Часть 14, или Плети и цепи

Элоиза думает о Бенедикте. И продолжает думать. Время скользит мимо. Она не замечает, как проходит ужин. Как мать рассуждает о гортензиях. Как Колин шутит. Её тело сидит за столом, а сознание уже там — за дверью библиотеки, в той самой тьме, куда он обещал привести её сегодня. «Я боюсь себя, Элоиза. Той тьмы, что во мне», — сказал он, и с тех пор она не может думать ни о чём другом. Что это — его тьма? Она перебирает варианты и каждый раз приходит к чему-то ещё более нелепому. Может, он читает запрещённые книги? Не те, что просто без морали — такие, конечно, тоже существуют, — а настоящие, с печатью «не для женских глаз». Или, может, рисует обнажённых женщин в подвале? (Хотя у них в доме, насколько она знает, нет подвала — только погреб для вина и старые сундуки с платьями покойной тёти. Но в романах всегда есть подвал. Обязательно.) А вдруг он — тайный последователь маркиза де Сада? Элоиза тут же краснеет от собственной мысли. Она, честно говоря, не до конца понимает, кто такой этот маркиз, кроме того, что его имя шепчут с особым ужасом в гостиных, где обсуждают «французские извращения». Но в романах миссис Радклиф тьма всегда выглядит одинаково: плети, цепи, полупрозрачные туники и женщины, падающие в обморок от одного взгляда на дверь с ржавым замком. Элоиза всегда считала это немного глупым. Кто вообще падает в обморок от двери? И всё же… сейчас она ловит себя на том, что представляет именно это: Бенедикта в чёрном камзоле, с плетью и томом запретных стихов в руках, стоящего среди дыма и свечей, и она — в белом, с растрёпанными волосами, говорит: «Я знаю твою тьму… и принимаю её». Она почти смеётся. Бенедикт? С плетью? Он, который не может убить муху и предпочитает спасать бабочек из паутины? Её фантазии абсурдны, но они служат защитным механизмом. Если его «тьма» — это литературный штамп, значит, с ней можно справиться. Значит, это игра. А игры она понимает. После ужина она поднимается в спальню. Служанки ждут, говорят, улыбаются, расстёгивают пуговицы. Шёлк платья шуршит. Корсет распускается, и она вздыхает с облегчением. Ванна — горячая. Пена — с лавандой и чем-то древесным, что напоминает мастерскую Бенедикта: кедр, лак, запах краски. Служанки облачают её в ночную сорочку — простую, почти детскую, из тонкого хлопка, без кружев. Как будто она должна выглядеть невинной. — Мисс Элоиза? — одна из служанок спрашивает, заворачивая её волосы в полотенце. — Вы сегодня такая тихая. Всё хорошо? Элоиза улыбается. — Просто устала, — говорит она. Свечи гаснут. По одной. Сначала у зеркала. Потом у кровати. Последняя — у двери. Служанки выходят. Шум их шагов по коридору затихает. Дом погружается в тишину. Она ложится — не спать, а притворяться. Щека утыкается в подушку. Она ждёт. Пока дом не замрёт окончательно. Тогда она медленно встаёт. Босые ноги на холодном паркете. Тапочки. Халат — бархатный, тёмный, с вышитыми лилиями. Она слегка краснеет, глядя на своё отражение: растрёпанные волосы, сорочка задрана чуть выше лодыжек, кожа ещё блестит от пара. Она выходит. Спускается по лестнице, которую знает с детства. Она знает, где ступать мягче, где можно идти быстрее. Она прошла этим путём сотни раз. С каждым шагом — сердце бьётся быстрее. Под дверью библиотеки сочится слабый свет. Она не стучится. Заглядывает внутрь и видит его. Бенедикт стоит спиной к двери, у камина. Его силуэт вырезан пламенем: чёткий, тёмный, почти театральный. От него по полу тянется длинная, дрожащая тень. Он не поворачивается, когда дверь открывается. Но спина напрягается под тонкой льняной рубашкой — лёгкое, почти незаметное движение. Воздух здесь другой. Густой. Пахнет дымом, старой кожей переплётов, горьковатой нотой бренди. На низком столике — бокал, наполовину полный. Бенедикт не пьёт. Просто смотрит в огонь. Элоиза тихо закрывает за собой дверь. На мгновение она прислоняется к дереву, чтобы перевести дух. Затем отталкивается от двери и идёт к нему. Когда она останавливается в паре шагов, он медленно поворачивается. Огонь озаряет его профиль — подчёркивает жёсткую линию челюсти, тени под глазами, напряжение в скулах. Он не