Глава 24. Непосильная ноша

      Столовая, обычно такая уютная по утрам, сегодня казалась слишком яркой и просторной. Солнечные лучи безжалостно освещали малейшую пылинку на столе и следы слёз на щеках Натали. Она и Чарльз сидели, не притрагиваясь к завтраку. Воздух был густ от невысказанных вопросов. Александр всё ещё не выходил, и его отсутствие висело над ними тяжёлой завесой.       Дверь скрипнула. На пороге стояли Аделин и Эдди. Они были бледны, но собраны. Натали инстинктивно потянулась к руке мужа.       — Мамá, папá, — голос Аделины прозвучал тихо, но чётко. — С Сашей всё... всё будет хорошо.       Чарльз поднял на неё мутный, полный страха взгляд.       — Что... что случилось? Врач был... Эдди сказал что-то про несварение... но тут какая-то суета, Ходжес ходит с каменным лицом, хуже обычного...       Аделин не смогла бы говорить. Она лишь сжала руку Эдди, давая ему знак. Он сделал шаг вперёд. Его обычно насмешливый тон сменился непривычной, суровой серьёзностью.       — Не было никакого несварения, — начал он, глядя куда-то в пространство между родителями, не в силах вынести их взглядов. — Мы... мы солгали вам, чтобы не пугать. Вчера вечером... на Александра было совершено нападение.       Натали ахнула, прижав платок к губам. Чарльз побледнел так, что его веснушки проступили тёмными пятнами.       — Нападение? Боже правый... Грабители? Что у него отняли?       — Не грабители, — Эдди сглотнул. — Это был... это был сэр Кроули.       В комнате повисла гробовая тишина. Чарльз смотрел на него с абсолютным, животным непониманием.       — Эдгар?.. Но... он наш друг... он помогал... это какая-то ошибка...       — Нет ошибки, папá, — тихо вступила Аделин. — Он... он не тот, за кого себя выдавал. У него были свои причины. Он выстрелил в Сашу из пистолета.       Слова повисли в воздухе, чудовищные и нереальные. Чарльз закашлялся, его тело затряслись. Он смотрел на детей, ища в их глазах намёк на розыгрыш, но находил лишь леденящую душу правду.       — Выстрелил... — прошептала Натали, и её голос был беззвучным. Слёзы беззвучно потекли по её лицу. — Где... где он сейчас? Как Саша?       — Пуля прошла навылет. Он потерял много крови, был в бреду, — продолжил Эдди, стараясь говорить как врач — сухо и по делу, чтобы не сломаться. — Но мы вовремя вызвали помощь. Очень хорошего врача. Сейчас кризис миновал. Он спит. Всё зависит от его сил и от того, не поднимется ли жар.       — Почему? — выдохнул Чарльз, и в его глазах читалось такое смятение, что сердце Аделин сжалось. — За что?..       — Это долгая история, папá, — мягко сказала Аделин, подходя к нему и кладя руку на его плечо. Он вздрогнул от прикосновения. — Кроули... он хотел не помочь нам, а использовать. Александр стал ему мешать. И... я тоже.       Она не стала вдаваться в ужасающие подробности с Дашей. Остального было уже достаточно.       В этот момент в дверях показалась фигура. Опираясь на косяк, бледный, как призрак, стоял Александр. Он был в ночной рубашке, наброшенном на плечи халате, и одной рукой прижимал к груди толстую повязку.       — Саша! — вскрикнула Натали, вскакивая.       — Всё в порядке, матушка, — его голос был слабым, но твёрдым. Он медленно перевёл взгляд с Эдди и Аделин на родителей. — Они говорят правду. Всё... всё кончено. Кроули больше не представляет угрозы.       Он сделал шаг вперёд, и Эдди мгновенно оказался рядом, чтобы поддержать его под локоть. Чарльз поднялся из-за стола, шатаясь. Он подошёл к сыну и смотрел на него, на повязку, за которой скрывалась рана, на его осунувшееся, повзрослевшее за одну ночь лицо. В его взгляде было столько боли, стыда и беспомощности, что Александр не выдержал и опустил глаза.       — Прости, отец, — тихо сказал он. — Я не уберёг семью.       Чарльз покачал головой. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из его горла вырвался лишь сдавленный, горловой звук. Он протянул дрожащую руку и коснулся плеча сына — жест прощения, принятия и полнейшей капитуляции перед жестокостью мира, который он так и не смог понять.       Аделин смотрела на них — на раненого брата, державшегося из последних сил, на сломленного отца и плачущую мать, на уставшего Эдди. И впервые за эту долгую ночь её собственная дрожь утихла, сменилась холодной, стальной решимостью. Они выжили. Но цена оказалась слишком высокой.

