Часть 3, или Шампанское и шёпоты

Отсутствие она замечает мгновенно. В холле, среди безупречных силуэтов матери и брата в парадных одеждах, нет того, кто всегда встречал её ленивой позой у колонны, с молчаливым обещанием в уголках губ: «Зевнёшь — я кашляну. Поморщишься — уроню бокал. Решишь сбежать — создам диверсию». Но сейчас колонна одинока, как она сама. Элоиза не моргнёт и глазом. Только едва заметное движение скулы: она прикусывает внутреннюю сторону щеки — привычный жест с тех самых пор, как впервые поняла: здесь не место слабостям. Никаким. Ни растерянности, ни сомнению, ни страху. Иначе… Она не может представить последствий, но её тело реагирует раньше сознания: спина выпрямляется, подбородок приподнимается, пальцы сами собой складываются в безупречную линию. Всё должно быть идеально. Всегда. И вот теперь, среди позолоченных стен королевского бала, где сотни свечей отражаются в зеркалах, это умение служит ей верой и правдой. Каждый шаг, каждый жест выверены, как строчки в её дневнике. Элоиза чувствует, как корсет врезается в рёбра. Шелк сковывает её тело, словно вторя строгим правилам матери. «Выбирай», — сказала та, предложив два одинаковых оттенка голубого. Как будто это был выбор. Бенедикт сразу заметил бы разницу. Он подобрал бы тот самый лазурный оттенок, что делает её глаза ярче, и сказал бы что-то поэтично-глупое: «В этом ты будешь выглядеть как бунтующая волна в океане светских условностей». Но его не было рядом, и Элоиза выбрала, даже не взглянув. Она движется рядом с Энтони сквозь бальный зал. Роскошное окружение кажется ей декорациями чужого спектакля. Звуки скрипок тонут в гуле голосов, улыбки гостей расплываются в дымке — всё словно отделено от неё невидимой преградой. Мать, обменявшись несколькими светскими фразами, уже отплывает к группе дам у колонн. Энтони механически поддерживает беседу, но взгляд его беспокойно скользит по залу. Ищет ли он Эдвину Шарму или её сестру? Элоиза больше ничего не знает. Никто не бросает на неё косых взглядов. Никто не перешёптывается за веерами. Внезапно Энтони замечает свой Бриллиант. Его рука резко высвобождается из хватки Элоизы. — Дождись мать, — бросает он на ходу, растворяясь в толпе. Она берет бокал шампанского с подноса лакея, словно это щит против надвигающегося бала. Первый глоток — неловкий, торопливый. Игристая кислота обжигает язык, заставляя её лицо морщиться. Это совсем не похоже на сладкий сироп из детства, но она делает второй глоток. Затем — третий. Пузырьки щекочут нёбо, поднимаются к носу, и она едва сдерживает нелепый чих. Когда она оборачивается, перед ней предстаёт мать в сопровождении незнакомого джентльмена. Его оценивающий взгляд скользит по её разгоревшимся щекам. Элоиза непроизвольно касается губ. Странное послевкусие напоминает ей о том, как далека она сейчас от привычного мира книг и разумных бесед. Пустой бокал внезапно кажется красноречивым свидетельством её неловкости, и она поспешно оставляет его на ближайшем столике. — Элоиза, дорогая, позволь представить… — голос матери струится, словно мёд, но в нём слышится та же неумолимость, что и в тиканье часов, отсчитывающих время до её замужества. Взгляд говорит яснее слов: «Ты будешь танцевать, даже если это последнее, что ты сделаешь». Элоиза отвечает кивком, будто невидимые нити дергают её голову в нужном направлении. Её танцевальная карточка предательски пуста. Она не удосужилась, по шутливому совету Бенедикта, заполнить её именами давно почивших поэтов. Музыка льётся волной, и она чувствует, как её тело напрягается в предчувствии привычного поражения. Танцы всегда были её слабым местом. Сегодня же её неуклюжесть достигает новых высот. Ноги путаются в па. Её каблук врезается в лакированную кожу башмаков партнёра, получая в ответ болезненный ответный удар. В зеркалах, украшающих стены, она