улыбается. Его взгляд — тяжёлый, неподвижный. Он скользит по её распущенным волосам, по плечам, укрытых бархатом халата, по босым ногам, неуклюже обутым в домашние тапочки. Он делает шаг к ней. Затем ещё один. Останавливается так близко, что подол её халата почти касается его босых ног. Он тоже снял обувь. Его рука поднимается. Пальцы замирают у виска — в дюйме от кожи. Они повторяют изгиб её лица в воздухе. Но она чувствует тепло. — Ты вся в тенях, — говорит он. — Даже при свете огня. Как мне нарисовать то, что всегда ускользает? Его пальцы опускаются, но не на её кожу. Он подхватывает прядь волос, лежащую на плече, и медленно перебирает её между большим и указательным пальцами. — Я сказал себе, что не буду этого делать, — шепчет он. Всё ещё смотрит на её волосы. — Что дам тебе уйти. Что оставлю тебя в неведении. Он встречает её взгляд. В его глазах пляшет отблеск пламени — живой, трепетный. — Но я эгоист, Элоиза. И я слаб. Элоиза закатывает глаза. — Ты драматичен, Бенедикт, — говорит она и пытается улыбнуться: правильная улыбка, улыбка младшей сестры. Но губы не слушаются. — И беспокоишь меня, — добавляет она. Она берёт его за руку. Тянет его к дивану у камина. — Давай сядем и просто поговорим, — говорит она. — Это у нас получается очень хорошо, — добавляет она и смеётся. — Только в этот раз ты будешь говорить, а я слушать и принимать. Он позволяет ей вести себя. Его пальцы лежат в её ладони без сопротивления. Когда они достигают дивана, он не садится рядом. Он опускается на колени. На ковёр. Перед ней. Его руки ложатся на её колени. Подбородок опирается на её сцепленные пальцы. Огонь отбрасывает мерцающие тени на его лицо. Подчёркивает влажность в уголках глаз. — Говорить, — повторяет он тихо. — Мы всегда говорили. Он смотрит на их соединённые руки. — Но мы всегда лгали. Себе. Друг другу. Прятали правду за шутками, как за занавесом. Он поднимает на неё взгляд. — Я не хочу больше говорить, Элоиза, — почти шепчет он. — Я хочу признаться. Его пальцы сжимают её колени. — Я ненавижу запах твоих духов на других. Даже на Пенелопе. Потому что это значит — ты была близка с кем-то, кто не я. Он на мгновение закрывает глаза. — Я подсчитываю секунды, которые ты проводишь, глядя на других мужчин. Даже вежливый взгляд для меня — вечность. Глаза вновь открываются. — Когда ты смеёшься над шуткой Колина, что-то внутри сжимается в чёрный, уродливый комок. Потому что твой смех… Он должен быть моим. Только моим. Я вижу тебя во сне. Не как сестру. Не как друга. Я вижу тебя — подо мной, надо мной. Просыпаюсь в холодном поту с твоим именем на губах. И мне стыдно. Не за сон. А за то, насколько я хочу. Вот кто я, Элоиза. Не галантный брат. Не безобидный художник. Я — человек, который сойдёт с ума, если ты когда-нибудь полюбишь другого… Который, возможно, уже сошёл с ума. Он замолкает. Опускает голову. Прижимает лоб к её коленям, к мягким складкам бархатного халата. — Теперь ты знаешь, — шепчет он. — Теперь ты видишь монстра. Он поднимает на неё взгляд — тяжёлый, обнажённый, полный ожидания. Элоиза не отводит глаз. Она смотрит на него. И вдруг смеётся. Смех вырывается звонкий, почти детский. Она зарывается пальцами в его волосы. — Боже, Бенедикт… — шепчет она. — Я всё это знала о тебе! Ну или не знала… но догадывалась. Её ногти мягко царапают кожу у затылка — нежно, почти игриво. Она взъерошивает ему волосы, как делала в детстве, когда он засыпал над этюдником, обхватив голову руками. — Ты… всегда был немного одержим тем, что считал своим. Её пальцы скользят по виску. — Свои краски. По скуле, к уголку рта. — Свою комнату. Кончики пальцев касаются его губ. — Раньше ты меня в неё не пускал! Она только что сказала слишком много. Она призналась: в том, что видела. В том, что жаждала. В том, что все эти годы — сквозь семейные ужины, сквозь «брат» и «сестра», сквозь каждое «как мило вы ладите» — она была одержима им. Теперь она отводит взгляд. — Я, разумеется, тебе не принадлежу физически, — говорит она, чуть повысив голос, почти с насмешкой. Но тут же смягчает интонацию, почти шепчет: — Но в твоей голове… я твоя. Она наклоняется ближе. Щека почти касается его плеча. — Но ты меня напугал… Не сейчас. А днём. Она поднимает на него глаза. — Я думала… ты признаешься в чём-то по-настоящему странном. В духе маркиза де Сада. С плетями, подземельями и женщинами в полупрозрачных туниках. Она хихикает коротко, нервно, пытаясь превратить ужас в анекдот. Затем, почти без перехода, дует ему в ухо: тёплый, лёгкий воздух. Его тело замирает.