Глава 4. Призраки у порога

      Воздух Флоренции трепетал от гула тысяч голосов, сливавшихся в единый, ликующий гул. Солнце, яркое и беспощадное, отражалось в позолоте кареты, что, словно корабль в бурном море, медленно плыла по волнующемуся людскому морю.       Аделин и Эдди стояли на обочине, в тени высокого палаццо, в двух шагах от разгорячённой, ахающей и охающей толпы. Они были не участниками, а зрителями, случайно забредшими на грандиозный спектакль, к которому не имели ни малейшего отношения.       — Ну что, впечатляет? — Эдди кричал ей прямо в ухо, чтобы перекрыть рёв толпы. — Мои нежные музыкальные уши с трудом могут выдержать этот гул!       Аделин не ответила. Она вжалась в стену, чувствуя, как камень холоден даже сквозь тонкую ткань её платья, смотрела, как отворяются тяжёлые, лакированные дверцы кареты. Как появляется он.       Его было почти не видно за стеной гвардейцев в парадных мундирах, за спинами мэра и кардиналов в пурпуре, бросившихся вперёд с низкими, церемонными поклонами. Лишь мелькнул парадный, идеально скроенный алый мундир с ослепительными нашивками и эмблемами, а также знакомый, гордый постав головы.       Он был не человеком. Он был иконой. Символом. Далёким и недосягаемым эталоном, как солнце на этом безоблачном небе.       И в этом была странная, извращённая надежда. Он был так далек, так поглощён своей ролью, что мысль о том, что он может увидеть в этой многотысячной массе именно её, казалась абсурдной, почти безумной.       — Похож на себя, — прокомментировал Эдди с присущим ему цинизмом. — Такой же натянутый, как струна на моей скрипке перед концертом. Только у меня от страха хоть улыбка кривая получается, а у него — ничего. Идеальная маска.       Аделин молчала. Она чувствовала не боль, не тоску. Она чувствовала ледяное, щемящее одиночество. Они стояли в одном городе, дышали одним воздухом, их разделяли не сотни миль, а всего лишь сотня шагов. И при этом — пропасть. Бездонная пропасть между его миром парадов, власти и всеобщего обожания и её миром — тихой мастерской, запаха краски и страха быть узнанной.       Георг сделал несколько шагов, кивнул кому-то из официальных лиц, его губы шевельнулись, произнося что-то заученно-вежливое. Затем он развернулся и, сопровождаемый свитой, скрылся в здании Палаццо Веккьо. Шоу было окончено.       Толпа, вздохнув с разочарованием, начала медленно расходиться, обсуждая величие короля, красоту кареты и погоду.       Аделин выдохнула, разжала руку, которую, казалось, держала всё это время. Её ладони были влажными.       — Ну что, приобщились к истории? — Эдди взял её под локоть, чувствуя, как она дрожит. — Можем теперь идти домой? А то у меня как раз родилась гениальная идея для симфонии «Бегство от толпы, или Ода тенистым переулкам».       Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, позволила ему увести себя, бросив последний взгляд на опустевшую площадь.       Он был здесь. Не в газетной статье, не в кошмарном сне. Плотью и кровью. И этот простой, неопровержимый факт был страшнее любой фантазии. Он дышал тем же воздухом. И где-то в его голове, под короной, жила мысль о ней. Она в это верила. И от этой веры становилось не по себе.       Они свернули в узкую, тёмную улочку, где не было ни ликующих толп, ни солнца, ни королей. Только запах кофе из ближайшей кофейни и их собственные, спутанные шаги.