ловит отражения наблюдателей, но при ближайшем рассмотрении оказывается: никто не удостаивает их пару вниманием. Последние аккорды становятся избавлением. Скомканные извинения, неловкий реверанс, и она уже пробирается к столу с напитками, хватая очередной хрустальный бокал. Среди пестрого кружева светских нарядов её взгляд внезапно выхватывает знакомые черты. Пенелопа. Элоиза взмахивает рукой с неподобающим энтузиазмом. Ближайшие дамы вздрагивают, словно стая голубей, потревоженная выстрелом. Веера вокруг начинают трепетать с удвоенной силой. Пенелопа торопливо подходит, её щёки раскраснелись от волнения. — Элоиза! Наконец-то. Я искала тебя повсюду. Где Бенедикт? — она озирается с наивной тревогой, и Элоиза чувствует, как в горле застревает горький комок. Она резко отхлебывает шампанское и отвечает: — Он… отсутствует. — Её пальцы сжимают тонкую ножку бокала с такой силой, будто это единственная опора в этом море света и музыки. — Мать решила… то есть, я предполагаю, что это её решение, ведь никто не удостоил меня объяснений… — Она делает ещё один глоток, наблюдая, как пузырьки спешат к поверхности, словно пытаясь сбежать. — Просто перед самым отъездом выяснилось, что Бенедикт не составит нам компанию. — Что? — Пенелопа хмурится. — Почему? Он что-то натворил? — Ты читала последний выпуск «Леди Уистлдаун»? — Элоиза проводит пальцем по горлышку бокала, заставляя стекло звенеть. — Тот самый пассаж о нашей с Бенедиктом… как это было… «особой близости»? — Разумеется! — подруга улыбается. — Там было милое упоминание о вашем танце с Бенедиктом. «Годы особой близости» — так красиво сказано! Перед Элоизой — живое воплощение её недавней невинности. Ирония ситуации не ускользает от неё: Пенелопа, которая способна разобрать по буквам каждый коварный намёк в «Леди Уистлдаун», оказывается слепа как новорождённый котёнок перед очевидностью. Элоиза прикусывает губу. — Да… «особая». Пенелопа кивает, все еще не понимая. — Ну да. Вы же действительно очень близки. Помнишь, как в прошлом году вы вдвоем… — О, Пенелопа, — Элоиза резко обрывает её. — Нашу с Бенедиктом… «близость» леди Уистлдаун сочла настолько предосудительной, что мать готова пустить по ветру всё своё влияние, лишь бы развеять этот слух. Хотя, — её губы искривляются в горькой усмешке, — мне, разумеется, не сочли нужным объяснить детали. Ведь какое я право имею знать что-либо о собственной репутации? Пенелопа моргает своими большими голубыми глазами. — Я не понимаю. Вы же просто близки как брат и сестра… Элоиза понижает голос до шепота: — А все теперь думают, что мы близки как… мужчина и женщина. Пенелопа делает резкий шаг назад, натыкаясь на проходящего лакея. Бокалы на подносе звякают, как тревожные колокольчики. В зеркале напротив Элоиза ловит их отражение: две девушки, одна — бледная как полотно, другая — с горящими щеками. Как иллюстрация к сборнику нравоучительных повестей. — Что?.. Нет… Элоиза, это же… это невозможно… — голос Пенелопы дрожит. — Кто мог… Как кто-то мог подумать такое?.. — О, моя дорогая невинность! — Элоиза закидывает голову, смех её звенит, как разбитый хрусталь. — «Особая близость» — какое изящное выражение. Почти как у кузенов Мейбери, которых я, глупая, считала просто… энтузиастами античной литературы. Пенелопа застывает, будто обратившись в мраморную статую — прекрасную, но безжизненную. — Леди Уистлдаун не могла подразумевать… — её голос звучит хрупко. — Могла! — Элоиза говорит громче, чем планирует. — Мы стали жертвами изощренной клеветы, Пенелопа. Оказывается, даже самые святые узы родства можно осквернить. Пенелопа оглядывается, и Элоиза следует ее примеру. Их взгляды одновременно скользят по залу. Две дамы у окна, третья, прикрывшаяся веером, — все делают вид, что не наблюдают, но Элоиза прекрасно видит эту притворную небрежность. А в зеркале напротив — отражение матери, чей властный взгляд зовет её немедленно. — Я… я должна… мы должны это исправить! — слова Пенелопы едва слышны. — Леди Уистлдаун могла не ведать, что творит… Элоиза презрительно поджимает губы: — Разумеется, Пенелопа. Пенелопа алеет до корней волос. — Не всякое слово — кинжал в спину. Порой и ты ранишь бездумно, — выпаливает она, но тут же кусает губу. Элоиза отшатывается, будто от пощечины. Даже сквозь туман шампанского она видит раскаяние в глазах подруги, и это лишь разжигает гнев. — Мои слова, — голос ее становится опасным шепотом, — лишь щекочут самолюбие, а не перерезают глотки. Элоиза бросает последний взгляд на сжатые руки Пенелопы, её дрожащие ресницы и резко отворачивается. Шампанское колотится в висках, делая мир вокруг зыбким, но ярость придаёт шагам твёрдость. Сначала она идёт медленно, будто пробираясь сквозь густой туман, затем быстрее — к высокой фигуре матери, что стоит у колонны с лицом, застывшим в привычной безупречной маске. Мать ловко перехватывает её под руку, и внезапно они оказываются перед королевой. — Ах, мисс Бриджертон, — её голос звучит ровно и веско, каждый слог тщательно выверен. — Какая досада, что ваше представление при дворе так грубо прервали. Ваша старшая сестра восхитила меня в своём сезоне, и я лелеяла надежду, что вы повторите её успех. Увы, правила не позволяют иметь два Бриллианта за сезон. В толпе пробегает взволнованный шёпот: некоторые ловят намёк на то, что Элоиза могла бы претендовать на титул, будь он доступен. Но она слышит то, что ускользает от других. Вся эта история с Бриллиантами — не более чем королевская причуда. Ничто не мешало ввести второй титул, кроме нежелания. И в словах королевы нет ни малейшего намёка, что именно Элоиза могла бы его получить. Чистейшая политика. Одолжение леди Дэнбери её матери. Элоиза расплывается в улыбке, слишком театральной, слишком широкой. — Вы слишком добры, Ваше Величество! Хотя… — её голос становится сладко-язвительным, — если уж мы украсили сезон Бриллиантом, не кажется ли вам, что было бы справедливо добавить и Изумруд? Чтобы джентльменам тоже было за что бороться — помимо наших подол и приданого. В зале повисает тишина настолько плотная, что слышно, как где-то упал веер. Королева медленно поднимает брови. Её глаза, обычно столь проницательные, на миг отражают искреннее недоумение. Неожиданно из её груди вырывается настоящий, звонкий смех. — Боже мой, — королева качает головой, — какая наблюдательность! — Её голос теперь звучит почти тепло. — Вы не только остроумны, мисс Бриджертон, но и обладаете редким даром замечать детали. Действительно, изумруды — моя давняя слабость. Смех рассыпается по залу, напоминая Элоизе те самые механические птицы в королевском дворце — прекрасные, мертвые и заведенные лишь на час. Даже на лице матери расцветает улыбка… как зимняя роза — красивая, но лишённая тепла. — А где же ваш очаровательный сын, способный развеять любую меланхолию? — осведомляется королева. Энтони, появившийся словно из воздуха, поспешно отвечает: — Бенедикт готовится к поступлению в академию искусств. Его слова повисают в воздухе, острые и гладкие одновременно, как лезвие, уже вонзившееся ей между рёбер. Королева что-то отвечает, но Элоиза слышит только стук собственного сердца, которому в такт бьется мысль: «Её семья обратила мечту брата в ссылку». Она берет очередной бокал с шампанским и делает глоток, затем — ещё один. И наблюдая, как кавалеры кружат дебютанток в сложных па, внезапно принимает решение. Если семья решила, что скандал требует жертв, она станет идеальной жертвой — весёлой, покорной, неотразимой. Она принимает приглашение на танец, затем — еще одно. И еще. В какой-то момент она намеренно спотыкается на следующем повороте, хватает партнёра за рукав и заливается смехом. — О, простите! Кажется, мой