Часть 19. Дыхание вечности

Бал в Зимнем дворце гремел огнями тысячей свечей, отражавшихся в зеркалах и хрустале люстр, и казалось, что сам воздух был пропитан музыкой и счастьем. Александр II стоял у колонны в углу огромного танцевального зала, незаметный в тени, и смотрел на своих друзей, на их семьи, на детей, которые уже выросли, и чувствовал, как сердце наполняется такой благодарностью, что словами не выразить. Пять лет прошло с того дня, когда правда о Маше и Грише перестала быть тайной, и эти годы стали самыми счастливыми в его жизни. Борятинские, Юсуповы и даже Рома с Аней — все они были здесь, все танцевали, смеялись, кружились в вальсе, и никто из посторонних не знал, что эти люди — не просто придворные, а его семья, его опора, его настоящая жизнь. Воспитание детей в их домах было не таким, как у большинства дворян. Никто из них не спихнул своих сыновей и дочерей на гувернёров и учителей, довольствуясь редкими визитами в детскую. Напротив, они проводили с детьми всё свободное время — играли, читали, учили, спорили, смеялись. Юра каждое утро завтракал с Сашей и Ваней, и это был ритуал, который нельзя было нарушить. Марк учил Феликса, Павла и Варю ездить верхом и не бояться темноты. Рома, несмотря на свою занятость, всегда находил час, чтобы поиграть с близнецами. А Маша, окружённая своими четырьмя детьми, умудрялась каждый день читать им вслух стихи отца, чтобы они знали, чьими правнуками являются. Император, когда приезжал в Царское Село, с радостью присоединялся к этим семейным заботам — он мог часами возиться с малышами, рассказывать истории, учить их всему, что сам знал, и в эти минуты забывал о короне, о долге, о тяжкой ноше власти. Дети выросли — и каждый из них был прекрасен по-своему. Цесаревич Николай, которого в семье звали Никсой, стал высоким, статным молодым человеком. В свои двадцать один год он был красив той особенной, породистой красотой, которая отличала Романовых: тонкие черты лица, прямой нос, светло-каштановые, слегка вьющиеся волосы и серо-голубые глаза, в которых светились ум и доброта. Он был высок, широкоплеч, держался с достоинством, но без надменности, умел слушать и слышать, и все, кто знал его, отмечали редкое сочетание твёрдости и мягкости. Однако за этой внешней статью скрывалась хрупкость, о которой знали только самые близкие. В восемнадцать лет Никса неудачно упал с лошади, сильно ушиб спину, и с тех пор его иммунитет ослаб — он часто болел, быстро уставал, и врачи предупреждали, что нельзя перегружать организм. Александр, глядя на сына, иногда ловил себя на мысли, что надо бы отправить его за границу, на лечение, в тёплый климат, но всё откладывал — боялся разлуки, боялся, что тот не вернётся. Сегодня, на балу, Никса был особенно хорош — в парадном мундире, с орденами, с прямой спиной и лёгкой улыбкой, которую он дарил всем дамам, но взгляд его то и дело находил одну. Саша Борятинская, дочь Юры и Лизы, в свои шестнадцать лет превратилась в настоящую красавицу. Она была точной копией матери: те же кудрявые рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, те же зелёные глаза, горящие огнём, те же веснушки, рассыпанные по носу и щекам. Но характер у неё был отцовский — весёлый, бойкий, с отличным чувством юмора и лёгкой долей авантюризма. Она могла рассмешить любого, могла ввязаться в спор и выиграть его, могла отстаивать своё мнение с таким жаром, что противники сдавались. Но за этой внешней бойкостью скрывалось очень ранимое сердце — Саша переживала за всех: за брата Ваню, который иногда дрался с соседскими мальчишками, за маму, которая много работала, за папу, который уставал на службе, за друзей, за учителей, за дворовых кошек. Она