Часть 2, или Аллеи и нелепицы

Утро после бала выдается на редкость ясным, будто сама природа решает подчеркнуть контраст между вчерашним блеском свечей и сегодняшней прозрачностью воздуха. Элоиза идет по аллее чуть позади Энтони и мисс Эдвины Шармы, наблюдая, как её брат — обычно такой невозмутимый — жестикулирует чуть шире, чем того требуют приличия, а его голос звучит на полтона выше, когда он обращается к другой мисс Шарме, Кейт, которая сопровождает их с видом строгого, но усталого опекуна. — Твой взгляд сегодня особенно острый, — шепчет Бенедикт, слегка прижимая её локоть к себе. — Боюсь, бедный Энтони вот-вот рассыплется под ним в прах. — Я составляю новую главу для «Светского бестиария», — отвечает она, останавливаясь, чтобы зонтиком отогнать назойливую пчелу и указать им на Энтони. — Взгляните на редкий экземпляр виконта в период ухаживаний: перья взъерошены, голосовые связки напряжены, а чувство меры полностью отсутствует. Бенедикт фыркает так громко, что Эдвина Шарма оборачивается, но он уже превращает смех в покашливание, прикрывая рот перчаткой с театральным изяществом. — Ты упустила самое восхитительное, — шепчет он, наклоняясь так близко, что запах его одеколона смешивается с ароматом её духов. В этот самый момент веко Энтони начинает нервно подрагивать. — Вот видишь это? Как раз вовремя. Это тот самый феномен, когда осознание собственной глупости проявляется физически. Надеюсь, в твоём бестиарии для этого явления отведена целая страница с иллюстрациями? Элоиза сжимает губы, но смех прорывается сквозь сжатые зубы тихим шипением. Бенедикт, довольный эффектом, выпрямляется, и солнечный свет скользит по его профилю, на секунду делая его похожим на одного из тех античных героев, что красуются на страницах её книг. — Вам не кажется, что прогулка — утомительный способ восстановить силы после бала? — вдруг слишком громко спрашивает Элоиза и резко отводит взгляд от Бенедикта. Её голос звучит неестественно даже для нее самой, и она с ужасом осознает, что сказала первую пришедшую в голову банальность. Ее пальцы судорожно сжимают ручку зонтика. Кейт Шарма поворачивается, и в её тёмных глазах вспыхивает что-то острое — не просто вызов, а откровенное порицание. — Напротив, мисс Бриджертон, — её голос звучит чётко, как удар хлыста, — куда утомительнее наблюдать, как некоторые джентльмены растрачивают силы на напускное оживление вместо честного отдыха. — Боже правый, — Бенедикт прикрывает рот перчаткой, но его плечи предательски дёргаются, — кажется, мы только что стали свидетелями публичной казни. И без топора. Энтони резко поворачивается к ним, и в его обычно уверенном взгляде вдруг проступает что-то неуловимое, будто он — мальчишка, пойманный на краже яблок. Эдвина бросает на него быстрый, извиняющийся взгляд, но Энтони не замечает этого. Его внимание приковано к Кейт с такой же необъяснимой настойчивостью, с какой пьяный джентльмен спорит с вывеской таверны. Именно в этот момент к ним подбегает мальчишка-разносчик, его грубые ботинки поднимают дорожную пыль. В руках он сжимает стопку свежих выпусков «Леди Уистлдаун». — Новейший номер, джентльмены и леди! — выпаливает он, ловко подрезая путь Энтони. — Всё о вчерашнем бале и избраннице королевы! Элоиза уже тянет шею, пытаясь разглядеть первые строки текста, но мальчишка ловко прикрывает верхний листок ладонью. Энтони хмурится и делает презрительный жест, словно отгоняя назойливую муху. — Нам это неинтересно, — говорит он, бросая взгляд на Кейт, как бы подчёркивая, что он — человек серьёзный, не опускающийся до светских сплетен. Мальчишка уже открывает рот, чтобы возразить, но Бенедикт ловко выуживает монету из кармана и протягивает её, не глядя. Элоиза видит, как взгляд Энтони становится ледяным, а Кейт Шарма едва заметно приподнимает бровь. Но Бенедикт берет листок с преувеличенной небрежностью, будто это бухгалтерский отчёт, а не скандальная хроника. — Любопытство — не порок, — громко говорит Элоиза в спину Энтони, когда они снова трогаются в путь. — А вот читать через плечо — дурные манеры, — парирует Бенедикт. Элоиза закатывает глаза и придвигается ближе, украдкой бросая взгляд на развёрнутые страницы.

