Глава 3. Отголоски прошлого

      Флоренция.       Их апартаменты в этот вечер напоминали не то мастерскую, не то богемный салон, не то лагерь весёлых захватчиков. Воздух был густым и сладким от запаха краски, сушащегося клея, дешёвого вина и только что испечённого Эдди бискотти с миндалём.       В центре гостиной, на большом столе, царил хаос творчества. Возвышался почти законченный макет палаццо — уже не картонный, а оштукатуренный и подкрашенный, с крошечными резными балкончиками и кусочками ткани на окнах, имитирующими шторы. Рядом громоздились свитки чертежей, эскизы фасадов в разрезе, разбросанные карандаши и кисти.       Аделин, сдвинув на затылок повязку, удерживающую непослушные пряди волос, с тонкой кисточкой в руке выводила последние детали на фасаде. Рядом с ней, затаив дыхание, сидел Лука Бальдони. Его мощная фигура скульптора казалась нелепо огромной в этой тонкой работе, но его пальцы, привыкшие к податливой глине, были на удивление точны и аккуратны. Он молча подавал ей нужные инструменты, смешивал краски, держал деталь, пока клей схватывался. Его внимание было целиком поглощено ею, а не работой. В его тёмных глазах светилось обожание, которое он даже не пытался скрыть.       — Così? — он протянул ей крошечную, выточенную из дерева вазу для миниатюрного балкона.       — Perfetto, — улыбнулась она, принимая её. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, и Лука застыл на мгновение, словно получив электрический разряд. Аделин сделала вид, что не заметила.       В углу комнаты, за старым, немного расстроенным пианино, царил свой мирок. Эдди, растрепанный и счастливый, наигрывал что-то залихватское и импровизированное. Рядом, облокотившись на инструмент с бокалом вина в руке, стоял Антуан Мартен. Его тихое присутствие было идеальным контрапунктом энергии Эдди. Он подпевал тихим, приятным баритоном на французском, а его сестра Жанна, развалившись на диване с блокнотом для набросков, лениво подпевала ему.       — Magnifique! — крикнул Эдди, заканчивая на громком аккорде. — Я назову это «Симфонией в честь высохшего клея и неразделённой любви»! Антуан, ты — гений!       — Это ты гений, — скромно парировал француз, отхлебывая вино. — Я просто тень, шелестящая в такт.       — Шелести громче! — потребовал Эдди и снова обрушился на клавиши, начиная новую, более лирическую мелодию.       Лука, воспользовавшись моментом, тихо сказал Аделин:       — Он прав насчёт одного. Это действительно magnifique. Ты. И то, что ты делаешь.       Аделин покраснела, сосредоточенно вклеивая вазочку.       — Спасибо, Лука. Без тебя я бы до утра с этой аркой возилась.       — Я всегда готов прийти на помощь… твоим аркам, — он сказал это так, что стало ясно: он готов прийти на помощь чему угодно, что имело отношение к ней.       Жанна, наблюдая за этой сценой, фыркнула и что-то быстро зарисовала в блокноте — набросок двух склонившихся над макетом фигур.       Аделин откинулась назад, чтобы оценить результат. Макет был закончен. Совершенный, продуманный до мелочей, живой. Гордость и облегчение волной накатили на неё. В этот момент, в этой комнате, наполненной музыкой, дружбой и тихим обожанием, газетная статья о визите короля показалась ей чем-то нереальным, далёким, почти сном.       Тут прозвучал финальный аккорд.       — Так! Работа закончена, вино выпито, душа требует продолжения! Кто за то, чтобы пойти на площадь и найти приключения?       Все дружно зашумели в одобрение. Лука посмотрел на Аделин с надеждой.       — Andiamo?       Аделин взглянула на свой макет, на смеющиеся лица друзей, на тёплый, гостеприимный беспорядок своей квартиры. Здесь и сейчас было всё, что ей нужно. Всё, что она сама себе построила.       — Andiamo, — улыбнулась она, снимая запачканный краской фартук.       Прошлое могло подождать. По крайней мере, на одну эту ночь.