редко показывала свои страхи, прятала их за улыбкой и шутками, но те, кто знал её хорошо, видели, как иногда в её глазах мелькает тревога. На балу она была в нежно-голубом платье, с цветами в волосах, и кружилась в танце с такой лёгкостью, что все вокруг залюбовались. Феликс Юсупов, сын Марка и Сони, в свои четырнадцать лет уже был высоким, красивым парнем. У него были светлые кудрявые волосы до подбородка, которые он постоянно откидывал со лба, и большие карие глаза, смотревшие на мир с доброй усмешкой. Характер у него был бойкий, но добрый — он мог подшутить, но никогда не обижал, мог поспорить, но всегда признавал правоту собеседника. Они с Сашей и Никсой дружили с детства, и эта дружба стала ещё крепче с годами. Феликс давно заметил, как Никса смотрит на Сашу — с такой нежностью, с такой тоской, что сердце разрывалось. Он часто подкалывал цесаревича, шептал на ухо какую-нибудь шутку, заставляя того краснеть, но в то же время всегда был готов помочь — подсказать, как подойти, что сказать, как сделать так, чтобы Саша обратила внимание. Он был настоящим другом, который умел и посмеяться, и поддержать. Варя, младшая дочь Марка и Сони, была красавицей с тёмными кудрями, которые падали на плечи тяжёлыми локонами, и серыми глазами, глубокими и загадочными. Черты её лица были аристократическими — тонкий нос, чёткая линия скул, пухлые губы, — но душа была простой и доброй. Она обожала игры брата, с радостью участвовала в его проказах, была лучшей подругой Саши и знала о ней всё — в том числе и то, что Саша давно и безнадёжно влюблена в Никсу. Варя, заметив это раньше всех, поведала тайну Феликсу, и они вдвоём решили, что во что бы то ни стало сведут друзей. Это стало их маленьким заговором, их секретной миссией, и они готовили почву для признаний, которые, как им казалось, должны были изменить всё. На балу было ещё много детей — и все они были частью этой большой, необычной семьи. Ваня Борятинский, сын Юры и Лизы, двенадцатилетний мальчик с отцовскими каштановыми волосами и материнскими зелёными глазами, серьёзный и задумчивый, стоял в стороне и наблюдал за танцующими, потому что стеснялся приглашать дам. Павел Юсупов, младший сын Марка и Сони, десятилетний шалун с вечно растрёпанными волосами и веснушчатым носом, носился по залу, дразнил девчонок и получал замечания от родителей. А дети Маши и Александра — Гриша, который уже стал высоким, худощавым юношей, унаследовавшим отцовскую стать и материнскую задумчивость, читал в углу книгу, не обращая внимания на суету. Наташа, пятнадцатилетняя красавица с тёмными волосами и голубыми глазами, кружилась в вальсе с каким-то молодым офицером, смеясь и бросая кокетливые взгляды. Коля, десятилетний мальчик с непослушными кудрями, играл с Павлом в догонялки, и их визг перекрывал музыку; а маленькая Аня, которой было всего семь, сидела на коленях у мамы и клевала носом, потому что бал затянулся далеко за полночь. Александр смотрел на всё это и не мог нарадоваться. Он видел, как его друзья — уставшие, но счастливые — танцуют со своими жёнами, как их дети растут и радуются жизни, как этот зал, наполненный смехом и музыкой, стал для всех них настоящим домом. ***** Царское Село жило своей тихой, размеренной жизнью. Летний сад утопал в зелени, воздух был напоён запахом лип и цветущих пионов. Над гладью пруда, где плавали утки, склонялись ветви старых ив. Здесь, в этом месте, которое помнило и Пушкина, и их родителей, и их собственное детство, цесаревич Николай — Никса, как звали его близкие — ждал Марию Александровну. Он сидел на скамейке, поджав под себя ногу, и смотрел в воду, но не видел её. Перед глазами стояла она. Саша с её рыжими