брат был прав: мой танец напоминает попытки героини готического романа убежать в платье от призрака. И пусть все запомнят её именно такой — не сломленной, не запуганной. Пусть Бенедикт узнает, что его Медуза всё ещё щёлкает зубами. В углу зала силуэт матери кажется особенно довольным. Элоиза ловит ее взгляд и тут же берет новый бокал. Пенелопа пытается пробиться сквозь толпу поклонников: — Элоиза, пожалуйста… — О, прекрати, — смех вырывается резко, как пробка из шампанского. — Сегодня я решила — только смех и танцы! — она хватает ближайший бокал с подноса. — В конце концов, разве не для этого мы здесь? Пенелопа открывает рот, но Элоиза уже разворачивается к кавалеру. Когда последние фанфары возвещают окончание королевского приема, она покидает бальный зал, следуя за матерью, чье лицо сияет торжествующей улыбкой, в то время как Энтони, угрюмый и молчаливый, замыкает шествие. Карета увозит их сквозь ночь. Внутри — натянутая тишина, нарушаемая лишь стуком колес по мостовой. Мать перебирает жемчужное ожерелье с довольным видом, Энтони смотрит в темное окно, а Элоиза чувствует, как её накрывает усталость. — Завтра, — воодушевленно говорит мать, поправляя перчатки с довольным видом, — нас непременно посетят новые поклонники. После такого успешного вечера… — Не те поклонники, которых ты ждешь, — резко обрывает Энтони. Его голос, обычно такой ровный, теперь наполнен гневом. — Разве ты не видишь? Она едва держится на ногах. — Он бросает взгляд на Элоизу, которая притворяется спящей, но её пальцы судорожно сжимают складки платья. — Твой план — катастрофа. Ты уже сделала несчастными двоих в этой семье. В паузе висит невысказанное: «А может, и троих». — Ни один порядочный человек не принял этот двусмысленный намек всерьез, — продолжает он, сжимая кулаки. — А те, кто осмелится повторить его в моем присутствии, пожалеют. Мать открывает рот для возражения, но Энтони резко отворачивается к окну. Остаток пути они проводят в молчании. Элоиза притворяется спящей, но сквозь прикрытые ресницы видит, как отблески фонарей скользят по каретному окну — то появляясь, то исчезая, точно её шансы на спокойную жизнь. Наконец движение останавливается. Лакей распахивает дверцу, и Элоиза, не дожидаясь помощи, выскальзывает наружу. Холодный ночной воздух обжигает лицо — блаженное облегчение после духоты кареты. Она взбирается по лестнице, ступени под ногами плывут, как палуба корабля в шторм. Голова тяжелая, но мысли пронзительно ясны. — Вон! Все, вон! — её голос звучит резче, чем планировалось. Служанки разбегаются, оставив после себя в комнате шепот и запах лаванды. И тут же — укол раскаяния. Они не виноваты. Никто не виноват. Кроме, возможно, её самой. Перчатки летят в угол с неожиданной яростью. Чулки — следом, образуя жалкую кучку на полу. Волосы рассыпаются по плечам неровными прядями — один локон упрямо лезет в глаза, но ей всё равно. Платье не поддается — застежка где-то сзади, и руки не дотягиваются. — Чёрт! — Элоиза машет рукой, чувствуя, как от этого жеста кружится голова. — Ну и оставайся на мне, проклятое тряпье. Она падает на постель лицом вниз, вдыхая запах свежего белья. Но через мгновение уже вскакивает, как ошпаренная. — Бенедикт… — шепчет она, спотыкаясь к двери. Нужно найти его. Рассказать, как… Энтони наконец-то вспомнил, что он старший брат, а не… Впервые за… нет, не впервые. Но так же неожиданно, как те редкие моменты, когда он вдруг переставал быть надменным ослом и становился… почти человеком. Её пальцы сжимают дверную ручку, оставляя на полированной латуни влажные отпечатки. Где-то в доме тикают часы, напоминая, что ночь давно перевалила за середину. Но ей всё равно. Сейчас только одно важно — найти Бенедикта, пока эта хрупкая ясность в мыслях не растворилась в тумане шампанского. Босые ступни скользят по холодному полу, когда Элоиза