***

      Кабинет Короля напоминал не рабочее помещение, а алтарь империи. Высокие потолки терялись в сумраке, портреты предков в тяжёлых рамах смотрели со стен с немым укором. Воздух был густым и неподвижным, пропахшим воском, старым деревом и неслышным гулким звоном абсолютной власти.       Георг стоял по стойке «смирно» перед массивным столом, за которым сидели его родители. Король, Его Величество Георг III, не смотрел на сына. Его взгляд был устремлён в окно, на аккуратные квадраты сада, подчинённые железной воле ландшафтного архитектора. Но каждое его слово, тихое и отточенное, падало, как капля ледяной воды на затылок.       — Герцогиня Бофорт выразила свою... озабоченность, — произнёс он, медленно поворачивая в руках перочинный нож. — Она слышала слухи. Крайне неприятные и, я уверен, беспочвенные. О твоём чрезмерном... внимании к одной из девиц Элдеридж. К той самой, что выставляет свои, с позволения сказать, «картины» на всеобщее обозрение.       Королева Шарлотта сидела рядом, прямая и безэмоциональная. Её руки, в белых перчатках, лежали на коленях.       — Леди Маргарет — идеальная партия, Георг, — её голос был тихим, но пронзительным, как булавочный укол. — Её родословная безупречна. Её характер — выдержан. Она понимает бремя долга. В отличие от некоторых, кто видит в близости к нашей семье лишь возможность для сомнительного самоутверждения.       Георг молчал. Он чувствовал, как мышцы спины деревенеют от напряжения. Он пытался поймать взгляд отца, найти в нём хоть каплю понимания, но тот был недосягаем в своей ледяной крепости долга.       — Помолвка должна быть объявлена до конца сезона, — продолжил Король, наконец поворачивая к сыну своё сухое, аскетичное лицо. В его глазах не было гнева. Была лишь усталая, безжалостная определенность. — Это успокоит умы. Положит конец любым... спекуляциям. Твои личные симпатии, сын мой, перестали быть твоим личным делом. Они стали угрозой стабильности. А стабильность — это всё, что у нас есть.       — Она не то, что вы думаете, — вырвалось у Георга, и он тут же пожалел. Голос его прозвучал глухо, почти по-мальчишески защищающе.       Королева издала лёгкий, сухой звук, похожий на шелест бумаги.       — Мы не думаем ничего, Георг. Мы знаем. Знаем, что её семья едва ли сводит концы с концами. Мы знаем, что её отец — слабый человек. И мы знаем, что ты, наследник огромной империи, позволяешь себе публично оказывать им покровительство, рискуя быть втянутым в их падение.       — Я не позволю... — начал Георг, но Король перебил его, впервые повысив голос. Всего на пол тона, но этого хватило, чтобы по коже побежали мурашки.       — Ты уже позволил, — он не кричал. Он рубил. Каждое слово было ударом топора. — Твоё поведение — это не проявление добродетели, это слабость! Слабость, которую тут же заметят и используют против тебя, против нас, против всей страны! Ты думаешь о своих чувствах, в то время как твой долг — думать о благе нации!       Георг сжал кулаки за спиной. Он снова был тем семилетним мальчиком, которого отчитывали за сбитый шаг на балу.       — Мать права, — заключил Король, снова отворачиваясь к окну. — Леди Маргарет — твой выбор. Твой единственный выбор. Мы ожидаем, что ты примешь его. Без возражений. И прекратишь всякое общение с семейством Элдеридж. Это приказ.       Молчание, последовавшее за этим, было оглушительным. Оно, казалось, длилось вечность. Георг стоял, чувствуя, как стены этого величественного кабинета смыкаются вокруг него, выдавливая из лёгких последний глоток воздуха, последний проблеск надежды.       — Я понял, — наконец выдавил он. Его собственный голос показался ему чужим.       Не дожидаясь формального разрешения удалиться, он развернулся и вышел. Его шаги гулко отдавались в пустынных, зловеще тихих коридорах Карлтон-Хауса.       Он не пошёл в свои покои. Он направился в дальний, редко используемый будуар, где стоял недорогой херес для прислуги. Его руки дрожали, когда он наливал золотистую жидкость в бокал. Он выпил залпом, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Только жгучий удар по горлу.       Затем второй. Третий.       Он не напивался, чтобы забыться. Он пытался затопить тот ледяной, всепоглощающий гнев, что поднимался из самой глубины его существа. Гнев на родителей. На систему. На долг. На себя самого за свою слабость.       Он прислонился лбом к прохладному стеклу окна, глядя на идеальный, бездушный сад. Он не видел его. Он видел лишь её лицо — озарённое светом в мастерской, испачканное краской, полное той самой жизни и правды, которых у него никогда не будет.       Опустошив графин, он швырнул бокал в камин. Хрусталь разлетелся с удовлетворяющим звоном. Но это не принесло облегчения. Он медленно сполз по стене на пол, на роскошный, никому не нужный ковёр, и закрыл лицо руками. Впервые за долгие годы он был пьян. И впервые за долгие годы он чувствовал себя абсолютно, совершенно трезвым перед лицом своей ужасающей, неизбежной судьбы.