кудрями, веснушками и зелёными глазами, которые сводили его с ума. Он любил её. Он понял это давно — может быть, когда ему было семнадцать, а ей двенадцать, и она тогда носила косички и дразнила его за то, что он не может догнать её. Он любил её всё сильнее с каждым годом, с каждой встречей, с каждой улыбкой. Но он не мог ей сказать. Потому что он — наследник престола, будущий император. Потому что его долг — жениться на немецкой принцессе, заключить выгодный союз, укрепить династию. Потому что он не имеет права на такие чувства, как его отец — не имеет права на тайную любовь, на вторую семью, на разрывающее сердце счастье. Он видел, как мучается отец. Как он разрывается между долгом и любовью, как тайком приезжает в Царское Село к Маше, как смотрит на неё, будто она — его единственное солнце. И как потом возвращается во дворец, где его ждёт императрица, которую он уважает, но не любит. Никса не хотел такой судьбы. Он не хотел жениться на нелюбимой, не хотел жить в двух мирах, не хотел, чтобы его дети от любимой женщины были тайной, которую нужно прятать. Но он не видел выхода. Поэтому он пришёл к Маше. Она была для него не просто «женщиной отца» — она была другом, советчиком, той, кто понимал, что такое любить того, кого нельзя иметь открыто. Она приняла его в своём доме в Царском Селе, где жила с младшими детьми — Гришей, Наташей, Колей и Аней. Они ушли гулять с няней, а Маша вышла к пруду, где ждал Никса. Она была в простом светлом платье, без украшений, с распущенными волосами, которые ещё не успела убрать после дневного отдыха. Ей было уже за сорок, но она оставалась красивой — той тихой, светлой красотой, которая не бросается в глаза, но которую невозможно забыть. Она села рядом, сложила руки в замок и посмотрела на парня. —Что тебя тревожит, Никса? — спросила она мягко. — Ты выглядишь так, будто весь мир рухнул. Парень отозвался тяжёлым вздохом, что ещё больше взволновало Пушкину. Он собирался ещё пару секунд, а после начал говорить, сбивчего, но с таким отчаянием, что сердце Маши заболело. —Я люблю её, Мария Александровна. — выдал Никса, не поднимая глаз. — Люблю смотреть на неё, на то, как она смеётся, как расчёсывает свои огненные волосы, как собирает цветы, а затем плетёт венки — всё, что она делает отзывается огромной любовью. Но...я не могу ей сказать. И причин очень много...я — наследник престола, она — дочь князя и...нам не судьба быть вместе, но...так хочется. А ещё...я не уверен...не знаю...любит ли она меня... —А ты спрашивал? — мягко улыбнулась Маша. Пушкина слушала, не перебивая. Она знала, как трудно ему говорить. В нём текла кровь его отца, Александра, — такая же горячая, такая же одержимая чувствами. Но в нём было и что-то другое — боль, смешанная с ответственностью, которую он взвалил на себя слишком рано. —Нет. Я...Мария Александровна, я боюсь. — признался парень и наконец поднял свой взор на женщину. — Вдруг...а что если она меня не любит? Что тогда мне делать со всей своей любовью? Кому подарить? —Но сказать-то надо. — Маша нежно провела ладонью по его волосам. — Никса, лучше признаться сейчас, чем всю жизнь жалеть о том, что промолчал. —А если она откажет? Вдруг я разрушу нашу дружбу? Если только посмеётся? — в глазах парня мелькала боль и такое огромное отчаинье, что Маша невольно увидела в нём всех их. Все они прошли через это. —Ты думаешь, что наша Саша способна на такое? — Никса пожал плечами, а после в страхе посмотрел на Пушкину. — Не бойся. Я тебя не выдам. —Я не знаю. Я боюсь... всё так сложно и запутанно...— цесаревич схватился за голову обеими руками, едва сдерживая слёзы. —Она не будет смеяться, — твёрдо сказала Маша. — Я знаю Сашу. Она добрая, чуткая. Если ты скажешь ей правду, она выслушает. И если ты ей тоже дорог, она ответит. А если нет...