выскальзывает в коридор. Растрепанные волосы падают на лицо, мешая и без того бесполезному в темноте зрению. Она протягивает руки вперед, пальцы натыкаются на шершавые стены. — Где же… — её шепот растворяется в тишине. Вот эта резная дверь — нет, гардеробная. Та, с резной ручкой — кабинет Энтони. Элоиза кружится на месте, и дом, знакомый до последней трещинки в потолке, вдруг становится чужим лабиринтом. Глупо. Смешно. Губы сами растягиваются в улыбку при мысли, что она, способная цитировать наизусть целые главы, не может вспомнить расположение комнат в доме, где выросла. Внезапно — золотая полоска света. Библиотека. Дверь приоткрыта, и отсвет камина рисует на стене дрожащий прямоугольник. Может, там Энтони? Глупо, конечно, но она уже представляет, как заходит «случайно», заводит разговор о последней прочитанной книге, и вот они уже спорят, кричат, смеются, и мир снова на своих местах. Шаг. Еще шаг. И вдруг — удар плечом о чью-то грудь. Твердую, знакомую. Запах льняного масла, скипидара и едва уловимый шлейф бренди обволакивает ее прежде, чем сознание успевает сложить эти детали в имя. Бенедикт. — Мммфф! — вырывается вместо имени, его ладонь прижимается слишком резко, на грани боли. — Тише, Эл, — горячий шепот обжигает ухо, голос непривычно низкий, будто темнота сгубила все его светские манеры. Его ладонь отстраняется, но пальцы — странно нерешительные, почти робкие — скользят по её подбородку. Задерживаются. Бенедикт отступает, и лунный свет режет его лицо пополам — одна половина освещена до болезненной четкости, другая тонет в тенях. — Господи, помилуй, — его голос звучит приглушенно, будто он боится разбудить весь дом. — Мать хватил бы удар, если бы она тебя сейчас увидела… Хотя, — его взгляд скользит по её неустойчивой позе, — учитывая, как ты шатаешься, возможно, она сначала лишилась бы чувств от стыда, а потом уже от потрясения. Элоиза резко трясет головой, открывает рот, готовая выпалить, что мать слишком занята расчетами, чтобы замечать такие мелочи. Но вместо язвительной реплики из горла вырывается предательская икота. Бенедикт фыркает, но звук получается каким-то фальшивым. Его рука совершает странное прерывистое движение: начинает тянуться, чтобы по-старому ткнуть ее в бок, но резко меняет траекторию, превращаясь в нелепый полужест, застывший между ними. — Вижу, шампанское сказало своё слово, — он скрещивает руки на груди, но это не защитная поза, скорее попытка сдержать что-то. В его голосе, обычно таком уверенном, появляется какая-то странная нота. Не ревность, не обида — что-то более сложное. А, может, это просто игра её опьянённого воображения. — Похоже, ты устроила настоящий праздник. Безудержное веселье, танцы до головокружения… — он не договаривает, оставляя в воздухе невысказанное: «Без меня». Элоиза ощущает, как ногти впиваются в собственные локти — этот детский жест, знакомый лучше любых слов. Так она сжимала себя, когда в семь лет сломала руку, но отказалась плакать. Так держалась, когда в двенадцать проиграла Энтони в шахматы в тринадцатый раз подряд. Защитная поза, ставшая второй натурой. Бенедикт замечает это. В тесном пространстве дверного проема его внезапное преображение кажется еще более резким — только что он был сдержанным и осторожным, а теперь… Театральный вздох, преувеличенный шаг назад, и он уже ловко огибает ее, будто выходя на сцену. — О, великая Медуза! — голос его теперь звучит так, будто заполняет весь коридор, а не только тесное пространство между ними. Он разворачивается, спинка кресла за его спиной превращается в импровизированную театральную кулису. — Неужели ты явилась, чтобы обратить в камень мой скромный вечер уединения? — Толчок в плечо, слишком сильный для шутки, слишком слабый для злости. — Я начал, заметь, благородное дело опустошения наших запасов. Если продолжишь хранить