Он медленно поднимает голову. Выражение лица меняется. Растерянность исчезает. Уголки горла подрагивают. — Маркиз де Сад? — повторяет он. Голос — низкий. Ворчащий. Он хватает её за запястья. Прижимает её ладони к своему лицу. — Ты знаешь. Ты действительно знаешь об этом. Он издаёт короткий звук. Не смех. Не стон. Что-то между. — И ты… облегчена? Он использует её хватку на своих запястьях, чтобы подняться с колен. Отпуская её. Но не позволяя ей уйти. Он не садится рядом. Он нависает над ней. Руки — на спинке дивана. По обе стороны от её головы. — О, моя дорогая, наивная Элоиза, — шепчет он. — Ты думаешь, что моя «тьма» — это что-то из запретной книги? Нечто экзотическое. Интеллектуальное. Что можно обсудить за чашкой чая? Он наклоняется ближе. Дыхание смешивается с её. — Моя тьма не в фантазиях о плетях и цепях. Один из его пальцев отрывается от спинки дивана. Прижимается к её виску. — Она — вот здесь. Его взгляд падает на её рот. На губы, которые только что смеялись. — Она в том, что я хочу быть единственной мыслью в этой голове. Единственным именем на этих губах. Он отступает резко. — Моя тьма — это не порок. Это… голод. Обычный. Животный. Скучный голод. Голод, который не утолить философией. Или… или разговорами. Он отворачивается. Берёт стакан с бренди. Залпом выпивает остатки. — Так что нет, я не собирался шокировать тебя рассказами о де Саде. Он ставит стакан. — Я просто хотел показать тебе дыру в своей душе. Он смотрит в камин. — И, кажется, разочаровал тебя её банальностью. Его самоуничижение ранит её больше, чем любые признания в пороках. Он пытается обесценить свои чувства, называя их «скучными», чтобы сделать их менее опасными для неё. Но для неё нет ничего скучного в том, что он чувствует. Элоиза резко встаёт. Она не может слушать, как он говорит о себе как о чём-то разрушенном, унизительном, банальном. Она идёт к нему босиком по ковру. — Нет, Бенедикт, ты… Ты никогда не сможешь меня разочаровать. Она замирает рядом с ним. Её пальцы чуть дрожат в воздухе, не решаясь опуститься. Потому что теперь она знает: его «тьма» — не готический вымысел с цепями и подземельями. Это не роман миссис Радклиф, где ужас можно закрыть и забыть до ужина. Это — правда. Грубая, неуклюжая, живая. И в этом-то и ужас. Не в том, что он сломан. А в том, что он может уйти, не потому что не любит, а потому что считает себя нелюбимым. Внезапно она чувствует себя не женщиной, знающей силу своего желания. А девочкой — той самой, что в детстве боялась, что брат уедет и больше не вернётся. — Просто я… С этим я могу справиться. Она говорит это, как заклинание. Как будто слова могут изменить то, что она только что сделала. Что она посмеялась. Посмеялась над его болью. Посмеялась над его «тьмой». — С де Садом… не совсем, — шепчет она. Она делает паузу. Смотрит в сторону. На полку с книгами. На портрет отца в углу. Куда угодно, лишь бы не видеть, как он страдает из-за неё. — Я не люблю боль, — говорит она. — Особенно когда её подают как спектакль: с драматичным освещением, трагическим молчанием и всеми этими… атрибутами страдания. Боль не должна быть представлением. Не должна быть целью. Она должна быть… чем-то другим. Чем-то между хорошо и лучше. Там, где всё ещё больно… но уже не одиноко. Она выдыхает. Запутавшись. В чувствах. В этом абсурде: как может быть «между хорошо и лучше»? — А ты… Ты не банален. Прости, что засмеялась. Мои мысли… последние часы они крутились только вокруг тебя. И, как водится у меня, разыгрались не в меру. Она почти улыбается. — Они сыграли со мной злую шутку. Превратили твою боль в фарс. Прости. За то, что сначала подумала о спектакле… а не о тебе. Он не смотрит на неё. Всё его внимание — огню. — Не извиняйся, — говорит он. Голос — тихий. Почти монотонный. — Ты