***

      Бальный зал Палаццо Веккьо опустел, оглушённый собственным величием. Воздух, ещё недавно густой от запахов дорогих духов, пудреных париков и политических интриг, теперь был прозрачен и тих. Слуги бесшумно снимали последние бокалы с позолоченных подносов.       Георг стоял у высокого арочного окна, отгородившись от остатков свиты спиной. Он сбросил с себя мантию официальности вместе с тесным парадным мундиром, остался в одном жилете, расстегнув воротник рубашки. В руке у него бокал с неаполитанским вином, но он не пил, а лишь слегка вращал его, наблюдая, как рубиновые блики играют на тёмной поверхности.       Его взгляд, однако, был устремлен не внутрь бокала, а наружу. На панораму Флоренции, раскинувшуюся у его ног в лучах заходящего солнца. Он смотрел на стройную колокольню Джотто, на грубоватую, мощную громаду Брунеллески, на ажурный силуэт баптистерия.       И впервые за долгие месяцы в его душе, замурованной в лёд, шевельнулось что-то живое. Не страсть, не тоска — чистое, незамутнённое восхищение.       «Dio mio...» — прошептал он про себя, вспомнив язык, который когда-то учил в Оксфордском Университете. Он понял. Понял её инстинктивно, всем существом. Почему она бежала именно сюда. Это был город не для того, чтобы спрятаться. Это был город для того, чтобы затеряться в величии. Где душа могла дышать в такт ритму веков, а не придворному менуэту. Где каждый камень был историей, а не условностью.       Он замер, пойманный этой красотой, и на мгновение забыл, зачем он здесь. Забыл о долге, о боли, о поиске.       Тихий, почтительный кашель вывел его из оцепенения. В дверях, вытянувшись в струнку, стоял его личный секретарь, мистер Уэллер — сухопарый, бесстрастный человек с лицом бухгалтера и глазами сканера.       — Ваше Величество. Отчет по Вашему поручению.       Георг медленно повернулся. Восхищение художника в его глазах погасло, уступив место сосредоточенной напряженности охотника, вышедшего на след.       — Ну?       Уэллер сделал шаг вперёд, раскрыл кожаную папку.       — Мы проверили записи во Флорентийской Академии изящных искусств, Художественной Академии, а также в ряде частных студий. Имя Аделин Элдеридж нигде не значится.       Георг почувствовал, как в его груди что-то холодное и тяжелое снова сжимается. Тупик.       — Однако, — секретарь перелистнул страницу, и в его голосе прозвучала легкая, почти презрительная нотка, — мы нашли слабое звено. В регистрационных книгах музыкального отделения Флорентийской академии числится студент по имени Эдвард Элдеридж.       Эдди. Мальчик. Неосторожный, наивный мальчик.       — И, следуя этой нити, — Уэллер позволил себе тонкую улыбку удачливого кладоискателя, — мы обнаружили, что на архитектурном отделении той же Академии учится некая Лина Грейс. И зачислена она была в одну неделю с мистером Элдериджем.       Воздух с шипом вырвался из легких Георга. Лина Грейс. То самое прозвище, которое он придумал для нее, вкладывая всю возможную нежность и чувственность. Она использовала его. Как напоминание. Как тончайшую, невидимую нить, все еще связывающую их.       — Есть что-то еще? — голос Георга был ровным, но Уэллер, знавший его давно, уловил в нем лезвие нетерпения.       — Да, Ваше Величество. Академия проводит специальную выставку студенческих работ, приуроченную к вашему посещению города. Она откроется послезавтра утром в Палаццо Питти. На выставке будут представлены работы выдающихся студентов, отобранные комиссией. В списке значится и проект мисс Грейс. Присутствие авторов обязательно.       Георг отставил бокал. Он больше не нуждался в вине. Добыча сама шла в руки, подведенная к этому моменту чужой глупостью и собственным тщеславием. Теперь у него было все, что ему было нужно. Имя. Место. Время.       Он подошел к столу, его движения вновь обрели ту грацию и уверенность, что были ему свойственны в лучшие времена.       — Отменить все официальные встречи на послезавтрашнее утро. Найти благовидные предлоги, — он говорил тихо, но каждое слово было приказом. — Мне понадобится карета без гербов и два человека в штатском. Мое присутствие там не должно афишироваться.       — Слушаюсь, Ваше Величество. — Уэллер сделал пометку в папке. — Будет исполнено.       — И, Уэллер...       — Ваше Величество?       Георг посмотрел на него, и в его глазах горел холодный, неумолимый огонь.       — Никто. Никто не должен знать об этом.       — Совершенно ясно, Ваше Величество.       Секретарь удалился. Георг снова остался один. Он подошёл к окну. Город начинал зажигать огни, превращаясь из золотого в бархатно-синий.       Теперь он смотрел на него иначе. Не как на музей под открытым небом, а как на гигантскую шахматную доску. Он нашел свою королеву. Теперь нужно было сделать всего один ход, чтобы снова поставить ее рядом с собой. Или чтобы она сама признала его своим королем.