«Дорогие читатели,

Вчерашний бал, наконец, явил нам истинный алмаз сезона — леди Эдвину Шарму, чей первый танец с виконтом Бриджертоном (ах, как предсказуемо… и как безупречно!) подтвердил: да, перед нами достойнейшая дебютантка. Их па-де-де было столь гармонично, что даже королева одобрительно кивнула, будто наблюдала не просто танец, а будущий фамильный портрет.

Но если уж говорить о семейной гармонии… Как не упомянуть оригинальный выбор мисс Элоизы Бриджертон? В то время как леди Эдвина кружилась с главой её семейства, мисс Элоиза… отдала предпочтение своему другому брату. И мистер Бенедикт Бриджертон, известный своей склонностью к художественным жестам, решил доказать, что может вести сестру в танце с той же точностью, с какой рисует сомнительные карикатуры.

Хотя, конечно, обычным парам для такого уровня синхронности нужны часы репетиций… или годы особой близости.

Впрочем, не будем идеализировать. Возможно, это просто новый способ избежать неловких разговоров с поклонниками — ведь если первый танец уже занят, то никаких неудобных вопросов о предпочтениях не возникнет. Гениально просто, как всё, что делает мисс Бриджертон!

А пока — поздравляем леди Эдвину! Что же до остальных… Напомним: даже самый яркий бриллиант меркнет, если положить его не в ту оправу…»

— «Годы особой близости», — повторяет Бенедикт с какой-то странной интонацией, будто пробует на вкус что-то одновременно горькое и… что-то ещё… Элоиза поправляет шляпку, сбитую внезапным порывом ветра, гуляющего по парку, а Бенедикт продолжает: — Леди Уистлдаун, кажется, перечитала слишком много французских романов. Он медленно сворачивает листок с колонкой, и Элоиза замечает, как его пальцы оставляют на бумаге едва заметные морщины: слишком аккуратные для случайности, слишком небрежные для гнева. Его взгляд встречается с её, и она видит, как что-то — может быть, свет, а может, что-то другое — на мгновение делает его черты резче, жестче. Он отворачивает лицо. Элоиза следит за его взглядом, который скользит к Энтони: их старший брат в нескольких шагах от них демонстрирует то ли Эдвине, то ли Кейт весь арсенал обаяния Бриджертонов: поклоны чуть глубже необходимого, улыбку чуть шире приличного, взгляд чуть дольше допустимого. Бенедикт резко вдыхает, словно собираясь что-то сказать, но вместо этого с силой заталкивает злополучную газету в карман сюртука и мягко, с почти болезненной аккуратностью высвобождает свой локоть из её хватки, будто обращается с чем-то хрупким, что нельзя разбить, но и держать в руках тоже нельзя. Элоиза чувствует, как между ее бровями образуется складка — та самая, что всегда появляется, когда она сталкивается с чем-то, что не может сразу понять. — Разве это неправда? — её голос звучит неожиданно твёрдо, но в глубине слов слышится дрожь, которую она сама только сейчас осознаёт. — Мы действительно близки. Да, возможно, не так, как все остальные… — она невольно смотрит на Энтони и Эдвину, — но разве это делает нашу связь менее настоящей? Она обрывает себя, почувствовав, как взгляд Бенедикта прожигает её кожу. Воздух между ними вдруг становится густым и тяжёлым. Элоиза непроизвольно задерживает дыхание. Её пальцы сами собой сжимают складки платья, а взгляд, будто обожжённый, падает вниз: к узору на перчатках, к травинкам под ногами, куда угодно, лишь бы не встречаться с его глазами. — Если леди Уистлдаун видит в этом что-то постыдное… — Элоиза прикусывает губу до боли, пытаясь вернуть контроль над голосом, — значит, она никогда не знала, что такое настоящая семья. Бенедикт на мгновение застывает, а его пальцы непроизвольно дёргаются, будто бы желая что-то нарисовать в воздухе. Она знает этот жест: он всегда так делает, когда нервничает, хотя сам отрицает это. — Эл… — его голос звучит странно хрипло, и