***

      Вечерний ужин в доме на Брук-стрит был похож на попытку разыграть спектакль с забытыми ролями. Все старались. Слишком старались.       Александр, бледный, но державшийся с невозмутимым видом, спустился к столу. Его присутствие должно было вселять уверенность. Натали говорила о пустяках — о погоде, о том, что розы в саду вот-вот зацветут. Её голос звучал неестественно бодро. Аделин и Эдди поддакивали, перекидывались редкими фразами, но их взгляды были пусты и устремлены куда-то внутрь себя.       Чарльз молчал.       Он сидел во главе стола, прямой и неподвижный, словно монумент самому себе. Он не притрагивался к еде, уставившись в свою тарелку пустым, невидящим взглядом. Весть о предательстве Кроули и ранении сына не вызвала в нём истерики. Она совершила нечто худшее — она добила его. Вынула последний стержень, на котором держалась его шаткая уверенность в том, что мир, в принципе, разумен и дружелюбен.       — Папá, тебе не нравится соус? — тихо спросила Аделин, видя, что он даже не шевелится.       Он вздрогнул, поднял на неё глаза. В них было такое глубокое, животное недоумение, что у неё сжалось сердце.       — Соус? — переспросил он, как будто услышал слово на незнакомом языке. — Нет... Нет, всё хорошо.       Он взял вилку, сделал вид, что ест, и снова замер.       Александр попытался вовлечь его в разговор.       — Отец, я просматривал бумаги дяди Генри. Кажется, мы сможем продать тот клочок земли в Йоркшире. Это покроет проценты на...       — Землю? — Чарльз покачал головой. — Всё продаём. Всё, что осталось. Кому оно нужно... всё равно...       Его рука потянулась к графину с красным вином. Он налил себе полный бокал и выпил его почти залпом, не закусывая. Затем налил ещё один.       — Чарльз, — мягко, но настойчиво сказала Натали. — Не стоит. Ты почти не ел.       Он проигнорировал её. Его питьё не было радостным или расслабленным. Это было механическое, отчаянное движение. Он пил, чтобы затопить невыносимый стыд. Стыд за то, что привёл семью в эту ловушку. Стыд за то, что не смог защитить сына. Стыд за то, что его доверие к Кроули оказалось такой глупой, такой постыдной ошибкой. Каждый глоток был попыткой смыть с себя это жгучее, унизительное чувство.       Он пил, а его семья молча наблюдала за этим, чувствуя, как надежда на хоть какое-то подобие нормального вечера тает с каждым опустевшим бокалом.       Внезапно он отодвинул тарелку с таким грохотом, что все вздрогнули.       — Он называл меня другом, — хрипло произнёс Чарльз, глядя в пространство перед собой. Его слова уже слегка заплетались. — Сидел у моего камина... пил мой коньяк... а сам... сам...       Он с силой сжал бокал, и тонкая ножка треснула у него в пальцах.       — Я был слепцом! Слепым, жалким стариком! И из-за моей слепоты мой сын... мой мальчик...       Он не смог договорить. Его лицо исказилось гримасой боли и гнева. Он резко поднялся, опираясь на стол, и пошатнулся. Александр и Эдди бросились к нему.       — Отец, всё хорошо, успокойся, — сказал Александр, стараясь говорить твёрдо, но его собственное лицо было белым от напряжения.       — Ничего не хорошо! — закричал Чарльз, отшатываясь от них. Его голос сорвался на визгливую, пьяную ноту. — Всё кончено! Всё прахом! Я всё про... про... пр...       Он захрипел. Его глаза внезапно округлились, полные не столько боли, сколько удивления. Правая сторона его лица странно обвисла, уголок рта опустился вниз. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь бессвязный, горловой звук.       — Папá? — испуганно прошептала Аделин.       Он сделал неуверенный шаг вперёд, его правая нога волочилась по полу. Затем его колени подкосились. Александр и Эдди едва успели подхватить его под руки, прежде чем он рухнул на пол.       — Чарльз! Боже! — вскрикнула Натали, вскакивая.       Они осторожно уложили его на ковёр. Он лежал, тяжело дыша, глядя в потолок ничего не понимающим, затуманенным взглядом. Правая рука беспомощно дёргалась.       В доме на Брук-стрит снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь его хриплым дыханием. Но на этот раз это была тишина конца.