***

      Особняк лорда Освальда Уитни на Портленд-Плейс тонул в сизом, дорогом дыме гаванских сигар и густом аромате выдержанного коньяка. Прощальный вечер в честь европейского тура Короля был выдержан в лучших традициях английского джентльменского клуба — сдержанно, богато и скучновато.       Георг стоял у камина, в руке — привычный бокал с коньяком, в другой — тлеющая сигара. Он слушал Томми Карстерса, который с обычной своей беспечностью разглагольствовал о достоинствах французских лошадей перед испанскими. И — о чудо — на губах Георга играла лёгкая, почти неуловимая улыбка. Не та, что была маской для придворных, а та, что рождалась глубоко внутри, от старой дружбы и возможности на час забыть о своём сане.       — …и потому я говорю, что кобыла герцога Девантера, хоть и быстра, как мысль, но не имеет и толики того благородства осанки, что присуще… — Томми внезапно замолк, увидев, как взгляд Георга стал отсутствующим, а пальцы чуть сильнее сжали хрусталь бокала.       К ним приближался хозяин вечера, Освальд Уитни. Коллекционер, меценат и удачливый делец, с лицом добродушного херувима и глазами бухгалтера.       — Ваше Величество, лорд Карстерс, надеюсь, вы не слишком скучаете? — его голос был маслянистым и тихим.       — Нисколько, Освальд, — голос Георга прозвучал ровно, автоматически. — Томми как раз просвещал меня в вопросах… благородства осанки.       — Ах! — Уитни понимающе кивнул. — Тогда, возможно, Ваше Величество соблаговолит отвлечься на другое искусство? Моя скромная коллекция… я слышал, Вы ценитель. Будет мне огромной честью показать Вам несколько жемчужин из моей любимой коллекции.       Георг кивнул из вежливости. Он последовал за Уитни в длинную галерею, уставленную мраморными бюстами и затянутую тёмно-бордовым штофом. Томми пошёл за ними, насторожившись.       Уитни водил его от полотна к полотну, с гордостью показывая то мрачного Караваджо, то сентиментального Гейнсборо. Георг кивал, делал учтивые, точные замечания, но его взгляд скользил по холстам без интереса. Всё это он видел уже тысячу раз. Всё это было правильным, выверенным, мёртвым.       И тогда его взгляд упал на неё.       В дальнем конце галереи, в слабо освещённой нише, висела буря. Та самая. «Цыганский танец» кисти Аделин Элдеридж.       Она не изменилась. Всё те же яростные, смелые мазки, тот самый вихрь красок, крик души, застывший на холсте. Та энергия, что когда-то поразила его до глубины души, била от картины с той же неукротимой силой.       Сердце Георга в груди не просто замерло. Оно, казалось, разорвалось.       Раздался резкий, сухой хруст. Дорогой, тонкий хрусталь бокала не выдержал давления его пальцев и лопнул. Янтарный коньяк брызнул на персидский ковёр, осколки блеснули на паркете.       — Ваше Величество! — вскрикнул Уитни в ужасе. — Вы поранились?! Боже мой, слуги! Немедленно…       — Молчать, — голос Георга прозвучал негромко, но с такой ледяной, абсолютной властью, что Уитни онемел, раскрыв рот.       Георг не смотрел на порезанную ладонь, с которой капала кровь, смешиваясь с коньяком. Он не сводил глаз с картины. Его лицо было белым, как мрамор бюста рядом с ним.       Томми молча протянул ему свой платок. Георг машинально сжал его в кулаке, даже не взглянув.       Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, приближаясь к картине, как загипнотизированный. Он видел каждую чёрточку, каждый мазок, который когда-то отстаивала она, пылая гневом и убеждённостью.       — Откуда? — его голос был хриплым шёпотом, полным невысказанной угрозы. Он повернулся к Уитни. Его глаза, обычно холодные и пустые, пылали. — Откуда у вас эта картина?       Уитни попятился, испуганный этим внезапным преображением.       — Я… я приобрёл её, Ваше Величество… Года полтора назад вроде…       — У кого? — каждый звук отдавался стальным лязгом.       Коллекционер заёрзал, понимая, что попал в какую-то немыслимую ловушку.       — Маркиз Хейлсбери, мой товарищ, привел автора этого полотна ко мне, это была сестра его супруги, молодая, подающая надежды художница, раньше жила в Лондоне, а потом, по словам моего товарища, уехала заграницу. Насколько помню, познавать флорентийское искусство… Я дал добро на покупку, цена была более чем привлекательна… Я не знаю подробностей, честное слово! Я просто… оценил её энергию! Да, энергию!       Георг стоял, тяжело дыша, сжимая окровавленный платок. Весь его туман, вся тоска, всё отчаяние последнего года рассеялись в один миг, сменившись яростной, всепоглощающей целеустремлённостью.       Он нашёл её. Не её саму, но её след. Яркий, неизгладимый, как эта картина.       Он медленно повернулся к Томми. На его лице не было ни улыбки, ни облегчения. Было холодное, неумолимое решение охотника, учуявшего добычу.       — Томми, — его голос снова стал ровным и властным, королевским. — Вели скорее подготовить всё к отъезду. Маршрут тура остаётся без изменений.       Он бросил последний взгляд на «Цыганский танец». Не на картину. На доказательство. На нить.       — Но теперь, — произнёс он тихо, почти для себя, — акцентируем внимание на Флоренции.