то ты будешь в курсе. Поверь мне, я знаю, что это намного лучше, нежели страдать в неизвестности. Она помолчала, собираясь с мыслями, Никса не перебивал её, терпеливо ждал. —Я ждала твоего отца четыре года, — сказала она. — Потом вышла замуж за другого. И всё это время я не знала, любит ли он меня. Может быть, если бы мы поговорили раньше, многое сложилось бы иначе. Не повторяй моих ошибок, прошу. Никса поднял на неё глаза. —А если она ответит? Если она меня любит? Что тогда? Я всё равно должен жениться на принцессе! — он со злостью кинул небольшой камешек в сторону пруда. — Я видел, как жил отец, — продолжал он, и голос его дрогнул. — Как он страдал, когда мама... когда императрица была рядом, а он думал только о вас. Как он тайком уезжал к вам, как вы боялись. Я не хочу такой жизни для нас. Я не хочу любить тайно, прятаться, бояться. Но я не вижу другого выхода. Я должен... —Не должен, — покачала головой Маша. — Ты должен поговорить с отцом. Он поймёт. Он сам прошёл через это. Он найдёт способ. У него есть власть, влияние. И если ты действительно хочешь быть с Сашей, он поможет. Я обещаю. Никса смотрел на неё, и в глазах его загоралась надежда. —Вы правда думаете, что он поможет? —Уверена. — Маша улыбнулась. — Я сама с ним поговорю. И мы придумаем что-нибудь. Может быть, ты сможешь жениться на ней. Может быть, найдём другого жениха для немецкой принцессы. Не всё в этой жизни решают династии. —А если не получится? — спросил он. —Тогда ты будешь знать, что она тебя любит. А это уже много. Он замолчал, обдумывая её слова. Потом вдруг резко повернулся, обнял её — крепко, по-сыновьи — и уткнулся лицом в её плечо. —Спасибо вам, — сказал он, и голос его дрожал. — Вы... вы самая лучшая женщина в мире. Я очень сильно вас люблю. И я безумно рад, что мой отец смог найти своё счастье. С вами. Маша погладила его по голове, как матери всегда гладят своих сыновей. —Всё будет хорошо, Никса. Вот увидишь. Он отстранился, вытер глаза — мальчишеским жестом, которого сам бы постеснялся при других, — но вдруг в его глазах мелькнул лёгкий, почти детский испуг. —А как я признаюсь? Нужно же улучить подходящий момент и придумать, что говорить. —Я помогу. — пообещала Маша. — Я попрошу Алекса устроить бал. Тогда и признаешься. —А если она откажется? —Не откажется, — уверенно сказала Пушкина. — Я видела, как она на тебя смотрит. Она тоже тебя любит. Просто боится, как и ты. Никса вскочил со скамейки, полный энергии, которая минуту назад казалась угасшей. —Спасибо! — выпалил он. — Спасибо вам огромное! Я побегу к братьям и сёстрам! Они там, кажется, в саду играют в разбойников. Он уже сделал несколько шагов, но вернулся, чмокнул Машу в щёку и помчался по аллее. Он побежал прямиком к дому, где на лужайке возились Гриша, Наташа, Коля и маленькая Аня. Они что-то строили из веток, спорили, смеялись. Никса влетел в их круг, схватил на руки младшую, Анну, и закружил. Девочка завизжала от восторга, мальчишки заорали: «Никса, Никса, иди к нам!». И он играл с ними, забыв о печалях, пока солнце не село окончательно, и гувернантка не позвала всех ужинать. Маша сидела у пруда, глядя на эту картину. На душе у неё было тепло и светло. Она улыбалась — той улыбкой, которая появлялась у неё только здесь, в Царском Селе, среди детей и старых друзей. ***** Кабинет Александра II в Зимнем дворце был залит послеполуденным солнцем. Высокие окна выходили на Неву, и свет, отражаясь от воды, играл на потолке золотыми бликами. Император сидел за массивным столом, склонившись над бумагами. Доклады министров, прошения, проекты реформ — всё