прежде чем она успевает ответить, его рука уже обхватывает её локоть, уводя подальше, к укрытию цветущих сиреневых кустов. Их сладковатый аромат внезапно кажется ей удушающим. — Она подразумевает не… — он внезапно замолкает, и Элоиза видит, как его кадык резко двигается при глотании. — Не ту близость, которой гордятся в гостиных. А ту… — его слова повисают в воздухе, тяжёлые и недоговорённые, — а ту, о которой шепчутся в будуарах. Её губы уже готовы сформулировать вопрос, когда его большой палец, тёплый даже через перчатку, проводит по её запястью. Жест, привычный с детства, означающий: «Тише». И тогда понимание приходит не через мысли, а через тело — внезапным жаром, разливающимся под кожей. Воспоминания всплывают обрывками: перешёптывания служанок, намёки в запретных книгах, всё то, что она до сих пор не решалась сложить в единую картину. — Хотя, должен признать, твоя невинность… — продолжает Бенедикт странно надтреснутым голосом, — почти трогательна. Он делает паузу, и Элоиза видит, как его горло снова содрогается в нервном глотательном движении. — Кто-то должен был тебе объяснить, — теперь в его тоне проскальзывает что-то новое, почти злое, но направленное не на неё, — как низко люди могут пасть в своих намёках. Элоиза чувствует, как её лицо внезапно становится горячим. Она должна возмутиться. Должна рассмеяться. Но вместо этого замечает, как его пальцы слегка дрожат на её рукаве. — Но мы же… — она начинает и тут же замолкает, потому что Бенедикт смотрит на нее так, будто она держит в руках что-то хрупкое и опасное одновременно. — Да. Мы. Брат и сестра. — Он произносит это слишком четко, как заклинание. — И именно поэтому мы сейчас сделаем вот что… Он внезапно меняется перед ней: плечи расправляются, в глазах появляется знакомый озорной блеск. Превращение настолько искусное, что только кто-то, знающий его годами, заметит, как напряжена линия его губ. — Мы будем смеяться. Громко. Прямо сейчас. Как будто Энтони только что поскользнулся на собственном достоинстве. Давай, Элоиза, изобрази хохот, достойный шекспировской комедии! Его рука на ее спине: теплая, твердая, направляющая. И она смеется, слишком громко, слишком резко, и видит, как проходящая мимо леди, имя которой Элоиза не помнит, бросает на них оценивающий взгляд. — О, Боже, Бенедикт, ты невозможен! — Элоиза бьет его веером по плечу, как в их старых играх, но теперь в этом жесте что-то новое, будто она проверяет, не рассыплется ли его маска от прикосновения. Её взгляд оценивающе скользит по прохожим: к леди в нарядных утренних платьях, к джентльменам с тростями. Многие держат в руках те же злосчастные листки «Леди Уистлдаун», но никто не бросает на них косых взглядов. Мужчины вежливо приподнимают шляпы, девушки дарят обычные светские улыбки. Ничего не изменилось. Никто не тычет пальцами, не шепчется за их спинами. Может быть, Бенедикт преувеличивает? Может, эти намёки существуют только в его воображении? Когда последний прохожий скрывается за поворотом аллеи, Элоиза сбрасывает с лица маску беззаботности. Она хватает Бенедикта за рукав, её пальцы впиваются в ткань с неожиданной силой. — Бенедикт, мы же… — её голос срывается на шёпот, и она повторяет его же слова: — мы брат и сестра! Разве кто-то может всерьёз подумать такое? Или… — она вдруг замолкает, изучая его лицо, — это твой испорченный светом ум дорисовывает то, чего там нет? Бенедикт замирает так, как замирают перед прыжком или перед ложью. Его губы слегка приподнимаются, но это не улыбка, а скорее оскал человека, который знает слишком много. — Мой ум? — он произносит это тихо, но в голосе звенят осколки чего-то колкого. — Ах да, конечно. Виновен. Признаю. Я провёл слишком много времени в обществе, где намёки — это валюта, а невинность — роскошь, — он внезапно замолкает, и