***

      Ход времени в гостиной снова исказился, сжался в тугую, болезненную спираль вокруг тела Чарльза, лежащего на диване, куда его перенесли Александр и Эдди.       Натали сидела на краешке дивана, сжав в ледяных пальцах руку мужа. Её лицо было маской ужаса, застывшего в неестественном спокойствии. Аделин металась между диваном и дверью, то поправляя подушки под головой отца, то прислушиваясь к шагам на улице. Эдди стоял у камина, бессильно сжимая и разжимая кулаки, не в силах смотреть на отца, чьё тело было сковано странным, неподвижным напряжением, лишь изредка прерываемым судорожными подёргиваниями.       Александр, бледный как смерть, игнорируя собственную боль, распахнул входную дверь, чтобы вошел доктор Монро, не тратя ни секунды.       Наконец на улице послышались быстрые, уверенные шаги, и на пороге появился пожилой мужчина с умным, усталым лицом и чёрным саквояжем. Он молча кивнул Александру и направился прямо к дивану. Его появление внесло в хаос крупицу порядка, холодного и профессионального.       — Леди Элдеридж, — его голос был тихим, но твёрдым. — Позвольте.       Натали молча отпрянула, уступая ему место, её глаза были прикованы к лицу доктора, выискивая в нём надежду.       Доктор Монро склонился над Чарльзом. Он приложил пальцы к его шее, проверяя пульс, заглянул в затуманенные, невидящие глаза, зрачки которых реагировали на свет вяло и несинхронно. Он попросил подать ему лампу поближе и внимательно осмотрел лицо пациента, отмечая безошибочно узнаваемый обвисший правый бок.       Минуты, что он проводил за осмотром, тянулись как часы. В комнате было слышно лишь тяжёлое, хриплое дыхание Чарльза и треск поленьев в камине.       Наконец доктор выпрямился. Он медленно закрыл свой саквояж, и этот щелчок прозвучал громко, как выстрел. Он обвёл взглядом собравшихся — Натали, застывшую в ожидании, Александра, опиравшегося на косяк двери, Аделин и Эдди, смотревших на него с одинаковым выражением обречённости.       — Я должен констатировать апоплексический удар, — произнёс он тихо, без пафоса, с бесконечной усталой грустью в голосе. — Парализована правая сторона. Речь, скорее всего, утрачена. Сознание... помрачено.       Он сделал паузу, давая им впитать этот приговор.       — В ближайшие часы будет ясно, насколько обширно поражение. Сейчас ему нужен полный покой. Я оставлю успокоительное, чтобы усмирить возбуждение. — Он посмотрел на Натали. — Вам нужно быть сильной, леди Элдеридж. Ему потребуется постоянный уход.       Натали не заплакала. Она просто медленно кивнула, её взгляд скользнул по лицу мужа, и в её глазах читалось не отчаяние, а какая-то новая, страшная, материнская решимость. Её мир снова рухнул, и на этот раз она знала, что плакать бесполезно.       Аделин закрыла лицо руками, но слёз не было. Только ледяная пустота. Эдди отвернулся к камину, его плечи напряглись.       Александр, бледный, сделал шаг вперёд.       — Что... что нам делать, доктор?       — Ждать, — ответил врач просто. — И надеяться. Иногда сила организма творит чудеса. Но... — он снова взглянул на Чарльза, и его взгляд был красноречивее любых слов, — будьте готовы ко всему.       Он ещё что-то сказал Натали о компрессах и питье, но слова его тонули в оглушительной тишине, наступившей после произнесённого вслух диагноза.