это требовало его внимания, но мысли его были далеко. В Царском Селе, где осталась Маша с детьми. Он скучал по ней, по их тихим вечерам, по её улыбке, которая грела его даже сквозь расстояние. Дверь тихо открылась, и в кабинет скользнула знакомая фигура. Маша — в простом дорожном платье, слегка растрёпанная, с раскрасневшимися от быстрой ходьбы щеками. Она приехала без предупреждения, как делала часто, когда не могла больше ждать. —Алекс, любимый, прости, что без предупреждения. — начала Маша, как только переступила порог. Александр поднял голову, увидел её — и лицо его преобразилось. Усталость ушла, морщины на лбу разгладились, в глазах зажёгся тёплый, мягкий свет. —Ничего, Мари. — он отложил перо, отодвинул бумаги, хотел было встать, но она опередила его. Маша опустилась к нему на колени, легко, как делала это сотни раз. Его руки тут же обвили её талию, прижали ближе. Он не мог нарадоваться — она здесь, рядом, живая, тёплая, его. Он взял её ладонь — маленькую, с длинными пальцами, всё ещё такую же, как в лицейские годы — и поднёс к губам. Поцеловал одну, нежно, почти благоговейно, касаясь губами каждого пальчика, каждой складочки на коже, другой она обнимала его за плечи. —Ты приехала, — сказал он, и голос его дрожал от счастья. — Я так скучал. —Я тоже, — ответила она. — Но я не только по этому. Понимаешь, тут такое дело... — Пушкина отвела глаза, собираясь с мыслями, дабы и Никсу не выдать, и просьбу донести. —Говори, не бойся. — Алекс и впрямь стал переживать, что она стесняется о чём-то просить. На неё не похоже. — Ежели нужно чего, тебе или детям, говори, не стесняйся. Всё для вас сделаю. —Алекс, нужно устроить бал в Царском Селе. — выдохнула Маша и поняла наконец свои ясные глаза. —Зачем? — удивился император. —Надо. — улыбнулась Пушкина. —Кому? — не унимался Саша. —Двум твоим очень дорогим людям. — вторила Маша. Александр смотрел на неё, и в глазах его теплилось понимание. Он знал её слишком хорошо, чтобы заподозрить в злом умысле. —Почему не говоришь кому? — не без грусти спросил он. —Прости, Алекс. — ей и впрямь было очень жаль, что она не может поделиться с ним такой новостью, но предать Никсу она тоже не имеет права. — Ты всё узнаешь, но не сейчас. Чуть позже. Обещаю. Она закрепила свои слова поцелуем. После такого Саша уже не мог думать о чём-то дурном. Он посмотрел ей в глаза, долго и внимательно, будто искал в них ответ, но, ничего не найдя, только согласно кивнул. —Через три дня. Устроит? — Маша просияла. Она обхватила его лицо ладонями и расцеловала. —Спасибо тебе, Алекс. —Не за что, — ответил он, прижимая её к себе. — Я всегда сделаю всё, что ты попросишь. Ты же знаешь. —Знаю, — прошептала она, уткнувшись ему в плечо. Они сидели так несколько минут, в тишине, нарушаемой только тиканьем часов да далёким шумом города за окном. А потом Маша отстранилась, встала, поправила платье. —Мне пора, — сказала она. — Дети ждут. —Я приеду вечером, — пообещал он. Она кивнула, поцеловала его в щёку и вышла, оставив после себя запах цветов и лёгкое, тёплое сияние, которое не покидало его до самого вечера. Александр снова взял перо, но работать уже не мог. Он смотрел в окно, на Неву, и думал о том, что жизнь в Царском Селе — это всегда что-то особенное, а бал будет началом чего-то нового в жизни тех, кому он поможет. ****** Дворец в Царском Селе сиял огнями, как в старые добрые времена, зал был полон гостей. Борятинские, Юсуповы, Рома с Аней и детьми, сам Алекс со старшими сыновьями и Маша с детьми — все собрались под этими высокими сводами, чтобы танцевать, смеяться и быть счастливыми. Императрицы не было — она приболела и осталась в Зимнем дворце, а остальные дети остались с