его взгляд скользит по её лицу с новой, почти болезненной интенсивностью. — Но если ты искренне веришь, что леди Уистлдаун не вкладывала в эти строки двойной смысл… тогда, сестра моя, твой ум куда более целомудрен, чем я предполагал. Он бросает это почти с вызовом, но в его глазах не насмешка, а что-то близкое к досаде. Как будто он уже ненавидит себя за то, что вынужден объяснять ей то, чего ей не следует знать. — О, Боже, — её собственный голос звучит чужим. Элоизу внезапно охватывает тошнотворная волна понимания: леди Каупер, её многозначительные улыбки, когда она говорила о дружбе кузенов Мейбери. Тогда Элоиза наивно предположила, что речь о такой же тёплой дружбе, какая связывает её с Бенедиктом: о совместных чтениях у камина, доверительных шёпотах в библиотеке, беззлобных поддразниваниях. Она даже спросила Пенелопу, что может быть дурного в такой близости между родственниками и почему леди Каупер так ехидно усмехается. Но её подруга лишь недоумённо пожала плечами: «Я бы только мечтала иметь такие отношения в моей семье», — сказала она тогда с искренней, почти обидной простодушностью. Теперь эти воспоминания обретают новый, отвратительный смысл. В ушах звенит, будто кто-то ударил в колокольчик прямо у её уха. Пальцы сами собой сжимают складки платья, слишком сильно, она чувствует, как ткань натягивается под перчатками. — Мать нас убьёт, — Элоиза произносит это почти бесстрастно, как констатацию факта. — Хотя нет, сначала она умрёт от стыда, а потом воскреснет, чтобы убить нас. Бенедикт застывает на мгновение. Она видит, как его плечи напрягаются, а руки слегка приподнимаются — знакомый жест, который всегда предшествовал объятию. Но движение резко обрывается, будто наткнувшись на невидимую преграду. Солнечный луч, пробивающийся сквозь деревья, скользит по его лицу, когда он отводит взгляд. Элоиза следит за тем, как его ресницы отбрасывают резкие тени. Внезапно он кажется ей чужим, человеком, который не смеет коснуться родной сестры. — План, — вырывается у нее, голос звучит хрипло от сдерживаемых эмоций. Ее пальцы впиваются в виски, будто пытаясь физически сдавить бушующие там мысли. — Нам нужен план. Хороший. Немедленно. Между ними повисает пауза, наполненная далёкими голосами прохожих и шелестом листвы над головой. Затем Бенедикт вдруг меняется в лице — его черты становятся театрально-беззаботными, только глаза остаются серьёзными, тёмными и слишком сосредоточенными. — Мы делаем вид… — он начинает медленно, разводя руками в преувеличенном жесте, который заставит любого постороннего подумать, что он рассказывает анекдот, а не план спасения репутации, — …что не понимаем этих намёков. Ты — потому что «невинна как младенец»… — его голос приобретает слащавые нотки, он даже поджимает губы, изображая наивность, но его взгляд при этом остаётся острым. — …А я — потому что «глуп как пробка», — и он дарит ей глуповатую ухмылку, нарочито выпучив глаза. Элоиза резко выдыхает через нос — непроизвольный звук, похожий на сдавленный смешок. В тот же момент она чувствует, как спазм в грудной клетке ослабевает. Лицо Бенедикта смягчается. — А если не сработает… — Он делает паузу, достаточную, чтобы ветер донес до них обрывки чужого смеха с другой стороны аллеи. Его глаза в этот момент блестят тем самым опасным блеском, который она узнаёт с детства — это взгляд их тайных проделок, ночных побегов через сад и рискованных шалостей. — …у меня есть знакомый капитан в Бристоле. — Он наклоняется ближе, и его шёпот теперь звучит как заговорщицкое признание: — Ты переоденешься юнгой, а я… — здесь он делает театральную паузу, — буду глухонемым художником. Представляешь, какие шедевры создам, не слыша твоей вечной критики? Его пальцы при этом рисуют в воздухе невидимые мазки, а в уголках глаз собираются