испугалась. Это… разумно. Он поворачивается к ней. Поднимает руку. Его пальцы касаются её щеки. Кончики лишь скользят по коже. От виска к подбородку. — Между хорошо и лучше, — повторяет он. — Ты всегда находила самые невозможные слова для самых невозможных вещей. Его рука опускается. Он отступает. На шаг. На два. Создаёт между ними дистанцию. — Нет плетей, Элоиза, — говорит он почти с нежностью, будто объясняет ребёнку. — Нет цепей. Только… это. Он делает жест — ладонью охватывает пространство между ними. — И страх, — добавляет он тише, — что однажды этого окажется недостаточно. Что я… стану недостаточным. Он сглатывает. — И ты оглянёшься назад и поймёшь, что выбрала тень вместо солнца. Он поворачивается. Смотрит в окно. Их отражения мерцают в нём: две тени, которым не позволено стать парой. — Может, тебе стоит уйти. Пока не стало слишком поздно. Вернуться к чему-то… простому. Чему-то, что не требует от тебя разгадывать лабиринты чужого безумия. Элоиза чувствует боль — не телесную, а ту, что знакома до дрожи: боль отвержения. Он предлагает ей уйти. Просто. Разумно. Но в этом предложении — испытание. Последнее и самое тихое: «Докажи, что ты моя — даже когда я говорю «иди». Но она не хочет доказывать. Она хочет разрушить этот страх. Словами. Жестами. Гневом. Любовью. Она топает к дивану. Она устала от его самоистязания. От его попыток сделать себя монстром, чтобы она могла спокойно уйти. Она плюхается в него. Громко. Намеренно. — А может, тебе пора перестать быть глупцом? — произносит она. Скрещивает руки на груди. Взрыв смеха вырывается из его груди. Бенедикт поворачивается от окна. На лице — наконец настоящее выражение. Не усталость. Неуверенность. — Глупцом? Он приближается к дивану. Останавливается перед ней. Смотрит сверху вниз. — После всего, что я только что вывалил на тебя… После исповеди о самых тёмных уголках моей души… Твой вердикт — «глупец»? Он опускается на колени. Перед ней. Его руки ложатся на её колени. — Ты… ты невозможна, — шепчет он. Голос смягчается. В нём — неверие. Растущая нежность. — Я предлагаю тебе свободу… Он качает головой. — А ты топаешь ногой и называешь меня идиотом. Крошечная улыбка трогает уголки его губ. — Может, это ты — моя тьма, — говорит он. — Потому что ни один разумный человек не остался бы здесь. Ни один не выслушал бы всё это и не бросил бы мне в лицо упрямое «нет». Он смотрит на неё, и в его взгляде больше нет страха, нет самоотвращения — только изумление, почти благоговение. — Ты действительно не боишься, не так ли? Не настоящей тьмы. Ты боишься только того, что может отнять тебя у меня. Даже я сам. Она смотрит на него и вдруг понимает: он не защищает её от своей тьмы. Он прячется за неё. И в этом — самая настоящая глупость. Просто упрямство, замаскированное под благородство. — Я не вижу тьмы, Бенедикт! — вырывается у неё. Голос — раздражённый, почти резкий. Но внутри — отчаяние. — Я вижу своего брата, который увлечён тенями на стене пещеры! Она стучит костяшками пальцев по его голове легко, но настойчиво. — Только вместо пещеры — его толстый череп! Этот жест — возвращение к реальности. Она сбивает с него пафос, заставляя увидеть себя не как жертву обстоятельств, а как человека, которого любят. И эта любовь сильнее любых демонов. Он ловит её руку. Прижимает костяшки к своему виску. Его глаза закрываются. Губы растягиваются в широкой улыбке. Полной болезненного облегчения. — Толстый череп, — повторяет он и смеётся. — Да. Именно так. И ты… ты всегда была молотком, который его раскалывает. Он поворачивает голову. Прижимает её ладонь к своему рту. — Тогда разбей его окончательно, Элоиза, — шепчет он. — Потому что внутри… там только ты. Никакой тьмы. Никаких монстров. Только эта навязчивая, невыносимая мысль о тебе. Это не тьма. Это… одержимость. Но не та, о которой я говорил. Это свет. Слишком яркий. Он жжёт изнутри. Он отпускает её руку, лишь чтобы тут же поднять свои и обрамить её лицо. — Я не буду больше прятаться за красивыми словами о тьме. Правда проще. И оттого страшнее. Я не могу жить без тебя. Не как брат. Не как друг. А как… всё. Вот он я. — Без метафор. Просто