молчание, мне придется играть сразу все роли: и пьяницы, и собутыльника, и трагического героя. Он поворачивается к библиотеке, но задерживается в дверном проеме. Профиль в каминном свете, уголок губ приподнят в знакомом вызове: «Ну что, осмелишься?» Элоиза гордо вскидывает подбородок, делает шаг и тут же спотыкается о персидский ковер. — Пьешь по ночам, Бенедикт? — её голос звучит неестественно громко в тишине библиотеки. — Что бы сказала… — Мать? — он ловко подхватывает её под локоть, его пальцы обжигающе тёплые на её коже. — О, она бы завела речь о том, как я окончательно развратил её невинную дочь… — Его взгляд скользит по её растрёпанному виду, задержавшись на смятом платье. — Хотя, судя по всему, ты и без меня прекрасно справляешься. Он ведёт её к креслу у камина, где на низком столике стоит полупустая бутылка отцовского тридцатилетнего бренди. Огонь в камине рисует дрожащие тени на скулах Бенедикта, когда он наливает два полных бокала: один ставит перед ней, другой подносит к губам, не сводя с неё глаз. Намеренно или нет, но он держит бокал именно под тем углом, при котором свет от камина бьёт ей прямо в глаза. Она морщится, и тут же видит, как уголки его губ дёргаются. — Ну что, мисс «Я-просто-искала-библиотеку», — его голос звучит насмешливо, но в глазах — неподдельное внимание, — расскажешь, что за демон гнал тебя по дому в таком виде? Губы Элоизы дрожат. Внезапно перед мысленным взором возникает нелепое видение Энтони с козлиными рогами и хвостом, размахивающее не тростью, а вилами. Воздух вырывается из её лёгких смехом, слишком громким для ночной тишины. Она резко прикрывает рот рукой, но плечи продолжают предательски дрожать. — Энтони! Ты бы видел Энтони! Он назвал план катастрофой! Сказал, что мы… что мы все несчастны! — Слова вылетают путано, и она видит, как брови Бенедикта взлетают вверх, и как он берёт её бокал за основание и отодвигает ровно настолько, чтобы она не могла до него дотянуться. От этого её охватывает новый приступ смеха, пьяного, истеричного, такого, от которого сводит живот и наворачиваются слёзы. — Господи, ты пьянее, чем я думал, — в голосе Бенедикта нет осуждения, только какая-то странная нежность. Он протягивает руку, поправляя выбившуюся прядь у её виска. — Хотя насчёт Энтони ты права — это действительно исторический момент. Настолько, что я готов простить тебе даже это… — его жест указывает на её общий вид, — катастрофическое отсутствие приличий. Элоиза все еще не может сдержать смех — ее плечи дрожат, а пальцы судорожно сжимают подлокотники кресла. Бенедикт поднимает бокал. — Если будешь хохотать так громко, — говорит он, приглушая голос до заговорщицкого шепота, — завтрашний выпуск «Леди Уистлдаун» объявит, будто я довел тебя до истерики. — Он делает театральную паузу. — И я, пожалуй, позволю этой сплетнице так думать. По крайней мере, это будет моя правда, а не ее грязные вымыслы. Его шутка звучит легко, но взгляд остаётся настороженным. Пальцы нервно постукивают по стеклу. — Хотя если Энтони одумался… Может, мне пора в те края, где холсты важнее титулов? — Уголок его рта дергается. — Пока он не передумал и не решил, что мне пора жениться на какой-нибудь герцогине. — Нет! — Её рука стремительно захватывает его рукав, и янтарные капли бренди падают на персидский ковёр, как слёзы. — Ты останешься! — Затем, чуть тише: — То есть… если это твой выбор. Но не из-за этих… глупостей. Бенедикт замирает. Его взгляд скользит по её пальцам, вцепившимся в его рукав. — «Нет», — повторяет он, и голос его звучит странно, будто кто-то натянул струну слишком туго. — Прямо как в тот день, когда я хотел сбежать в цирк, а ты пригрозила рассказать матери. — Уголки его губ дёргаются в подобии улыбки, но в глазах — что-то другое. Его пальцы вздрагивают — на мгновение кажется, он накроет её руку своей, но вместо