Том и Живоглот

Пролог

      Живоглот довольно выглядывал из-под потрёпанного гобелена. Как удачно он обнаружил здесь небольшую нишу — то ли выбился камень, то ли это техническая выемка для оборудования из глубин времён, предназначение которой не вспомнят даже самые первые призраки замка. Эльфы сервировали столы, что означало повышенную осторожность. Хотя так и тянуло мурлыкнуть от предвкушения кусочка колбаски или маслица.       Книзл сильнее вжался в стену, стараясь стать той недостающей частью благословенной выбоины. Надо непременно отвлечься, а то так легко выдать себя и на сегодня можно поставить крест — хозяйка запрёт его в комнате. Девушка ему попалась хорошенькая и заботливая. У неё всегда находилась вкусняшка для него и время почесать за ушком. Да вот совсем ещё ребёнок, связалась с каким-то шалопаем.       Живоглот помнил все её слёзы и тисканья. Никогда бы он не потерпел такого обращения, но, как порядочный книзл, не мог уйти в такую трагичную для неё минуту. Скрепя сердце мирился книзл со сдавливающими объятиями и мокрой от слёз шерстью на загривке, представлял, как пометит обувь предателя и потопчется коготками по шерстяной мантии.       Но осуществить свои помыслы Живоглоту не пришлось: клетка, гудок поезда и знакомые просторы пригорода Лондона. Он любил летние каникулы больше всего — что может сравниться с этой свободой? Книзл гулял, сколько хотел, а из неприятностей были только драки с соседскими котами и собаками. Когда на улицу выходил он, все понимали, кто тут главный. А вот хозяйка редко выглядывала наружу — ни тёплое солнышко, ни звенящие голоса её приятельниц, с которыми она раньше играла, не могли вытащить её из спальни. Живоглот жалел только об одном: не успел он напакостить бывшему кавалеру. А как она носилась с ним в своё время. «Питер такой хороший. Питер такой добрый. Питер то, Питер сё». Фу! Даже про него забывала. И вот, приплыли.       Эльфы исчезли, и в Большой зал стали приходить первые студенты. Из ранних пташек были слизеринцы во главе с худощавым старостой. Он никогда не делился едой даже с совами — у этих ему ничего не светило. Две старшекурсницы из Когтеврана заняли свои места. Живоглот видел, как краска прилила к их щёкам при взгляде на слизеринский стол. По цвету — как те бутоны роз, с которыми он каждое лето мечтал разделаться — колючки на стеблях неприятно царапали и драли бока, стоило только пройти слишком близко. К досаде Живоглота эти цветы были любимыми женской половиной Грейнджеров. Мужская же половина старалась обходить их стороной.       Столы постепенно заполнялись. Как только чуткий слух Живоглота уловил звонкие голоса первачков, книзл понял: пришло время покидать своё укрытие — вот его благодарная аудитория.       Завтрак подходил к концу. Живоглот умывался и лениво посматривал вокруг. Желудок приятно тянуло от съеденного и теперь предстояло найти тёплый укромный уголок и поспать в своё удовольствие. Только он собрался уйти, как сердитый голос хозяйки заставил навострить уши. Даже не голос, шипение.       — Не говори со мной! Ты сказал всё, что хотел.       Злость пронзила его маленькое существо. Как смеет этот пройдоха опять подойти к ней!       «Вот не нассал в ботинок — надо было. Понял бы парень своё место», — ругал себя Живоглот, спеша к хозяйке.       — Нам надо поговорить. Это неправильно, — пытался возразить парень.       — Неправильно то, что, всё зная, ты подошёл ко мне и позволил всему этому случиться. Теперь… Что тут говорить? — Девушка сверлила его ядовитым взглядом, затем отвернулась и сделала шаг прочь.       — Прости меня. Ай…       Живоглот вцепился в ногу всеми целыми когтями на передних лапах. Он бы и укусил подлеца, да кому захочется портить приятное послевкусие колбасы?       — Пошли, Глотик. Он того не стоит.       Да-да, это ты сейчас так говоришь. План действий по поиску ненавистных ботинок лёгко рождался в голове — от него ещё никто не уходил безнаказанно. Проводив внезапно погрустневшую хозяйку до учебного кабинета, Живоглот отправился на прогулку. Шерсть распушилась, а глаза горели опасным жёлтым огнём. Месть сладка. И он не откажет себе сегодня и в этом блюде.