***

      Выставочный зал в палаццо гудел, как растревоженный улей. Воздух вибрировал от волнения, гордости, запаха свежей краски и лака. Студенты, взволнованные и нарядные, расставляли последние штрихи у своих работ — живописных полотен, скульптур, графических листов.       В своём отведённом углу Аделин переживала тихую агонию. Её макет палаццо казался ей вдруг жалким и неубедительным. Каждый чертёж, аккуратно развешанный на стене, выглядел как детский каракуль.       — Левее! Нет, правее! Боже, он кривой! — она металась, пытаясь выровнять табличку с названием проекта.       — Calma, calma, principessa! — Эдди, стоя на стуле, ловил её взмах руки. — Если я подвину его ещё на миллиметр, вся эта хрупкая конструкция сложится, как карточный домик, и мы будем иметь перформанс под названием «Падение Римской империи, часть вторая». Он идеален. Дыши.       Рядом, с невозмутимым видом опытного монтажника, Лука закручивал последний винт в подставке макета. Его мощные, привыкшие к глине руки делали эту работу с удивительной нежностью.       — Fatto, — произнёс он, отступая на шаг. — È perfetto. Теперь можно паниковать по другому поводу.       Их стараниями её уголок преобразился. Это был не просто студенческий проект, это был целый мир, рождённый её воображением и кропотливым трудом. И он был прекрасен.       В этот момент мимо них проплывал маэстро Феллони, окружённый стайкой взволнованных преподавателей. Он был похож на генерала перед сражением — энергичный, собранный, с горящими глазами. Его взгляд скользнул по их группе, оценивая проделанную работу.       — Ah, la mia architetta! — он отделился от группы и на мгновение задержался у их стенда. Его взгляд, быстрый и всевидящий, оценил макет, чертежи, эскизы. Он кивнул, и в его глазах вспыхнуло одобрение. — Bene, molto bene. Помните, signorina, сегодня вы говорите не словами, а камнем и пространством. Пусть они услышат вашу музыку. — Он лукаво подмигнул и, не дав ей опомниться, удалился, бросив на прощание: — E, per favore, non fate saltare in aria nulla con le vostre idee rivoluzionarie! («И, пожалуйста, не взрывайте ничего своими революционными идеями!»)       Его шутка заставила Аделин расслабиться ещё на градус. Она обвела взглядом свой скромный уголок. Всё было готово.       И первые зрители не заставили себя ждать. Подошла пара пожилых меценатов. Мужчина указал тростью на смелую арку в её проекте.       — Interessante... Но не слишком ли дерзко для исторического центра? Выдержит ли нагрузку?       Сердце Аделин ёкнуло, но голос, к её удивлению, прозвучал ровно и уверенно:       — Если бы речь шла о простом копировании, да. Но я провела расчёты. Здесь применена модернизированная система распределения нагрузки, вдохновлённая чертежами Брунеллески для Сан-Лоренцо. Позвольте, я покажу... — Она взяла со стола лист с вычислениями, её пальцы уверенно водили по графикам и цифрам.       Она увлеклась, объясняя, забыв на мгновение о тревоге. Она видела искренний интерес в глазах синьора, одобрительный кивок его супруги. Это был её момент. Её признание.       И она не видела, как в это самое время главные двери в дальнем конце зала тихо отворились. В проёме на мгновение возникла высокая, прямая фигура в тёмном, безупречно сшитом сюртуке, без каких-либо знаков отличия. Его сопровождали два невыразительных человека, растворившихся в толпе сразу же, как только переступили порог.       Его взгляд, холодный и методичный, как у аукциониста, оценивающего товар, медленно поплыл по залу, скользя по работам, выискивая, оценивая, отсеивая шелуху.       Он уже был здесь.