человек, который любит тебя до безумия, до боли, до самого края себя. Его пальцы сжимаются на её щеках. — Что ты собираешься с этим делать? На мгновение она молчит. Не потому что не знает ответа, а потому что он слишком простой для такого сложного мира. — Любить, — говорит она. — Любить в ответ. Ты не можешь этого запретить. И не остановишь. Даже если попробуешь. Она наклоняется к нему. Её губы почти касаются его. — Разумно любить… иногда. А чаще — неразумно. Потому что любовь не спрашивает разрешения у ума. Она живёт там, где ей положено: в крови. В этом… в моём. Бенедикт не двигается. Она видит, как его грудь чуть приподнимается. Слова висят между ними. И она понимает: он не просто слышит их. Он впускает. Позволяет проникнуть туда, где он кормил свою «тьму», будто только она делает его достойным любви. Он приближается медленно, почти робко. Его губы касаются её мягко, но с твёрдой уверенностью. В них — тепло, лёгкая шероховатость щетины. Когда он отстраняется всего на дюйм, его лоб прижимается к её лбу. Дыхание смешивается: прерывистое, тёплое, пахнущее бренди и лавандой с её кожи. — Тогда пусть твои чувства правят, — шепчет он. — А мои… мои будут служить им. Безоговорочно. Он целует её снова. Потом отстраняется. Его глаза сияют. — Я буду твоим разумным любовником, когда ты захочешь порядка, — его губы касаются уголка её рта. — И твоим неразумным, когда ты захочешь хаоса. Ещё один поцелуй. У виска. — Я буду всем, чем ты захочешь, чтобы я был. Единственное, чем я не могу быть… Его голос становится тише. — …это быть без тебя. Он обнимает её за талию. Прижимает голову к её животу. Прячет лицо в складках её халата. — Прикажи мне остаться, — его голос приглушён тканью. — И я останусь. Прикажи мне уйти… И я найду способ быть рядом, даже в изгнании. Он поднимает на неё взгляд. — Ты — моя единственная истина, Элоиза. И я наконец перестал бояться этого. Элоиза замирает. Кажется… до неё начинает доходить что-то. Или всё. То, что между ними — это не игра, не новая шутка, не загадка для развлечения, не новая головоломка. Это — её жизнь. И его. Их. Она наклоняется, обнимает его неловко. Руки не знают, куда деться, где прижаться. Щека касается его плеча. — Прости, — шепчет она. Не за что-то конкретное. За всё. За то, что он страдал. За то, что она смеялась. Затем отстраняется, слегка отталкивает его. Он позволяет ей сдвинуть себя. Его взгляд затуманен. Она соскальзывает с дивана. Босыми ногами на холодный паркет. Подол халата шуршит. Она опускается на пол, на колени, рядом с ним. Он инстинктивно качает головой. Губы уже готовы сформировать: «Не за что». Потому что он считает себя тем, кто должен просить прощения, тем, кто испортил, разрушил, осквернил. — Бенедикт, прости, — говорит она снова. И тогда целует его. И все его протесты замолкают. Он не отвечает сразу. Он замирает. Когда он, наконец, отвечает — это медленно, глубоко Его руки поднимаются. Обрамляют её лицо. Большие пальцы стирают следы влаги под глазами. — Не извиняйся, — шепчет он ей в губы. — Никогда не извиняйся за это. Он целует её снова. Более уверенно. Его тело наклоняется, чтобы встретить её. — Это наша жизнь теперь, — говорит он. — Мы будем прятаться. Мы будем лгать. Это будет сложно. Его пальцы вплетаются в её волосы. — Но это — наше. Только наше. Я не жалею ни о чём. Скажи, что ты тоже не жалеешь. Скажи это… и я поверю, что мы сможем пережить всё, что угодно. — Я не жалею, я люблю, — говорит она. И тогда — слёзы. — Я так люблю… Слово «так» — не про силу. Про масштаб. — Я так люблю, — повторяет она. И целует его. Он отвечает на поцелуй. Уже не мягко. Он не говорит «я тоже». Не говорит ничего. Потому что слова — это уже было. А теперь — действие. Теперь — язык, который понятен только им. Его руки скользят под неё плавно, настойчиво. Одна обвивает плечи, другая подхватывает под колени. Он поднимает её с пола. Несёт к дивану в дальнем углу, затенённому высокими стеллажами. Опускает её на мягкую кожу не осторожно, но бережно. Его тело следует за ней: не наваливается, не давит, а окружает — руками, грудью, теплом. Он прижимает лицо к её шее. Его дыхание — горячее, прерывистое. — Тогда