смешинки, но Элоиза замечает, как напряжена линия его плеч под тонкой тканью сюртука. Эта игра даётся ему не так легко, как кажется. Она отводит взгляд к цветущим кустам сирени, будто ища в них ответ. Лепесток падает ей на юбку, и она сдувает его резким движением руки. — Но выходит-то я действительно невинна как младенец, — в её голосе странная смесь досады и гордости. — Если бы не твой… просвещенный ум, я бы так и пребывала в блаженном неведении. Все смеялись бы за моей спиной, а я даже не догадывалась бы почему. Элоиза резко поворачивается к Бенедикту, и внезапно понимает, что в её глазах предательски выступили слезы. — Я не хочу замуж. Вообще, — резко говорит она. — Но теперь каждый мой отказ будут объяснять тем, что я… — её голос внезапно предательски дрожит, а слова вырываются против воли: — Я больна. Одержима. Влюблена. И эти слишком громкие, слишком явные слова повисают между ними как нечто осязаемое, что уже нельзя взять назад. Она открывает рот, чтобы что-то сказать: извиниться, пошутить, сгладить, но Бенедикт опережает ее: — Элоиза, — его голос звучит необычно мягко, почти бережно. — Во-первых, это не мой ум так просвещён, я просто, к сожалению, знаком с тем, на какие низости способен свет. — Он слегка наклоняет голову, и в его глазах появляется что-то почти… виноватое. — А во-вторых… Он замолкает, будто передумал говорить, и вместо этого проводит рукой по лицу, словно стирая усталость. Его горло содрогается в нервном глотательном движении — маленькая деталь, которая выдает его больше, чем любые слова. Он выглядит так, будто держит во рту что-то горькое и никак не может проглотить. Затем он резко выпрямляется, и его лицо принимает то самое выражение деловой решимости, которое обычно предшествует его самым безумным идеям. — Мы сделаем так, — Бенедикт делает паузу. — Я найму актёров. Десяток. Пусть распускают слухи, что ты отвергаешь женихов, потому что тайно влюблена в принца или… Или в пирата. Голос у него ровный, почти деловитый, но пальцы слишком быстро перебирают складки сюртука — нервный жест, который она замечала только тогда, когда он врал о причинах своих ночных отлучек. Он сам не верит в этот план. — Пирата? — Элоиза приподнимает бровь, и её взгляд становится нарочито преувеличенным, которым она всегда встречала его самые нелепые предложения, будто спрашивая: «Ты и правда надеешься, что я в это поверю?» — И что, он должен будет бросить якорь прямо напротив нашего дома? — Непременно, — Бенедикт отвечает слишком быстро, но уголки его губ подрагивают не от смеха, а от чего-то другого, будто ему больно поддерживать этот фарс. — Каждое утро, когда горничные будут приносить очередной экземпляр «Леди Уистлдаун»… со свежими подробностями о наших мнимых романтических злоключениях. Его рука накрывает её пальцы, и она чувствует через слои ткани, что его ладонь чуть влажнее, чем должна быть. Он боится. Не за себя — за неё. — А если это не сработает… — его губы растягиваются в той самой ухмылке, что всегда предвещает нечто безумное. — Ну что ж. Я всегда могу начать вести себя так отвратительно на людях, что все решат: «Ах, бедная мисс Бриджертон, конечно, она не может думать о браке — ей приходится спасать своего брата от пьяных дуэлей и дурного общества!» Я превращусь в самого скандального Бриджертона в истории, если это поможет. Он произносит это с вызовом, но его пальцы вдруг сжимают её руку слишком крепко, как будто он уже сейчас представляет, как именно ему придётся упасть в грязь, чтобы поднять её репутацию. Элоиза внезапно понимает: он действительно сделает это. Не ради игры, не ради остроумного сюжета, а потому что для него это единственный выход. И от этой мысли у неё перехватывает дыхание. — Глупый план, — говорит она, но голос звучит странно хрипло. — Ты же знаешь, я буду