Глава 2. Вести с родины

      Утро ворвалось в их апартаменты щедрыми потоками солнечного света, игравшими на терракотовом полу, и настойчивым ароматом свежесваренного кофе, который Эдди возводил в ранг высокого искусства.       — Giorno, principessa! — его голос, ещё немного хриплый после вчерашних песен и вина, разнёсся по квартире. — Твои блины находятся на грани между гениально хрустящими и безнадёжно обугленными! Спеши сделать свой выбор!       Аделин, уже одетая в простую рабочую юбку и блузу, с влажными от умывания волосами, вышла на крохотную кухню. Эдди, облачённый в невероятно пёстрый, явно подобранный в темноте халат, с торжественным видом переворачивал на сковороде золотистые блины.       — Выбор между гениальностью и катастрофой — это и есть суть творчества, — парировала она, наливая себе кофе из джезвы. — Я рискую. Дай мне самый хрустящий.       — Вот это по-нашему! — одобрил Эдди, сбрасывая блин на её тарелку. — А я возьму тот, что похож на карту моих любовных терзаний — весь в дырах и подгорелых пятнах.       Они уселись за стол, заваленный крошками, открытыми банками с джемом и стопками нотных тетрадей. Воздух был наполнен лёгкостью и привычным, комфортным хаосом. Они делились планами на день: Аделин — бежала в мастерскую доделывать макет к выставке, Эдди — на репетицию с ансамблем, где он, по его словам, «намерен произвести революцию в интерпретации Вивальди».       — Только, ради всего святого, не пытайся опять играть Вивальди в стиле цыганских напевов, — попросила Аделин, отламывая кусок идеально хрустящего блина. — Маэстро Риччи в прошлый раз чуть не хватил удар.       — Stupidità! — возмутился Эдди, но глаза его смеялись. — Они просто не готовы к моему гению. Но для тебя я сделаю исключение, сыграю скучно и академично. Как в Лондоне.       Он поморщился, произнося последнюю фразу, как будто «Лондон» было синонимом чего-то невкусного. Аделин лишь покачала головой, с улыбкой допивая кофе.       — По крайней мере, здесь тебе не нужно скрываться под псевдонимом, как какой-то преступник, — добавил Эдди, с наслаждением разламывая свой подгорелый блин. — Можешь смело быть Эдди Элдериджем, гениальным музыкантом, а не младшим братом барона и бывшей пассии принца, и тем более не какой-то там «синьориной Грейс», — он многозначительно подмигнул сестре.       Аделин фыркнула.       — Твоё тщеславие, братец, однажды нас выдаст. Я предпочту оставаться в тени, будучи «синьориной Грейс». Она никому ничего не должна и может спокойно конструировать свои макеты.       Идиллию нарушил стук в дверь. Почтальон оставил утреннюю почту — свежий номер «La Nazione» сверху и пару писем.       — Ага, посмотрим, что творится в мире высокого искусства без нашего с тобой руководства, — проворчал Эдди, разворачивая газету и зачитывая заголовки с полными ртом. — О, опять спор насчёт реставрации… Mamma mia… Цены на оливковое масло… Скукотища…       Аделин тем временем просматривала письма — счёт за аренду и приглашение на какую-то лекцию. Её внимание рассеянно вернулось к Эдди, который внезапно замолчал.       