговор был лишь подтверждением того, о чём её сердце уже догадывалось.       — Я не позволю этому случиться, — голос Георга дрогнул, выдав беспомощную ярость. — Я найду способ... Я...       — Как? — она открыла глаза и посмотрела на него с бесконечной печалью. — Отречёшься от престола? И тогда первое, что сделает твоя мать, обвинив во всём нас, исполнит свою угрозу? Или ты начнёшь войну с собственной семьёй, и мы будем раздавлены на её передовой?       Он молчал. Они оба знали ответ. Он был заложником своей крови, своей короны, своего долга. Его любовь была смертным приговором для неё.       Внезапно его плечи ссутулились. Вся надменность, вся власть испарились, оставив перед ней измученного, загнанного в угол человека.       — Что же нам делать? — прошептал он, и в этом вопросе была вся его боль и отчаяние.       Этот шёпот разбил лёд вокруг её сердца. Она увидела не принца, а Георга. Того самого, который рисовал её по ночам в своем кабинете, который смеялся с ней в оранжерее. Который был так же несвободен, как и она.       — Ждать, — выдохнула она. — И... помнить.       Она взяла его руку и повела по тёмной лестнице в свою мастерскую. Войдя, она зажгла лампу. На мольберте стояла новая картина. Не бунтующий «Цыганский танец» и не идеализированный пейзаж. Это был портрет.       На нём был он. Не принц, а человек. Сидящий в кресле в её комнате, спящий, с разметавшимися волосами и размытыми от усталости чертами. Он был написан мягкими, размашистыми мазками, в тёплых, золотистых тонах, словно её память о том утре стирала все жёсткие линии и оставляла лишь суть — его мир, его покой, его уязвимость.       — Я написала это... после того утра, — тихо сказала она. — Я хотела сохранить тебя. Не того, кем ты должен быть. А того, кем ты был здесь. Для меня.       Он подошёл к картине и замер, поражённый. Он смотрел на своё отражение, увиденное её глазами — нежное, беззащитное, настоящее.       — Лина... — его голос сорвался.       — Возьми её, — она повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. — Пусть он будет с тобой. Тот, настоящий.       Затем она отвела взгляд, словно собираясь с мыслями.       — Ко мне приходил мистер Пендлтон. Он... сделал мне предложение. Очень почтительное и искреннее.       Георг резко выпрямился, лицо его потемнело.       — Что?       — Я отказала, — быстро сказала она, встречая его взгляд. — Я сказала ему, что моё сердце и моя жизнь принадлежат другому. Даже если этому другому... оно не может принадлежать открыто.       Она сказала это не как упрёк, а как констатацию факта. Как клятву.       В её словах было и утешение, и прощание. Она дарила ему себя в этой картине и в этом отказе от другого, счастливого будущего. Она показывала ему, что понимает всё. И что принимает его жертву, готовя свою собственную.       Он не знал, что сказать. Благодарность, ярость, любовь и отчаяние смешались в нём в один сплошной, невыносимый ком. Он мог только смотреть на неё — на эту хрупкую, невероятно сильную девушку, которая в его мире была обречена на гибель, но отказывалась умирать, предпочитая превращать свою боль в искусство и свою любовь в тихую, безнадёжную верность.       Он потянулся к ней, чтобы обнять, но она сделала шаг назад, к двери.       — Вам пора.       Он кивнул, сглотнув ком в горле, и взял картину с мольберта, держа её как самую драгоценную, самую хрупкую вещь на свете.       Они спустились вниз в гнетущем молчании, неся с собой тяжесть всего несказанного и невозможного. Их прощание в прихожей было молчаливым — лишь взгляд, полный боли, благодарности и обещания, которое они не могли дать друг другу словами.       Он ушёл, унося с собой её подарок — портрет своего настоящего «я», которое могло существовать только в четырёх стенах её мастерской. А она осталась стоять в темноте, понимая, что её судьба окончательно решена.       Она не может быть с ним.