ненавидеть, что ты разыгрываешь мученика, не оставляя мне даже шанса разделить позор. Её пальцы внезапно переворачиваются в его ладони, сжимая его руку с неожиданной силой — жест, одновременно и вызов, и обещание: «Мы либо тонем вместе, либо не тонем вообще». Бенедикт замирает, потом медленно убирает руку, оставляя на её пальцах лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Тогда придумай лучше, — шепчет он. — Потому что я уже исчерпал весь запас своих гениальных идей. И в его глазах не шутка, а тихое, почти обречённое признание: «Я не знаю, как тебя защитить». Шаги по гравию заставляют Элоизу вздрогнуть. Прежде чем она осознаёт, что делает, из её губ вырывается смех, слишком звонкий, слишком резкий. Бенедикт подхватывает мгновенно, его смех лёгкий и непринуждённый, но она видит, как напряжены его плечи. — О, взгляните-ка! — восклицает он, указывая тростью на важного вида джентльмена в ярко-красном фраке. — Кажется, леди Стилтон снова переборщила с украшениями для мужа. Бедняга похож на расписной чайник из китайской лавки! Несколько проходящих дам возмущённо ахают, но их глаза блестят от неподдельного интереса. Даже строгая леди Мэриуэзер замедляет шаг, чтобы украдкой рассмотреть несчастного модника. — Если он повернётся к солнцу, — говорит Элоиза, — мы все ослепнем от бликов. Она чувствует, как её собственные губы предательски дрожат. Воздух кажется густым, как будто весь парк внезапно наполнился духами её матери. Бенедикт слегка наклоняется, его плечо касается её плеча — якобы случайно. «Ты не одна», — говорит этот молчаливый жест. Но этого недостаточно, чтобы убрать тот странный ком, что застрял у неё в груди. Элоиза скользит взглядом по прохожим: вот леди Мортон кивает ей с холодной учтивостью, вот юная мисс Эштон застенчиво улыбается. Все такие милые, такие приветливые… А завтра эти же губы будут шептать о ней за закрытыми дверями. — А теперь, сестра моя, — Бенедикт наклоняется ближе, его шёпот тёплый у её виска, — предлагаю ретироваться, пока мать не обнаружила, что мы превратили её безупречный выход в свет в фарс. Она кивает, и они идут, сначала медленно, с показной небрежностью, потом быстрее, когда за спиной раздаётся взрыв чужого смеха. Аллея тянется бесконечно. Каждый встречный взгляд теперь кажется подозрительным: вот старый герцог что-то слишком оживлённо шепчет жене, вот компаньонка леди Гровер резко отворачивается. Их карета стоит впереди — чёрная, отполированная до зеркального блеска. Кучер, до этого лениво разглядывавший облака, выпрямляется при их приближении. Бенедикт ловко подставляет плечо, когда Элоиза спотыкается на неровности. Его пальцы сжимают её локоть крепче, чем нужно, всего на секунду — в этом жесте и «держись», и «я здесь», и… что-то ещё, что заставляет её сердце биться чаще. Он резко поворачивается к кучеру, и в его голосе звучит та самая повелительная нотка, которую обычно копирует Колин, изображая «старшего брата»: — В книжную лавку Хэтчетта. И чтобы колеса не касались второстепенных улиц! Элоиза вдруг понимает: он хочет, чтобы их видели. Чтобы весь Лондон наблюдал, как они беспечно разъезжают по городу, будто никаких колонок не существует. — Нет, — её голос звучит тише, но твёрже, чем она ожидала. — Домой. — Это слово падает между ними, как приговор. — Там… там я буду в безопасности… Ведь теперь… — её губы искривляются в усмешке, — теперь ни один достойный джентльмен не рискнёт переступить порог нашего дома. Тяжесть в груди становится почти физической. Она так часто мечтала об этом — об избавлении от назойливых ухажеров. Почему же теперь это ощущается как капитуляция? Бенедикт делает неожиданный шаг вперед, нарушая дистанцию, и Элоиза инстинктивно отступает, чувствуя, как спина упирается в холодное дерево кареты. Теперь между ними не больше фута — достаточно, чтобы разглядеть, как расширяются его зрачки. — Ты называешь это безопасностью? Заточение в четырёх стенах? Отказ от всех выходов в свет? — Его пальцы впиваются в дверцу рядом с её плечом, не касаясь её, но и не давая уйти. — Нет, сестра. Это не безопасность — это именно то, чего они хотят. Чтобы ты добровольно надела на себя траур по собственной репутации. Он хватает её руку, внезапно отбросив всякие предосторожности. Его пальцы обжигают кожу даже сквозь перчатки. — Я скорее сожгу пол-Лондона, чем позволю им это. Элоиза чувствует, как у неё перехватывает дыхание. В его глазах — не привычная братская забота, а что-то дикое, почти пугающее в своей решимости. — Я хочу домой, Бенедикт, — её голос звучит тише, чем она планировала, больше похоже на просьбу, чем на приказ. Он задерживает дыхание — она видит, как напрягается его шея, — затем резко кивает кучеру. Его пальцы разжимаются медленно, будто противясь каждому дюйму расставания. Прежде чем Элоиза успевает сделать шаг, его рука уже подхватывает её под локоть. Он помогает ей подняться в карету с преувеличенной аккуратностью, будто боясь, что даже складки её платья могут зацепиться за что-то ненужное. В карете, за плотными шторами, мир внезапно становится меньше и проще. Деревянные стенки глушат звуки, а запах — смесь лака, кожи и её собственных духов — действует успокаивающе. Здесь знакомо и безопасно. Как будто всё ужасное действительно осталось снаружи. Бенедикт разваливается напротив с преувеличенной небрежностью, но левая рука выдаёт его полностью: пальцы методично выбивают тревожный ритм по колену, будто шифруя послание, которое Элоиза не может расшифровать. — Мы забыли Энтони, — говорит она скорее для заполнения тишины. Бенедикт фыркает. — Наш драгоценный глава семейства сейчас, без сомнения, совершает очередной подвиг глупости перед мисс Шарма. — Лёгкий удар кулаком по потолку кареты, и они трогаются. — Не волнуйся, он даже не заметит нашего отсутствия. А если и заметит, скажем, что он сам нас бросил… Элоиза пытается скривить губы в улыбку, но получается лишь жалкая гримаса. «Как же всё это глупо», — думает она, сжимая складки платья в кулаках. В книгах скандалы выглядели такими благородными — пламенные речи, развевающиеся плащи. Скандал всегда был бунтом против условностей. Но почему-то никто не упоминал, как потом чешутся глаза от непролитых слёз и как всё внутри сжимается при каждой встрече с знакомыми. Она украдкой бросает взгляд на Бенедикта. Именно перед ним — странно и необъяснимо — стыд обжигает сильнее всего. Солнечный луч выхватывает его профиль, когда он поворачивается: — Если уж свет решил, что мы чудовища, — в его голосе знакомая бравада, но что-то новое в уголках глаз, — будем же тогда образцовыми чудовищами. Без оправданий. Без дрожи в коленях. — Его губы растягиваются в той самой ухмылке, от которой у неё часто закипает кровь. — Бриджертоны против всего света — как тебе такой девиз, сестра? Элоиза фыркает, намеренно закатывая глаза: — О, да! Я буду Медузой в шелках, а ты — какой-нибудь особенно уродливой горгульей. — Её голос звучит слишком громко, слишком резко, но хотя бы не дрожит. Бенедикт хватается за грудь с преувеличенным страданием: — Сестра моя! — восклицает он тоном трагического актёра. — Ты ранишь меня глубже, чем шпаги всех моих врагов! Карета подпрыгивает на ухабе, и их колени ненадолго соприкасаются. Бенедикт отодвигается так быстро, будто обжегся. Его улыбка гаснет. На секунду — всего на секунду — его глаза становятся странно пристальными, почти… болезненно внимательными. Затем он резко отворачивается к окну, оставляя Элоизу с внезапной пустотой в груди и странным желанием пнуть его по голени. «Почему?» — этот вопрос звенит в её голове громче церковных колоколов. Почему каждый