Он замер, уставившись на газету. Его брови поползли к волосам, а на лице застыла смесь изумления и легкомысленного ужаса.       — Ну что? Цены на масло всё-таки добили итальянскую экономику? — пошутила Аделин. Эдди медленно поднял на неё глаза.       — Хуже, — произнёс он с придыханием. — Гораздо, много хуже. Кажется, нам придётся эвакуироваться. Или сменить имена. Или срочно переехать в Сицилию.       — Что? — Аделин нахмурилась.       Молча он протянул ей газету и ткнул пальцем в колонку светских новостей. Заголовок гласил: «Il Re Giorgio IV in visita in Italia: un tour europeo per rafforzare i legami diplomatici».       Сердце Аделин совершило в груди единственное, но отчаянное движение — громкое, тяжёлое, неуместное, как удар литавров в тихой сонате. Кровь бросилась в лицо, а затем отхлынула, оставив лёгкую дрожь в кончиках пальцев.       Она бегло пробежала глазами текст. «Король Георг IV… официальный визит… укрепление дипломатических связей… Рим, Венеция, Неаполь…» И потом, ниже, почти невзначай: «…а также короткая остановка во Флоренции, чтобы почтить наследие рода Медичи и встретиться с представителями тосканской аристократии».       Флоренция.       — Ну что ж, — её собственный голос прозвучал странно отдалённо, слишком спокойно. — У дипломатов наконец-то дошли руки до искусства. Это похвально. Она отложила газету, словно это была не более чем заметка о погоде, и взяла свою чашку. Рука не дрогнула.       — «Похвально»? — Эдди уставился на неё, как на безумную. — Аделин, ты вообще понимаешь? Он. Будет. Здесь. В нашем городе. И если он захочет что-то найти, то ему потребуется примерно минут пять. А с нашим-то везением — и того меньше.       — Он теперь король, и у него есть дела поважнее, чем разыскивать нас с тобой, — перебила она его, вставая и относя свою тарелку к раковине. Она чувствовала его взгляд на своей спине. — У него тур, приёмы, речи. Мы для него — давно закрытая страница, если он вообще помнит о нашем существовании.       — Ты действительно в это веришь? — спросил Эдди тихо, без привычной ему шутливости.       Аделин повернулась к нему, опираясь о столешницу. Она улыбнулась — лёгкой, беззаботной улыбкой, которую она отрепетировала за полтора года до совершенства.       — Абсолютно. Мне всё равно, Эдди. Честно. У меня макет, у тебя — Вивальди. У нас своя жизнь. А его визит — просто газетная шумиха.       Она сказала это твёрдо. Убедительно. Почти убедила саму себя.       Но глубоко внутри, под рёбрами, предательски ныло и стучало что-то живое и неподконтрольное. То самое, что заставило её сердце на мгновение вырваться из клетки и громко, отчаянно забиться при виде всего одного-единственного имени.