этого лишь поправляет складки манжеты с преувеличенной тщательностью. — Я не уеду. Не сейчас. — Он отворачивается к камину. — Хотя иногда кажется… — его голос становится горьким, — что это единственный способ остановить этот маскарад. Внезапно Бенедикт поворачивается к ней. — Но если уж я остаюсь, обещай мне одну вещь: в следующий раз, когда решишь носиться по дому в таком виде, — его взгляд выразительно скользит по её наряду, — …хотя бы крикни: «Бенедикт, спасай!», а то я начинаю чувствовать себя ненужным героем в собственной истории. Тон лёгок, но уголки губ напряжены. — Мой вид, между прочим, — Элоиза с преувеличенной театральностью показывает на себя, затем поднимает ноги и шевелит босыми пальцами, — целиком и полностью твоя вина! — О, Господи, теперь ещё и пальцами шевелишь! — Бенедикт драматично прикрывает лицо ладонью. — Мать точно прикончит меня. — Но его плечи предательски дёргаются от сдерживаемого смеха. — Моя вина? Ах да, я же специально напоил тебя и заставил бегать по тёмному дому. Всё часть моего коварного плана — заставить тебя признать меня любимым братом. — Ну конечно же ты любимый! — Элоиза протягивает слова, будто декламирует шекспировский монолог. — Самый-самый любимый брат на свете! — Внезапно замирает, прищурившись. — А я… я твоя любимая сестра? Бенедикт откидывается в кресле, тень улыбки скользит по его лицу. — Ну разумеется, ты моя любимая сестра… — делает драматическую паузу, затем с преувеличенной серьезностью: — Когда не кричишь на меня за разбросанные кисти. Или не воруешь мои книги. Или не… — внезапно он срывается на смех, от которого каминное пламя дрожит. — Господи, да ты вообще ужасная сестра, если разобраться! Он делает глоток бренди. В уголках его глаз собираются смешинки, но взгляд мягкий, почти нежный. — Хотя кто же еще будет так старательно портить мне жизнь? — его голос становится тише, теплее. — И так же старательно вытаскивать меня из моих мрачных настроений… Его рука тянется к её волосам, пальцы запутываются в прядях, поправляя их с неожиданной бережностью. Затем он фыркает и наклоняется к ней. — Правда, сейчас ты больше похожа на мою любимую русалку, выброшенную штормом на берег, — его шёпот обжигает ухо. — Только вот настоящие русалки, — он демонстративно морщит нос, — не пахнут, как трактир у доков. — Русалка? — Элоиза моргает, её брови дёргаются. — Разве она не умерла от несчастной любви, превратившись в морскую пену… или в песок? — её голос становится рассеянным, взгляд теряется где-то в углах библиотеки. — Или в водоросль? В рыбу? Бенедикт резко откашливается, чуть не поперхнувшись бренди. — Чёрт возьми, Элоиза… Его руки внезапно смыкаются на её плечах, пальцы впиваются в шёлк так, что ткань собирается складками. Всё его лицо — внезапная маска серьёзности, но в глазах — знакомый озорной блеск. — Ты что, проглотила сборник сентиментальных стихов? — фальшивый ужас в голосе. — Настоящие русалки — опасные твари! Он резко встряхивает её, будто проверяя на прочность, и локоны Элоизы рассыпаются по плечам. — И превращаются не в песок, а в настоящих морских чудовищ! С щупальцами и всем таким. — Снисходительно добавляет: — Хотя тебе бы, конечно, достались самые жалкие щупальца. Короткие. И кривые. — Что?! — Элоиза возмущённо вскакивает, поднимая подол платья. — У меня не кривые щупальца! Это у тебя кривое… лицо! — Она задирает нос с комичной важностью, затем заливается смехом, который эхом разносится по библиотеке. — Кривое лицо! Бенедикт притворно хватается за сердце, откидываясь в кресле с драматичным стоном. — О, жестокий мир! Моя же сестра — да что там, моя любимая сестра! — Он делает особый акцент на слове, подмигивая, но в глазах что-то тёмное, невысказанное. — Называет это божественное творение, — он проводит рукой по своему лицу, — «кривым»! Его пальцы, ещё секунду назад