ней, чтобы не волновать больную мать. Когда начался бал, Сашу утянул в танец какой-то назойливый офицер. Он что-то рассказывал ей, она не слушала, но мило улыбалась и иногда кивала. Она танцевала с ним, но мысли её были далеко — она искала глазами Никсу. Где же он? Почему не пришёл? Он обещал быть. Он говорил, что обязательно будет. Её сердце билось быстрее при одной мысли о нём, но она старалась не подавать виду. Неподалёку, у колонны стояли Феликс и Варя. Они с лёгким недовольством посматривали на этого офицера. Он никак не вписывался в их план, да и было видно, что его общество уже осточертело Саше. Феликс так же искал глазами Никсу и задавался точно такими же вопросами. Парень заметил странность в поведении друга, пытался узнать причину, но тот только отмахивался, говорил, что совсем скоро он всё узнает. Юсупов не понимал ничего от слова совсем, но о душевном здоровье друга не перестал беспокоиться. —Как думаешь, что с ним такое? — не удержался от вопроса Феликс. Его взгляд, наконец-то, зацепился за друга и теперь держал его на прицеле, только бы не потерять. —Понятия не имею. — отозвалась Варя, не отрывая взор от подруги, которая смогла вырваться и уже спешила к ним. — Но это точно связанно с Сашей. Взгляд Никсы — восхищённый, нежный, влюблённый, но вместе с тем и нерешительный — сопровождающий Сашу всегда и везде, даже сейчас, был тому подтверждением. —Пойду узнаю. — Феликс в решительности направился к другу, который о чём-то увлечённо беседовал с братом Александром. Юсупов обогнул танцующих родителей, дядю и тётю, а так же Ваню и подошёл к наследникам престола. Феликс поклонился друзьям, но Никса крепко обнял друга, чем вызвал ещё больше недоумения как у Феликса, так и у Александра. —Рад видеть тебя, друг мой. — просиял Никса. — Как ты? Как родные? —Всё хорошо. — Юсупов попытался скрыть удивление. — Ты как? — Феликс обернулся к Александру и почтенно склонил голову. Князь ответил яркой улыбкой. —Лучше всех. — счастливо улыбнулся цесаревич. Удивляя парней ещё больше. В это время его взгляд скользнул к Саше и весь мир вновь потерял свою значимость. Никса вдруг глубоко вдохнул и шагнул в сторону девушки с огромной решительностью. Но тут же остановился и шепнул Феликсу пару слов, а затем подошёл к Саше и пригласил на танец. —Что это с ним? Он какой-то странный в последнее время. — юный князь, Александр Александрович, проводил брата удивлённым взглядом, не зная, чем объяснить такое поведение. —Ой, тут всё сложно... — протянул Феликс, смотря на счастливых Сашу и Никса. — Понимаешь, наша Саша настолько прекрасна, особенно в глазах Никсы, что каждый раз, когда она оказывается в поле его зрения, мы теряем его. И никто не знает сколько это будет длится: минуту, две, три, пять, десять, а то и больше...— парни тихо посмеялись. —Это интересно. — с усмешкой протянул великий князь. — Надо будет понаблюдать за братом. —Удачи. — улыбнулся Феликс и поспешил откланяться, ибо Никса уже уволил Сашу в сад, дабы поговорить без лишних ушей. ***** Луна светила сквозь ветви старой ивы, опускаясь на землю серебристыми бликами. Пруд внизу мерцал звёздами, водой и ночной тишиной. Никса не отпускал сашиной руки, будто боялся, что та убежит, но девушка и не думала о таком. Они медленно шли по той же аллее, молчали. Цесаревич собирался с мыслями — ему предстояло рассказать о своих чувствах и он хотел, чтобы всё прозвучало красиво. Саша же не мешала, понимала, что тот вынашевает какую-то важную мысль. —О чём ты хотел поговорить? — не выдержала девушка, когда они, наконец, дошли до ивы. Он остановился, повернулся к ней. В лунном свете её лицо казалось фарфоровым, а веснушки — золотыми. И от того она казалась ещё красивее из-за чего Никса едва мог вдохнуть — настолько сильным был прилив любви и обожания. —Я право не знаю, как начать... — она замялся, отведя взгляд. Саша, привыкшая видеть Никсу всегда собранным и готовым, сильно удивилась. — Саша...