***

      Лондон. Полгода назад.       Банкетный зал сиял холодным блеском. Хрустальные люстры отражались в отполированной до зеркального блеска поверхности бесконечного стола, уставленного фамильным серебром герцогов Бофортов. Воздух был густым, неподвижным, пропитанным ароматом трюфелей, старого портвейна и невысказанных претензий.       Во главе стола, прямая и негнущаяся, как клинок, восседала королева-мать. Её лицо, обрамлённое траурным чепцом, было бесстрастной маской, но каждый мускул был напряжён воли. Напротив нее — герцог и герцогиня Бофорт, излучающие довольство хищников, уверенных, что добыча уже в ловушке. Между ними — леди Маргарет. Безупречная. Холодная. Её платье было шедевром портновского искусства, а улыбка — таким же безжизненным и точным изделием.       Их голоса, вежливые и острые, как столовые ножи, резали тишину.       — …конечно, траур вносит свои коррективы, — говорила герцогиня Бофорт, её слова были сладки, как сироп, и ядовиты. — Но жизнь двора не должна замирать надолго. Народ жаждет стабильности. А что может быть стабильнее молодой королевы у трона нового короля?       — Процедура требует времени, — голос Королевы был безжизненным, как скрип двери в усыпальнице. — Этикет — это не просто формальность. Это стена, защищающая нас от хаоса.       — О, мы все здесь — слуги этикета, — вставил герцог, делая глоток вина. Его маленькие глазки блестели. — Но даже стены нуждаются в прочном фундаменте. Брак — самый надёжный из них.       Леди Маргарет склонила голову, исполненную ложной скромности.       — Я готова выполнить свой долг перед короной, когда бы это ни было признано необходимым.       Их слова плыли над столом, но один из стульев был отодвинут. Рядом с тарелкой, на которой еда была лишь тронута, стоял бокал, всё ещё полный. И только смятая салфетка на стуле свидетельствовала о том, что кто-то покинул этот идеально выстроенный спектакль, даже не удосужившись извиниться.       А тем временем кабинет короля тонул в полумраке. Здесь пахло старым деревом, воском и терпким ароматом выдержанного виски, который уже успел впитаться в ковёр и шторы. Молодой правитель стоял у камина, в котором тлели угли, но не давали тепла. В его руке тяжело свинтел бокал с тёмно-янтарной жидкостью.       Он не пил. Он просто смотрел на неё, как будто мог найти ответ на дне хрустального сосуда. Его черный сюртук был расстегнут, галстук ослаблен. Он был похож на статую, изваянную из усталости и отчаяния.       Тишину нарушил тихий, почтительный кашель.       — Впустили без доклада. Надеюсь, не помешал священнодействию?       В дверях стоял Томми Карстерс. Он был одет с небрежной элегантностью, но на его обычно беспечном лице читалась тревога.       Георг не обернулся.       — Томми. Выбирай: присоединиться к моей попытке затопить сушу или бежать, пока не засосало.       — Ни то, ни другое, — Томми подошёл ближе, упав в кресло с привычной небрежностью. — Я за тем, чтобы отвлечь тебя от этого мрачного занятия. В «Коксоне» сегодня такая драка из-за партии выдержанного хереса, что ты бы оценил. Двое почтенных джентльменов чуть не пустили в ход зубы. Настоящая, дикая поэзия.       Уголок рта Георга дёрнулся в подобии улыбки.       — Я предпочитаю поэзию в книгах. А дикость… оставлю тебе.       — Не откажусь, — Томми развалился в кресле, но его глаза внимательно изучали друга. — Слушай, а что это ты сбежал с поля боя? Там твоя невеста и её кровожадные родители выносят мозг твоей матушке. Без тебя им не так весело.       Георг наконец оторвал взгляд от бокала и сделал большой глоток. Виски обожгло горло, но не смогло прогнать внутренний холод.       — Они прекрасно справятся и без меня. У них есть договорённость. Моё присутствие — простая формальность.       — Формальность с годовым сроком ожидания, — заметил Томми. — Ты тянешь, Джорджи. Даже я начинаю нервничать.       Георг ничего не ответил. Он снова уставился в пустоту за окном, где тускло светили огни спящего Лондона.       Томми вздохнул, потеряв наконец остатки легкомыслия. Он подошёл к столу, налил себе виски без приглашения и прислонился к каминной полке рядом с Георгом.       — Ладно. Забудь про них. Что-нибудь слышно о… ней? — он произнёс это тихо, почти шёпотом.       Георг замер. Его пальцы так сильно сжали бокал, что хрусталь мог треснуть. В камине с треском прогорела одна из головешек, осыпаясь пеплом.       — Томми, — его голос прозвучал глухо, безжизненно, как у человека, давно смирившегося с приговором.       — Ну что? — Томми наклонился, пытаясь поймать его взгляд. — Последний раз ты запрашивал информацию, вроде, в Пенсильванской Академии в Филадельфии? Или в Императорской Академии в Санкт-Петербурге?       Георг медленно повернул к нему голову. Его глаза были пусты. В них не было ни гнева, ни надежды, ни даже боли. Лишь ледяная, бездонная пустота, в которой утонуло всё.       — В Королевской Академии живописи в Париже, — произнёс он тихо, и это прозвучало как приговор. — И нет. Ничего.       Он отвёл взгляд и снова уставился в темноту за окном, в ту самую пустоту, которая теперь была и внутри него. Он больше не пил. Просто стоял, зажав в руке бокал, одинокий король в своей огромной, тихой клетке, в то время как его шпионы продолжали искать призрак, а его будущее медленно, но верно замуровывали заживо за столом в банкетном зале.