это всё, что имеет значение, — выдыхает он. — Всё остальное — просто шум. Его рука находит её руку. Пальцы переплетаются. Он прижимает их к дивану — рядом с её головой. — Никогда не отпускай меня, — шепчет он в её кожу. — Даже когда будет трудно. Особенно когда будет трудно. Он поднимается на локоть, чтобы посмотреть на неё. Его лицо мокрое в отблесках умирающего огня от её слёз и, возможно, от собственных. — Люби меня, — просит он. Два слова. Но в них — вся их история. От первой насмешливой шутки. От: «Ты, как всегда, невыносима». До этого момента. — Просто люби меня. Этого достаточно. Это всё. Элоиза смотрит на него. Кивает. Затем замирает под ним. Она лежит на кожаном диване, в темноте библиотеки, прижатая к нему всем его весом. Она хмурится. — Я думаю, что это… правильное время и место, — говорит она. Голос — ровный. Но внутри всё дрожит. Она замечает недоумённую складку между его бровями, и тут же на неё накатывает смущение. Она шмыгает носом, закатывает глаза нарочито дерзко, снова превращается в ту Элоизу, что шутит над всем, что пугает: — Я хочу, чтобы ты был внутри меня, Бенедикт. Воздух вырывается из его лёгких. Морщина между бровями исчезает. Заменяется шоком в глазах. А затем — благоговением — таким, что её собственная дерзость тает, остаётся только трепетная уязвимость. Он не двигается. Затем его рука медленно поднимается. Кончик указательного пальца касается её нижней губы. — Элоиза, — её имя срывается с его губ. Его глаза темнеют. Зрачки расширяются, поглощают радужку. Остаётся только отблеск огня и её лицо в них. Он опускает голову и целует её глубоко, влажно. — Ты уверена? — шепчет он ей в губы. — Здесь? Сейчас? Потому что если ты позволишь мне… я не смогу остановиться. Я не смогу притворяться после этого, что это было что-то меньшее, чем всё. Его рука скользит по линии её горла к завязкам халата. Он смотрит прямо в её глаза. И тогда — не дожидаясь слов, не дожидаясь кивка, он медленно начинает развязывать первый узел. Элоиза внезапно не знает, что делать со своими руками. Они лежат по бокам. — Это, разумеется, будет не то же самое, что твои пальцы, — говорит она. Голос дрожит, но в нём уже плещется смех, настоящий, тёплый, почти детский. — Потому что твои пальцы… такие тонкие. Пальцы художника. Она переводит взгляд ниже без стыда. — А это… — она делает паузу, чуть прикусывает губу, — это совсем не похоже на инструмент, который принадлежит художнику. Хихикает сначала робко, потом смелее. — Или я просто ничего не знаю о художниках. Может, они все так… впечатляюще многогранны. Юмор — её защита от собственной наготы, от интенсивности момента. Она пытается сделать ситуацию более человеческой, менее пугающей. Внезапный смех вырывается из его груди. Он опускает голову ей на грудь. — Боже, — задыхается он. Губы прижимаются к тонкой ткани её сорочки. — Только ты… только ты могла бы сказать что-то подобное… в такой момент. Он поднимается. Снова смотрит на неё. Его глаза сияют смехом и чем-то безгранично нежным. Он ловит её беспокойные руки. Прижимает сначала к своим губам. Целует каждый палец. Затем к своей груди — прямо над сердцем, бешено колотящимся. — Вот, — его голос дрожит от смешка. — Держись здесь. И не сравнивай мой «инструмент» с… с моими пальцами. Он качает головой. — Это… самое странное и самое прекрасное, что я когда-либо слышал. Улыбка смягчается. — И ты права. Он не принадлежит художнику. Его рука отпускает одну из её. Развязывает пояс своих брюк. — Он принадлежит тебе. Только тебе. Он наклоняется. Губы находят её ухо. Шепот — горячий. — И если ты будешь смеяться… или говорить о моих пальцах… пока я буду внутри тебя… я заставлю тебя забыть собственное имя. Не говоря уже о моих пальцах. И с этим обещанием, висящим в воздухе между ними, он возвращается к завязкам её халата. Его прикосновения теперь — одновременно благоговейные и полные уверенности. Элоиза гладит его грудь через тонкую льняную рубашку, опускается ниже — к животу. Каждое движение — медленное, увлечённое. Её пальцы находят первую пуговицу. Расстёгивают. Затем вторую. Третью. — Но мне понравились твои пальцы, — бормочет она рассеянно. — Мне