раз, когда кажется, что всё понятно, он смотрит на неё так, будто они играют в разные игры? Карета резко останавливается у особняка, и Элоиза понимает, что всё это время бессознательно сжимала в руках складки платья, и ткань теперь покрыта мелкими морщинками. Бенедикт выходит первым, его тень падает на неё, когда он протягивает руку для помощи. Его хватка слишком формальна, как будто они не родные люди, а светские знакомые. Когда они входят в холл, мать встречает их, стоя неестественно прямо. Её руки плотно сцеплены перед собой — жест, который Элоиза узнает сразу: так мать держит себя, когда собирается объявить о наказании. Бенедикт, не замечая напряжения, делает привычное движение: наклоняется, чтобы поцеловать её в щеку. Но мать отступает на полшага. Он замирает. Всего на мгновение, но Элоиза успевает поймать, как его пальцы резко сжимаются, прежде чем он поправляет шейный платок, что выглядит скорее как попытка ослабить петлю. — Вы уже ознакомились с этим… новым творением леди Уистлдаун? — голос матери звучит неожиданно непринуждённо, будто она обсуждает погоду. — Право, эта женщина ведёт себя так, будто мы единственная семья, достойная её пера. Она поворачивается к Элоизе с той самой улыбкой, что обычно появляется перед утренними уроками танцев — тёплой, но с едва заметной напряжённостью в уголках глаз. — Тебе совершенно не о чем беспокоиться, моя радость. — Её пальцы тянутся поправить локон, но вместо привычной нежности Элоиза чувствует лёгкое покалывание у виска. — Леди Уистлдаун явно нацелилась на нас, и леди Дэнбери со мной полностью согласна… Её глаза скользят к Бенедикту, который непроизвольно выпрямляется, будто готовясь к удару. «И почему мать смотрит на него, будто он совершил нечто непростительное?» Это Элоиза втянула его в этот скандал, она не дала ему выбора, а теперь Бенедикт стоит, стиснув челюсти, как преступник перед судьёй. — Бенедикт, — каждый слог матери звучит с болезненной чёткостью, — встреть меня в библиотеке ровно в четыре. Мы должны… согласовать твои дальнейшие светские обязательства. Тишина повисает между ними, наполненная настойчивым тиканьем напольных часов и далёкими голосами слуг. Элоиза чувствует, как её пальцы сжимают зонтик слишком крепко. — Мать, это я… — начинает она резко, но тут же спотыкается о собственный голос. Что сказать? Признаться, что это её вина? Обвинить мать в несправедливости? Она скажет всё, что потребуется. Её движение слишком порывисто. Зонтик со стуком задевает вазу с камелиями. Глухой удар, и бутон с лепестками, красными, как засохшая кровь, падает на паркет. Мать моргает. Тень на её лице дрожит и рассыпается, словно ей вдруг напомнили, что здесь, в холле, всё ещё стоит дочь, которая не должна видеть этот холод. — Элоиза, дорогая, — её голос теперь мягок, как шелк, натянутый на лезвие. Она берёт её под локоть, лёгким движением уводя в сторону, — мадам Делакруа оставила образцы новых тканей в голубой гостиной. Ты же хотела посмотреть на них перед приёмом у королевы? «Нет, не хотела», — хочет сказать Элоиза, но язык предательски немеет. Всё, что она может — это позволить себя увести, как куклу на потертых шарнирах. Она оглядывается через плечо и замирает. Бенедикт остаётся в холле, где полосы света от витражей падают наискось. Пурпурные и кобальтовые блики скользят по его лицу, искажая черты. На мгновение он кажется чужим, каким-то призрачным двойником брата. Его улыбка не достигает глаз, которые поглощают свет, оставаясь тёмными впадинами. Элоиза чувствует, как мурашки пробегают по спине, хотя в холле душно. Витражный свет колышется, и лицо Бенедикта снова становится просто лицом брата. Почти. Потому что в его взгляде… столько слоёв, что у Элоизы снова возникает это странное чувство, будто они разучились понимать друг друга без слов.