***

      Флоренция. Сегодня.       Перерыв в Академии огласился привычным гулом — смехом, скрипом дверей, перекличками на разных языках и торопливыми шагами по каменным полам, спешащими к кофе и солнцу. Но Аделин не слышала этого гула. Весь её мир сузился до картонного фасада палаццо, до линий карандаша на кальке, до необходимости вложить в эту хрупкую конструкцию всю свою концентрацию, чтобы вытеснить из головы навязчивую мысль о газетной вырезке.       Она стояла на коленях перед своим макетом, в руках — острый нож для резки бумаги. Кончик языка от усердия прижат к верхней губе. Она вырезала крошечное ажурное окошко-розетку, вкладывая в это действие почти религиозное усердие.       — Santa pazienza! — раздался у неё за спиной бархатный, знакомый бас. — Вы с этим куском картона обращаетесь так, будто он лично оскорбил честь вашей семьи. Он того не стоит, поверьте.       Маэстро Феллони присел на корточки рядом с ней, его жилет-чудесница сегодня был расшит летящими кометами. Он внимательно, без критики, посмотрел на её работу.       — Видите ли, cara signorina, — произнёс он, указывая пальцем с заляпанным глиной ногтем на арку, которую она укрепляла, — Вы пытаетесь победить гравитацию одним лишь героизмом. А она, старая зануда, признаёт только дипломатию, — Он взял со стола крошечный брусок дерева. — Вот вам ваш посол. Незаметная опора. Она будет держать, а вы — творить иллюзию невесомости. Весь секрет великого искусства — в том, чтобы спрятать титанический труд за маской лёгкой улыбки.       Аделин вздохнула, отложив нож. Он был прав. Она работала с яростью, а не с умом.       — Спасибо, маэстро. Я… немного рассеяна сегодня.       — È chiaro, я вижу, — он посмотрел на неё пристально, его весёлые глаза стали серьёзными. — Вы сегодня похожи на туго натянутую струну. Ещё чуть-чуть — и бум! Либо лопнет струна, либо сломается смычок. И то, и другое печально.       Он поднялся с лёгким стоном, разминая колени, и подал ей руку, чтобы помочь подняться.       — Знаете, какое главное правило выживания для тосканского архитектора? — спросил он, сметая с её плеча несуществующую пылинку.       Аделин пожала плечами, смотря на свои запачканные клеем пальцы.       — Никогда не спорить с гравитацией?       — Нет! — он рассмеялся. — Никогда не пропускать обед из-за работы и всегда находить время поухаживать за хорошенькой девушкой. Или за хорошеньким юношей. Смотря что вам больше по вкусу, — Он подмигнул. — Искусство рождается из жизни, mia cara, а не наоборот. Если вы будете только чертить и клеить, ваши палаццо будут прекрасны, но в них никто не захочет жить. В них не будет души. А душа, — он ткнул себя в грудь, — она питается вином, глупостями и поцелуями под луной.       Аделин покраснела.       — Не смотрите на меня так, как будто я собираюсь читать вам лекцию о морали! — он снова рассмеялся. — Я всего лишь веду к тому, что напряжение — враг творчества. Расслабьтесь. Улыбнитесь. Съешьте лишнее мороженое. Позвольте жизни случиться с вами. А этот, — он кивнул на макет, — он подождёт. Камни терпеливы. Они ждали сотни лет, подождут ещё один день.       Он похлопал её по плечу и, насвистывая какую-то оперную арию, направился к выходу, оставив её одну с макетом, с кусочком дерева-«посла» в руке и с неожиданной теплотой внутри.       Его слова не изгнали тревогу. Но они напомнили ей, что кроме тревоги и прошлого, здесь и сейчас есть ещё и жизнь. С её глупостями, мороженым и готовностью помочь со стороны чудаковатого старого маэстро. И это было нечто осязаемое, за что можно было уцепиться, пока шторм в её душе не утихнет.