вообще-то… всё в тебе нравится. Слово «всё» повисает в воздухе. Дыхание Бенедикта прерывается. — Всё? — шепчет он хрипло. Его рука останавливается на завязках её халата. — Даже моя… невыносимая склонность к драме? Даже мои ужасные шутки, когда я нервничаю? Он говорит это с лёгкостью. Как будто шутит. Но в глазах — уязвимость. Когда последняя пуговица расстёгнута, он сбрасывает рубашку. Его грудь — к тонкой ткани её сорочки. Она чувствует, как его сердце бьётся. — Тогда позволь мне показать тебе… — его губы находят чувствительную кожу у её ключицы. Не целуют. Отмечают. — …как сильно мне нравится… всё в тебе. Его руки, наконец, развязывают её халат. — Элоиза… Когда они обнажёны перед умирающим огнём, он на мгновение отступает. Его взгляд скользит по ней: по изгибу шеи, по линии ключиц, по животу, по бёдрам не с похотью, а с благоговением. — Сейчас, — шепчет он, опускаясь между её ног. Руки под её коленями мягко, бережно притягивают её ближе. — Сейчас будет иначе. Он смотрит ей в глаза. — Потому что это… это всё я. Всё, что есть. Всё, что я могу дать. Всё, что я хочу отдать тебе. И тогда он медленно и осторожно входит. Элоиза замирает. Чувствует его глубоко. Полностью. Она пытается расслабиться. Глубоко вдыхает. Выдыхает. Хмурится. Смотрит вниз. На него. На них. — Я… честно говоря, до последнего сомневалась, что ты поместишься, — сдавленно говорит она. Она боится боли, боится неизвестности, но больше всего она боится разочаровать его, не сумев принять его целиком. Её слова — это просьба о терпении. Он фыркает. — Элоиза… Он наклоняется. Лоб падает ей на плечо. — Ты… ты разбиваешь меня на кусочки, — шепчет он. Но он не отступает. Не останавливается. Вместо этого его руки скользят под её ягодицы. Пальцы впиваются в кожу. Не грубо. Настойчиво. Он приподнимает её. Меняет угол. Входит ещё глубже. Ещё полнее. Она вздыхает. Чувствует, как её тело подстраивается под него. Боль отступает, уступая место странному, пульсирующему ощущению наполненности. Она чувствует себя связанной с ним. Будто их тела всегда знали, как соединиться, и теперь просто вспоминают это. — Смотри на меня, — шепчет он. Поднимает голову. Его глаза встречаются с её. — Не смотри туда. Смотри сюда. Одна рука отпускает её. Поднимается. Касается её лица. Большой палец проводит по нижней губе. Она откидывает голову назад. Смотрит на его лицо: на напряжённые черты, на сжатые челюсти, на дрожь в уголках губ, на пот, который собирается на виске, на то, как он сдерживается, чтобы не причинить боль. — Я помещаюсь, — говорит он. Тихо. Но с непоколебимой уверенностью. — Потому что я создан для тебя. Как ты — для меня. И тогда он начинает медленно двигаться. Его взгляд не отрывается от её. Её грудь колышется. Лёгко. Нежно. Она касается её рукой. Придерживает. Она чувствует, как его ритм на мгновение сбивается. Слышит, как дыхание застревает в его горле. — Не прячься, — шепчет он. Он наклоняется. Покрывает её руку своей. Пальцы вплетаются между её. — Позволь мне видеть. Всё. Его бедра продолжают двигаться. Но теперь — иначе. Более плавно. Глубже. Он опускает голову. Лоб прижимается к её. Дыхание смешивается. — Ты самая красивая вещь, которую я когда-либо видел, — шепчет он, губы почти касаются её губ. — И ты… ты чувствуешь себя как дом. Мой единственный дом. Слово «дом» резонирует в ней сильнее, чем любое признания в любви. Дом — это место, где можно быть собой, где не нужно притворяться. Элоиза невольно выгибается от странной дрожи, которая проходит по телу. Она чувствует, как её внутренности сжимаются вокруг него. — Бенедикт… Она чувствует, как что-то меняется. Тонкий, но мощный сдвиг. Напряжение растёт. Сначала — в животе. Потом — в груди. Потом — в горле. Кожа покалывает. Пальцы дрожат. — Я знаю, — шепчет Бенедикт. Голос — грубый. Его рука сжимает её пальцы ещё крепче. Прижимает их к её груди. Его движения становятся другими — более целенаправленными, более плавными. Он больше не ведёт. Он следует. — Отпусти, — умоляет он. Губы касаются её век, её щёк, уголков рта. — Просто отпусти. Я поймаю тебя. Я всегда буду ловить тебя. И тогда — волна. Как взрыв света за закрытыми