***

      Солнечные лучи, падающие в высокие окна мастерской, казались сегодня слишком резкими, слишком навязчивыми. Они выхватывали из полумрака не красоту линий и форм, а пыль, витающую в воздухе, и нервное напряжение на лицах студентов.       Аделин сидела перед своим новым проектом — эскизом небольшой загородной виллы. Но линии не слушались её. Карандаш скользил по бумаге, выводя нечёткие, робкие штрихи. Взгляд раз за разом непроизвольно уплывал к смятой газете, лежавшей под банкой с кистями. В кружке, обведённом её же рукой, чернела дата. Завтра королевский поезд пересечёт границу Италии.       Она пыталась загнать себя в привычную колею мыслями о фундаменте, о нагрузке, о симметрии. Но в голове звучал только один вопрос, навязчивый и пугающий: «А если он…?»       — Allora, — раздался рядом мягкий, заботливый голос. — Кажется, твои мысли уплыли далеко отсюда. В те самые северные туманы, о которых ты иногда говоришь?       Лука присел на корточки рядом с её мольбертом, его добрые, тёмные глаза с беспокойством изучали её лицо. Он пытался шутить, но тревога сквозила в его голосе.       Аделин вздрогнула, словно пойманная на чём-то.       — Нет… что ты. Просто не могу собраться. Не выспалась, наверное.       — La solita scusa! Вечная отговорка! — он улыбнулся, пытаясь её расшевелить. — Слушай, брось ты это. Поедем за город. Я знаю одно место… старая заброшенная вилла у подножия холмов. Там такой свет перед закатом — золотой, тёплый, он всё превращает в сказку. Идеально для зарисовок. Мы возьмём вина, сыра…       Но Аделин не слышала его. Её взгляд снова, против её воли, упёрся в злополучную газету. Она не видела слов, только чёрную дату. Она машинально дотронулась до медальона на шее, почувствовав под пальцами холод металла. Защитный жест, ставший рефлексом.       — Он просто король с визитом, — прошептала она, больше для себя, чем для Луки. Голос её звучал глухо, неубедительно. — У него свои дела, приёмы, речи. Ему нет никакого дела до...       Она произнесла это, пытаясь убедить саму себя. Но сердце предательски ныло, а в висках отдавался знакомый, давно забытый стук страха. Она чувствовала себя как кролик, застывший перед удавом, ещё не видя его, но уже ощущая приближение чего-то неотвратимого.       Лука замолчал. Его улыбка угасла. Он видел, что её нет с ним. Что она где-то далеко, в том самом тумане, о котором говорил, и никакой итальянский свет не может её оттуда выманить.       В мастерскую вдруг заглянул Эдди, чтобы проверить свою младшую сестру. Его взгляд, обычно такой беззаботный, был сейчас пристальным и серьёзным. Он наблюдал за ней, видел её бледность, её потерянный взгляд, её пальцы, сжимающие медальон. Он понимал.       Аделин отодвинула от себя эскиз и встала. Ей нужно было уйти. Побежать. Спрятаться. Сделать что угодно, лишь бы заглушить этот нарастающий внутри гул, предвещавший бурю.       — Прости, Лука, — голос её дрогнул. — Я… я не в настроении для закатов. Мне нужно пройтись. Одна.       Она не посмотрела на него, на его разочарованное, недоумевающее лицо, лишь схватила свою холщовую сумку и почти выбежала из мастерской, оставив его одного перед незаконченным проектом и своим немым страхом.       Аделин шла по улицам Флоренции, не видя их красоты. Солнце светило, люди смеялись, но для неё мир вдруг снова стал хрупким и опасным, каким он был полтора года назад. Её новая жизнь, её «фундамент» дал трещину. И сквозь неё пробивался холодный ветер из прошлого.