Глава 1

      Том сидел на своём обычном месте в библиотеке, но голова никак не хотела думать об эссе. Он то и дело хмурил брови и покусывал нижнюю губу, постоянно бросая взгляды на стол напротив. Прошел уже месяц, а Том никак не мог привыкнуть к ней такой — слишком тихой и серьёзной, состригшей свою беспокойную копну волос. Даже цвет поменяла с сочного шоколадного на блёклый и холодный. Должно быть, это ещё каштановый, но такой чуждый и непривычный. Жалость вперемешку с негодованием поднимались внутри, стоило только посмотреть в её сторону. Но в этом состоянии ей поможет только время. Пальцы застучали по столу. Может, это его шанс? Он подходил пару раз, уже губы размыкались спросить какую-нибудь ерунду, но равнодушный взгляд сквозь него всегда останавливал и заставлял отступить. Том потёр глаза ладонями да так и остался сидеть.       Его друзья давно засматривались на девчонок, курса с пятого. Том же был реалистом — кому он нужен без кола, без двора? Его усилия сосредоточились на главном — на магии. Решить головоломку вечной жизни, а дальше у него будет всё, так или иначе. Он не сильно прислушивался к скабрёзным шуточкам и сплетням вокруг. Его даже удивляло, что, когда речь заходила про грязнокровок, вся ненависть была направлена на ребят. Ни разу никто не позволил себе плохо отозваться о девочках. То ли воспитание, то ли гормоны — Том не знал. Но был удивлён, увидев Саммерса и Грейнджер за ручку. Их пара привлекала внимание всей школы. Питер смотрел вокруг с вызовом и ухмылкой, а Гермиона летала в своих облакоподобных волосах, ничего не замечая вокруг. Кроме Питера, конечно. Тогда-то он её и разглядел. Вечно смеющаяся и улыбающаяся, с сияющими глазами. Саммерс нашел свой неограненный алмаз среди кучи пафосных побрякушек. Том не помнил, в какой момент стало привычкой провожать их глазами или размещаться где-то поблизости. В него словно попадал Конфундус. И стоило больших трудов, чтобы никто этого не замечал. За пару месяцев в голове собралась целая коллекция мимолётных деталей, выхваченная памятью: тонкая шея и острые ключицы, выглядывающие из расстёгнутой рубашки; движение пальчиков, ловко режущих моллюсков для зелья; стройные ноги, мелькнувшие над ним при обучении полётам. А её смех он мог различить даже во время обеденного гула в Большом зале.       Точкой невозврата стала остановка у кладовки с мётлами во время очередного дежурства. Нервный шёпот Саммерса парализовал Тома.       — Позволь мне, Гермиона. Я мечтал об этом слишком долго.       Тихий стон заставил вздрогнуть всем телом, как от жалящёго заклинания. Перед глазами всего на секунду появилась картинка растрёпанной девушки, прижатой к стене мужской фигурой.       «Нет!» — прожгло сознание, как вспышка молнии, рука сжала палочку до побелевших костяшек.       Его напарница на сегодня, Роза Гойл, в отличие от него самого, лихо толкнула дверь. Послышалась обычная отповедь. Том ощущал, как капля холодного пота скатилась по спине. Ноги налились свинцом, и он до сих пор помнил, как трудно было сделать шаг и заглянуть в дверной проём. Он должен знать точно. А потом разнести всё здесь на маленькие кусочки, в песок. Вспомнились плывущие в солнечном свете пылинки в библиотеке. Вот чем станет Саммерс. Еле слышный выдох облегчения вырвался при виде двух одетых студентов. Застигнутая врасплох пара разошлась по разным сторонам к своим гостиным, но напряжение не покидало Тома всё оставшееся дежурство. Воображение на секунду позволило представить то, до чего ещё они не дошли, но вполне могут.       «Позволь мне, Гермиона. Я мечтал об этом слишком долго».       Гойл болтала о том, о сём — розовощекая хохотушка, с трудом колдующая Протего. Как же несуразно они смотрелись рядом. Монотонные ответы напарника полностью её устраивали. Они разошлись у дверей Большого зала.       