веками. Её тело выгибается под ним. Он следует за ней не сразу. С задержкой. Потом с тихим, сдавленным рыком, прижимает её к себе и отдаётся — не в неё, а на неё, на тёплую кожу живота. Его тело сотрясается. Он не двигается. Его тело — тяжёлое, горячее — лежит на ней, но не давит. Лицо прижато к её шее. Их сердца бьются. Сначала — бешено, нестройно. Потом замедляются. Когда он поднимает голову, его глаза встречаются с её. В них — изумление. — Видишь? — шепчет он. — Я поместился. Элоиза фыркает. — Я знаю, — говорит она почти насмешливо, но голос дрожит на последнем слоге. Она взмахивает рукой, как будто хочет дать ему подзатыльник. Но рука не бьёт. Просто касается волос на его затылке. Затем пальцы вплетаются в них. Этот жест — возвращение к их общей истории. После такой близости ей нужно что-то простое, знакомое, чтобы заземлиться. Подзатыльник — это язык их детства, язык равенства, который сейчас так важен. Бенедикт не поднимается. Вместо этого перекатывается на бок. Медленно. Осторожно. Увлекает её за собой. Теперь они лежат лицом к лицу. На узком пространстве дивана. Их тела всё ещё соединены. Его рука плотно обвивается вокруг её талии. — Насмешница, — бормочет он. Губы касаются её лба. Голос — сонный. Насыщенный. Полный неподдельного умиротворения. — Ты только что пережила… это… И первое, что ты делаешь — угрожаешь мне подзатыльником. Огонь почти погас. Угли в камине едва дышат, отбрасывая медленные, колеблющиеся тени на их лица. И в этой тишине, в этом полумраке, она чувствует: что-то завершилось. А что-то только началось. — Ты в порядке? — спрашивает Бенедикт. В голосе — тихая, почти нежность. Его большой палец скользит по её брови. Элоиза кивает. Небрежно. С видом женщины, для которой это — самый обыкновенный вечер: чай, книги, лежать голой в объятиях брата. — Я больше, чем в порядке! — говорит она чуть громче, чем нужно, и чуть увереннее, чем чувствует. Она приподнимает бровь, прищуривается нарочито, театрально. — А ты? В порядке? — спрашивает она, наклоняя голову набок. — Не захотелось вдруг… ну, знаешь… чтобы я взяла в руки плеть? Предупреждаю, — добавляет она уже почти шепотом, но с вызовом в голосе, — я буду сопротивляться. Очень убедительно. Может, даже закричу. Но только для вида. Она проверяет, изменилось ли что-то. Принял ли он свою «тьму»? Или он всё ещё боится её? Её провокация — это приглашение разделить смех, который лечит лучше любых слов. Он закатывает глаза. С преувеличенным стоном. Но не может скрыть вспышку чистой, сияющей радости на лице. — Если бы я хотел спектакля, — говорит он. Прижимает её ближе. Так что её голова удобно устраивается у него на плече. — Я бы женился на актрисе. Его пальцы рисуют ленивые круги на её спине. — А не влюбился в женщину, которая угрожает мне физическим насилием после… Он делает паузу. Тон становится мягким. Почти благоговейным. — …после самого святого момента моей жизни. Он откидывает голову назад. Смотрит на потолок. — И нет, — добавляет он тише. Пальцы переплетаются с её. — Никаких плетей. Никаких цепей. Только это. Он слегка сжимает её руку. — Только ты. Слишком умная для твоего же блага. Слишком упрямая, чтобы подчиняться. И… Он поворачивается, чтобы посмотреть на неё. Его глаза — тёплые. — …совершенная. Он зевает внезапно, без тени приличия. Его тело обмякает. — Кроме того, — бормочет он, веки уже опускаются, — я думаю, ты уже достаточно сильно избила моё сердце за одну ночь. Уголки его губ дрожат в улыбке. — Оно не выдержит ещё и плети. И с этими словами он погружается в сон. Но Элоиза не спит. Она смотрит на него: на ресницы, лежащие тенью на скулах, на линию губ, что теперь знает наизусть, на грудь, поднимающуюся и опускающуюся в ровном ритме. И в этой тишине, в полумраке библиотеки, где книги хранят чужие истории, а их собственная только начинается, она наконец понимает: она не потеряла брата. Она нашла человека. Своего. Это осознание не приносит чувства вины. Наоборот, оно приносит покой. Она не предала семью. Она расширила границы любви. И в этом новом пространстве, где нет запретов, есть только они двое, она чувствует себя более живой, чем когда-либо прежде.