***

      Два дня спустя в доме на Брук-стрит воцарилась зловещая тишина, нарушаемая лишь монотонным тиканьем часов в гостиной и тяжёлым, клокочущим дыханием, доносящимся из спальни Чарльза. Воздух был густым и спёртым, пропитанным запахом лекарств, мокрой кожи и приближающегося конца.       Вся семья собралась в его комнате, как будто инстинктивно чувствуя, что время истекает. Натали, не отходившая от постели, сидела, держа его холодную, безжизненную руку в своих. Её лицо было белым и застывшим, словно высеченным из мрамора. Александр стоял у изголовья, бледный, с плотно сжатыми губами, каждое движение отзывалось болью в его собственной не зажившей ране, но он не двигался с места. Аделин, Мари и Эдди сидели на низких табуретах, держа друг друга за руки. Лиззи, испуганная, жалась к Аделине и тихо плакала, уткнувшись лицом в колени.       Даже Фредди, обычно неугомонный, чувствовал неладное. Он лежал у кровати, положил свою умную морду на лапы и временами тихо поскуливал, глядя на хозяина преданными, полными тоски глазами.       В дверях, сохраняя почтительную дистанцию, но являя собой неотъемлемую часть этой семейной трагедии, стояли мистер Ходжес и миссис Браун. Дворецкий был прям и непоколебим, как всегда, но его обычно бесстрастное лицо было отмечено глубокой скорбью. Миссис Браун, утирая фартуком навернувшиеся слёзы, беззвучно шептала молитву.       Чарльз дышал всё тяжелее. Его сознание, долгое время пребывавшее в тумане, внезапно прояснилось. Его глаза открылись, но видели они не потолок комнаты, а что-то далёкое, давно утерянное.       — Берёза... — прошептал он вдруг, и его голос, тихий и хриплый, прозвучал с пугающей ясностью. — За окном... шумит... Наташенька, слышишь?       Натали вздрогнула. Так он звал её в самые счастливые годы, в Выборге.       — Слышу, милый, — выдохнула она, сжимая его руку.       — И пруд... — его глаза блуждали по потолку, словно видя отражение солнца в воде. — Саша... такой мальчишка... удит рыбу... боится упасть... — на его губах появилась слабая, детская улыбка.       Александр сглотнул, его горло сжалось. Он посмотрел на отца, и в его глазах стояла невыносимая боль.       Вдруг лицо Чарльза исказилось гримасой ужаса и вины.       — Генри... Прости, брат... — он замотал головой, пытаясь от чего-то увернуться. — Не знал... не ведал... в ловушку... всех в ловушку... Дети... мои дети...       Его дыхание стало прерывистым, хриплым. Он пытался что-то сказать, найти их взгляды.       — Простите... простите... — это было уже не бред, а последнее, самое искреннее прошение уходящей души. — Так... хотел... как лучше...       Слёзы текли по его вискам, смешиваясь с потом. Он смотрел в пустоту, но видел их всех — свои самые большие ошибки, свою непосильную любовь, своё разбитое сердце.       Натали наклонилась и тихо, чтобы не спугнуть его последние мгновения, прошептала ему на ухо:       — Всё хорошо, Чарльз. Мы дома. Мы все с тобой. Мы любим тебя.       Он услышал. Его тело вдруг обмякло. Мука на лице сменилась лёгким, почти невесомым удивлением. Его взгляд, уже теряющий фокус, медленно скользнул по лицам детей — Александра, Эдварда, Аделины, Марии, Елизаветы, — задерживаясь на каждом на мгновение, словно благословляя и прощаясь.       Он сделал последний, короткий, облегчённый выдох.       И больше не вдохнул.       Тишина, наступившая в комнате, была оглушительной. Даже его тяжёлое дыхание прекратилось. Фредди тихо взвыл, поднял голову и ткнулся носом в его неподвижную ногу.       Никто не двигался. Они смотрели на него, не веря, что это всё.       Первой рухнула Лиззи. Её тихие всхлипы перешли в громкое, безутешное рыдание. Натали замерла, всё ещё сжимая его руку. Затем из её груди вырвался не крик, а тихий, безутешный стон, полный такой первобытной боли, что Эдди, не выдержав, вскочил и отвернулся к стене. Мари, захлебываясь в слезах, медленно сползла на пол, трясущимися руками прикрывая заплаканное лицо, но боясь закрыть глаза полностью даже на секунду.       Аделина бросилась к кровати и упала рядом с матерью, её собственные слёзы текли по щекам и падали на одеяло. Она подняла голову и посмотрела на лицо отца. На нём застыло выражение не боли, а лёгкого удивления и бесконечной усталости. В последние мгновения он был не здесь, не в этом мрачном лондонском особняке. Он был дома.       Александр сделал шаг вперёд, его лицо было мокрым от слёз. Он молча опустился на колени рядом с матерью и сестрой, замкнув их своим присутствием. Они сидели так все вместе — вдова и дети — вокруг того, кто всего несколько минут назад был мужем и отцом. Их мир, и без того шаткий, окончательно рухнул, погребя под обломками последние остатки иллюзий.       Мистер Ходжес, стоявший в дверях, медленно, торжественно склонил голову, а миссис Браун, не сдерживаясь больше, разрыдалась, прикрыв рот фартуком.       В комнате не было места высоким словам или громким причитаниям. Была только тихая, всепоглощающая трагедия обыкновенной смерти. Смерти человека, который слишком любил и слишком ошибался, человека, который так и не нашёл своего места в этом мире, но до самого конца бредил о доме, которого у него больше не было.