театрально скользившие по скулам, внезапно щипают её за локоть — слишком резко для шутки, слишком нежно для упрёка. Элоиза вздрагивает, и стопка книг у её ног качается, как пьяная дебютантка. Бенедикт ловко подхватывает падающие тома, и за это получает легкий пинок в голень. — Ой-ой, — хватается он за ногу с комичным выражением лица, — Медуза перешла в наступление! Элоиза ловит себя на том, что больше не смеётся. Внезапно на неё наваливается усталость, тяжёлая, как зимнее пальто. Ноги подкашиваются, и она едва не падает вперед — прямо на Бенедикта, но в последний момент хватается за спинку кресла. Пальцы впиваются в бархатную обивку, будто это единственная опора в мире, где всё пошло наперекосяк. — Боже, Бенедикт, это был кромешный ад! — Элоиза жестикулирует так резко, что её собственный рукав хлопает её по лицу, но она даже не замечает. — Мать смотрела на меня, как на треснувшую вазу, которую вот-вот выбросят. А Энтони? Увидел «свой» бриллиант и тут же бросил меня посреди зала, будто я вчерашняя газета! А Пенелопа… — здесь её голос звучит горько. — Она искренне не понимала, в чём проблема! «Но вы же просто близки как брат и сестра», — говорила она, смотря на меня такими честными глазами, что мне хотелось кричать. Она чиста, как… как я была до всей этой истории. Элоиза падает в кресло. — А потом этот бал, и королева с её политическими играми, и все эти мужчины, которые теперь смотрят на меня то с жалостью, то с… с непристойным любопытством! — её голос дрожит. — И тебя не было. А ты должен был там быть! Без тебя всё было не так. Всё было… Голос ломается, превращаясь в шёпот. — Эл… Рука Бенедикта внезапно накрывает её сжатые кулаки, останавливая их дрожь. Пальцы осторожно разжимают её ладонь, будто распутывая узлы. — Ты же знаешь, всё это — просто дым, — его голос теряет всю театральность, становится приглушенным, будто они вновь дети, прячущиеся в библиотеке от уроков. Его пальцы все еще обвиты вокруг ее кулаков, когда другая рука поднимается, нерешительно, будто рисует невидимый эскиз в воздухе. Тепло ладони сначала лишь чуть касается ее щеки, затем большой палец сам собой проводит по скуле, задерживаясь у виска, будто пытаясь унять бурю мыслей за тонкой кожей. — Леди Уистлдаун дует на угли, королева переставляет фигуры, мать паникует… Пальцы скользят вниз, собирая выбившуюся прядь за ухо с преувеличенной аккуратностью. Когда он наконец разжимает ее кулак, его мизинец цепляется за ее мизинец, как в детской клятве. — Но мы-то с тобой знаем: пешки могут снести королеву, если пойдут вместе. Он вздыхает, и в этот момент кажется, будто все годы их совместных шалостей вдруг проступили у него в уголках глаз. — Ну и после твоего признания? — На его губах появляется привычная ухмылка, но как-то слишком медленно. — Как я могу снова тебя оставить? «Воспитание младших сестёр — священный долг каждого джентльмена». — Ты никогда не воспитывал меня… — слова вырываются неожиданно, тихо и чуть смазанно. — Ты просто… был рядом. И этого хватало. Зевок настигает Элоизу, и мир на мгновение растворяется в темноте за сомкнувшимися веками. Когда она вновь открывает глаза, каминный свет рисует на его лице странные узоры — будто маска трескается, обнажая что-то незнакомое под привычными чертами. Элоиза чувствует, как сознание уплывает, но перед самым падением в сон ей чудится: Тепло. Ближе, чем должно быть. Дыхание, не ровное, как у спящего, а прерывистое, словно после бега. И что-то ещё — лёгкое, как падающий лепесток, оставившее на губах странное ощущение. — Спи, моя… сестра, — голос Бенедикта звучит так, будто доносится сквозь толщу воды. — И пусть тебе приснится, что мы снова дети, и всё… просто. Тьма накрывает её, унося в сон, где нет ни корсетов, ни условностей — только смех в солнечном саду и его рука, ловко подхватывающая её, когда она оступается.