Том звонко чеканил шаг, эхом разносящейся по пустым тёмным коридорам замка. Он старался вслушиваться в мерное отстукивание своих ботинок, в ритм биения сердца, в треск горящих факелов. Только не вспоминать, не оставлять голову без дела. Но голос Саммерса продолжал звучать как заезженная пластинка:       «Позволь мне, Гермиона… Позволь…»       Этой ночью ему впервые приснилась она в той самой кладовке — сидела на кособокой столешнице и смотрела большими лукавыми глазами. Том знал, кого она ждёт, и сделал несколько торопливых шагов, пока острые коленки не упёрлись в живот. Гермиона с любопытством смотрела ему в лицо. От одного только взгляда рот наполнился слюной, а член в брюках дёрнулся в предвкушении. Подрагивающие пальцы неловко дотронулись до мягкого бархата кожи и медленно исчезли под юбкой. Давление коленок исчезло, и Том смог сделать ещё шаг. Она рассмеялась и притянула его за лацканы мантии к себе для поцелуя. Его руки уже хозяйничали под юбкой, теребя ткань белья. Тяжесть лодыжек на пояснице ощущалась как приглашение ни в чём себе не отказывать. Память — странная штука. Он никак не мог предположить, сколько же сохранил деталей про неё, но подсознание вытащило всё. Может, виной была разгулявшаяся весна, может, дело было в его хорошей фантазии. Том не знал, только их ночь вместе из сна заставила начать действовать.       Первым делом он устроил настоящую трепку старостам факультетов — экзамены на носу, скоро конец года, а из-за аморального поведения двоих их факультеты теряют балы! А какой пример они показывают младшим? После такого разноса сладкая парочка даже за ручку рядом перестала ходить. Успех окрылял. Вскоре состоялся переезд Тома в библиотеке из-за поломки стола, за которым он просидел несколько лет: даже крепкий дуб не застрахован от короедов. Ночью, в кабинете директора отыскались две папки интересовавших учеников. Впрочем, там не было ничего такого, что он искал. Удивлённый Малфой наводил справки про то, что не пишут в официальных документах. Для пущей уверенности Саммерс был зажат в коридоре. Посмотрев чужую голову, Круцио сорвалось как что-то само собой разумеющееся. Потом ещё одно, и ещё. Тому никогда не было так сложно остановиться. С большой неохотой он стирал эти воспоминания и залечивал уж явные следы пыток.       Для Саммерса Грейнджер была бунтом, развлечением, заведшим его слишком далеко. Летом у него планировалась помолвка. С другой. И теперь Том знал ещё больше о Гермионе. Его подозрения на их счёт оказались ложными: крепость девичьего смущения и неопытности не поддавалась. Саммерс и сам сомневался, понимая, насколько испортит жизнь девушке. Сейчас, увидев чужими глазами, как она шутит и улыбается, как тянется для поцелуя и греется в объятиях, Том удивлялся, почему не растерзал Саммерса хотя бы за то, что тот всё это знает о ней. Перед ним стал сложный выбор: рассказать всё самому или дождаться официальных новостей с помолвкой. Если самому, то не возненавидит ли Гермиона за позднее предупреждение? Но Саммерс и тут опередил его. Тому не нужно было спрашивать, что случилось, когда он увидел заплаканное лицо с потерянным взглядом в пустоту в поезде. Рыжая подруга рядом метала гром и молнии, как и их друзья напротив. Гриффиндорцы.       Облуплённое здание приюта приветствовало скрипом двери. С каждым возвращением сюда становилось омерзительней. Он давно вырос из этого места, как из своей прошлогодней одежды, но больше ехать некуда. Тяжело вздохнув, парень переступил порог. Впереди его ждали чистка овощей, прополка огорода на заднем дворе, мойка полов и девяносто два дня без Хогвартса.       Том решил избавить себя от наваждения по имени Грейнджер. Здравый смысл говорил ему, что всё дело в гормонах и красивой картинке отношений, которые, к слову, закончились совсем не так радужно, как смотрелось со стороны. Клин клином вышибают, верно? Последнее лето в приюте Вула. Его держались стороной, но он мог быть любезным, когда хотел. Выбор пал на миловидную Кэти. Долго вокруг да около ходить не пришлось — на третий вечер она сама появилась в его комнате. Том ещё был одет и листал сборник лечебных трав, планируя хоть с какой-то пользой провести время в маггловском мире. Кэти села рядом и без предупреждения припала к его сжатым губам. От такой фамильярности книга выпала из рук, и Том схватил её за плечи, притормаживая напор. Глядя во все глаза на ухмыляющуюся девушку, мозг решал, что делать. Ладно. Ладно, надо попробовать. Может, дальше будет не так противно. Он вздохнул и потянулся навстречу, забирая инициативу себе. Всё было не то: пресно, странно, не по-настоящему. Его раздражали чужие касания, этот похотливый взгляд и слишком опытные замашки. Они так и не дошли до главного.       «Позволь мне, Гермиона. Я мечтал об этом слишком долго».       Оставшись сидеть один в тусклой и ободранной комнатушке, полураздетый, посередине смятой кровати, Том внезапно понял. Сам удивился, как же просто, его дикий смех было слышно на соседней улице. Какого это — зависеть от другого человека, мечтать увидеть, искать глазами в каждой похожей девушке? О, он мог рассказать об этом всё.       Только победил один страх и тут же умудрился влюбиться — худшее, что могло с ним произойти. Да ещё в грязнокровку. Внутренний голос шептал, что именно с ней у него как раз самые высокие шансы на ответную симпатию — не будет игр в титулы и наследство. Но такую слабость, как любовь, Том себе позволить не мог. Злость заполнила каждую клеточку тела: в нём осталось слишком много человечности. Может, съездить в Литтл-Хэнглтон? Он ведь планировал.       Восемьдесят дней до конца лета.       По возвращении Тома трясло. Он почти потерял сознание в какой-то подворотне, тело выворачивало. Но он был рад забыть о Ней и проваляться в беспамятье две недели. В этот раз рвать душу было тяжелее. Казалось, боль сжигала его изнутри: грызла кости, скручивала нервы и заставляла магию бунтовать против своего хозяина. Но по иронии умереть он не мог — два якоря крепко держали на бренной земле. Хотя сейчас Том понимал, что есть и третий, рождённый не через боль и разрушение. Ему казалось, что Гермиона захватила самый светлый кусок его души, и, сколько бы крестражей ни было, эта частичка останется с ним.       До встречи осталось тридцать пять дней.       Первое сентября было всегда особенным днём. Сегодня оно было последним. Том больше не вернётся в мир, полный унижения, голода и нищеты. Привычный гул встретил распростёртыми объятиями: смех, крики, разговоры, последние причитания родителей. Сотни разных лиц мелькали непрерывным калейдоскопом, но ему до зуда нужно было одно. На вокзале стояла незнакомка. Вместо кудрей — аккуратное каре, отливавшее холодным блеском. Безжизненные глаза, слишком густо накрашенные тушью. Красная помада скрывала бледность губ и провокацией смотрелась на ней. Том оторопел и постоянно возвращался глазами к её худенькой фигурке.       «Кочерыжки соплохвоста, Саммерс, тебе не жить».       Она свободна, но жизни в ней как после общения с дементорами. Салазар, она всё больше походила на него.       «Грейнджер, Грейнджер, — стучался противный голосок на подкорке мозга. — Что же с тобой делать?»       — …Грейнджер… — уловил Том окончание фразы из-за стеллажей за спиной. Он не единственный волшебник, наблюдающий за столом напротив? Том обратился в слух.       — Я говорю: приворожила. В Запретной секции есть целая полка.       «Приворожила? Его? Вряд ли…» — но руки неприятно вспотели.       — Сама рассуди, зачем он к ней опять подходил, да ещё и перед всеми, — продолжил незнакомый голос.       — Вот стерва.       А этот фальцет Том знал очень хорошо. Амалию было слышно с другого конца коридора. Он был уверен, что именно поэтому она стала старостой девочек и его новой соседкой по совместительству. Вся башня ходуном ходила от её воя в душе, а нарушители не выходили в дежурство Амалии — эти крики мало кто мог вынести. «Наша мандрагора» — за глаза звали все девушку.       — Давайте устроим ей тёмную после дежурства? — предложил третий голос. Да сколько их там?       — Не знаю, на ЗОТИ она хороша, — протянула Амалия.       — Да и мы не промах. Ещё кого-нибудь позовём. — Том нахмурился и почти пропустил, как три девушки прошли мимо него, косясь на стол Грейнджер. Она же ничего не замечала, уйдя с головой в работу. Щека испачкалась в чернилах, как бывало раньше. Хоть что-то осталось от неё прежнее. Амалия ей не соперница в дуэли, но сколько их там будет — неизвестно. Он опять завис, пока девушка не начала складывать вещи. Как быстро — она уже дописала, а на Тома с пергамента смотрело всего пара абзацев. Ему было о чём сегодня подумать.