***

      Лондон. Белый зал дворца Сент-Джеймс.       Длинный стол из полированного красного дерева отражал суровые лица членов Тайного совета. Воздух был наполнен запахом старого пергамента, воска и напряжения. Шёл разговор о хлебных законах, и дебаты грозили перерасти в стычку между землевладельцами-тори и представителями растущей промышленной буржуазии.       Во главе стола, в резном дубовом кресле, сидел Король Георг IV.       Он был безупречен. Тёмный, строгий сюртук, белоснежный галстук, руки в белых перчатках спокойно лежали на столе. Его лицо было маской спокойной, сосредоточенной власти. Он не суетился, не повышал голоса. Он слушал. Внимательно, вникая в каждую деталь, каждую цифру, каждый скрытый интерес.       — Ваше Величество, — один из лордов, багровея, стучал кулаком по столу, — снижение пошлин на импортное зерно разорит английского фермера! Мы…       — Лорд Хартфилд, — голос Георга прозвучал ровно, но с такой металлической ноткой, что все сразу замолчали. Он не кричал. Он просто перекрыл шум своим спокойствием. — Цифры, которые вы приводите в защиту английского фермера, относятся к урожаю тринадцатого года. С тех пор эффективность наших сельскохозяйственных угодий выросла на семнадцать процентов благодаря новым методам обработки, — Он сделал едва заметную паузу, дав цифрам осесть в сознании собравшихся. — А вот цены на хлеб в промышленных городах Манчестера и Лидса за последние пять лет выросли на сорок три процента. Мы рискуем накормить наши поля костями тех, кто должен быть становым хребтом империи — рабочих. Он обратился к канцлеру казначейства:       — Лорд Ливермор, ваш план по компенсациям землевладельцам через программу мелиорации заболоченных земель на севере. Он готов к детальному рассмотрению?       Канцлер, польщённый вниманием, закивал.       — Так точно, Ваше Величество. Мы…       — Представьте его совету на следующей неделе. С подробными калькуляциями, — Георг отсек обсуждение. Его взгляд скользнул по лицам. — Наша цель — не разорить одного ради другого. Наша цель — найти баланс. Тот, кто не видит дальше собственной фермы или фабрики, — плохой слуга Короны. Совещание окончено.       Он не ждал возражений. Легким кивком он дал понять, что аудиенция завершена. Члены совета, потрясённые его хладнокровной компетентностью, молча начали расходиться.       Георг остался сидеть, глядя в окно на серое лондонское небо. На его лице не было ни усталости, ни удовлетворения. Была лишь абсолютная, ледяная пустота. Он был идеальным механизмом. И это было его проклятием.

***

      Вечер. Особняк на Ганнoвeр-Сквер.       Здесь воздух был другим — густым, сладким, пропитанным запахом дорогих духов, пудры и чего-то приторного, увядающего. В будуаре, утопающем в шелках и бархате, на кушетке полулежала Селин Дюваль. Французская актриса с глазами как фиалки и голосом, который журналы называли «бархатным соблазном». Она была прекрасна, как фарфоровая кукла, и так же пуста.       Напротив, в кресле, у камина, сидел Георг. Он сбросил сюртук, галстук был ослаблен. В руке он держал бокал с коньяком, но почти не прикасался к нему.       — …и потом этот дурак-режиссёр осмелился сказать мне, что я «недостаточно проникновенна» в сцене смерти! — томно жаловалась Селин, играя веером. — Я сказала ему: «Мой дорогой, я умираю на сцене так, что герцогини плачут в свои платочки!» Он, конечно, тут же извинился…       Георг кивал, глядя на огонь в камине. Он не слышал её. Он видел игру пламени, но в его голове звучали цифры из совета, голоса, аргументы. Это был бесконечный, нескончаемый поток. Её болтовня была лишь тихим, надоедливым фоном.       Он отчаялся найти её. Его нанятые информаторы вернулись ни с чем. Европа поглотила её, как океан поглощает песчинку. Логика, холодная и беспристрастная, диктовала ему смириться. Она исчезла. Скорее всего, навсегда.       Но глубоко внутри, под слоями льда, отчаяния и коньяка, тлела крошечная, иррациональная, безумная искра. Вера. Вера в то, что Вселенная, отняв у него всё, не могла отнять её. Что она где-то есть. Что её глаза, полные огня и гнева, всё ещё смотрят на него из какого-то другого измерения.       — …не правда ли, Джорджи? — капризный голос Селин вывел его из оцепенения.       — Что? — он повернул к ней пустой взгляд.       — Я сказала, что этот новый драматург — грубый подражатель! Ты совсем меня не слушаешь! — она надула губки.       Георг медленно поднялся. Он поставил недопитый бокал на каминную полку.       — Прости, Селин. Государственные дела. Мне пора.       Он не стал её целовать на прощание. Просто вышел, оставив её одну в её позолоченной клетке, такой же пустой, как и его собственная.       На улице его ждала карета. Он откинулся на обивку, закрыл глаза. В темноте за веками не было ни цифр, ни лиц совета, ни обиженной гримасы актрисы. Там было только одно: смутный, неуловимый образ. И тихая, неугасимая молитва неверующего человека, обращённая в никуда: «Где бы ты ни была… будь счастлива».