я...я люблю тебя. — вот и всё. Он сказал то, что вынашивал в своём сердце уже около пяти лет. —Что...? — Борятинская уставилась на цесаревича, не в силах вымолвить и слова. —Я люблю тебя. — повторил Никса. Он подошёл к ней, сократил расстояние и взял её фарфоровое лицико в свои ладони. — Только тебя. Люблю так, будто завтра не наступит. Я люблю тебя, безумно люблю и не представляю жизни без тебя. Я понимаю, как трудно любить наследника престола. — Он горько усмехнулся. — Мария Александровна тому пример, но я...я не хочу тебе такой жизни. Я буду бороться, за тебя, за нас, за наше будущее. Я поговорю с отцом, мы откажемся от немецких принцесс. Я...я всё сделаю для тебя. Всё. Слышишь? Всё, Саша. Только...только ответь, молю...ты сама хочешь этого? Ты хочешь быть со мной? Она молчала всё это время, глядя на него во все глаза. Её дыхание сбилось, у неё не было сил произнести зоть слово во ответ. Всё это было так спонтанно и неожиданно, но так правильно и по-родному. Саша не смогла сдержаться, прикрыла глаза, заплакала, чем испугала цесаревича. —Саша,...Сашенька, прошу не плачь. — взмолил он. — Я не могу видеть твоих слёз. — он расцеловал обе её ладони. — Пойми, я не хочу на тебя давить. Если ты не хочешь, если я устраиваю тебя только как друг, то я...я больше никогда и ни за что не потревожу тебя. Я не... Но Саша не дала ему договорить. Она шагнула к нему, взяла его лицо в ладони и втянула в поцелуй. Первый в их жизни. Неумелый, робкий, но такой желанный. Он замер на мгновение, не веря, а потом ответил — нежно, осторожно, как будто боялся её сломать. Её губы пахли яблоками и чем-то ещё, неуловимым, только её. Его руки легли ей на талию, прижали ближе, и они стояли так, под старой ивой, целуясь и не в силах оторваться друг от друга. —Я тоже люблю тебя, Никса. — ответила, наконец, девушка. — Всегда любила и я хочу быть с тобой. И мне не важно, какой будет эта жизнь, главное, что она будет в твоих руках. Цесаревич, не веря своему счастью, крепко обнял княгиню. Она приподнял её на землёй и весело закружил. Девушка звонко засмеялась, прижимаясь к нему в ответ. Затем они присели на траву, под ивой, прижавшись друг к другу, и смотрели на пруд. Вода мерцала, звёзды отражались в ней, и казалось, что весь мир замер, чтобы не нарушить их счастья. —Что будем делать? — спросила Саша, уткнувшись носом в его мощную шею. Никса с нежностью перебирал её огненные кудри, иногда целовал и был безумно счастлив. —Я поговорю с отцом. — решительно заявил парень. — Уверен, он поймёт. —Надеюсь мои родители тоже. ***** В это время великий князь потерял своего брата. Он обошёл уже весь зал и ни разу не наткнулся ни на брата, ни на Сашу. Всё это было очень странно и несвойственно цесаревичу. Поэтому Александр стал сильно опасаться за брата. Благо, в толпе показались знакомые лица и он сразу же поспешил к ним. —Друзья, вы не знаете, где Никса? Я его уже пол часа ищу. — Александр внимательно взглянул на Юсуповых, ожидая ответа, но те, явно не спешили его давать. Феликс и Варя переглянулись. В их взглядах промелькнуло что-то — то ли озорство, то ли замешательство. Потом Феликс, как будто приняв решение, шагнул вперёд. —Знаем, Александр. Никса вышел в сад. С Сашей. Александр удивлённо поднял бровь. —С Сашей? Зачем? —Он хотел показать ей старую иву у пруда, — быстро нашлась Варя. — Там очень красиво при луне. И, кажется, они... разговаривали о чём-то важном. Александр ещё пару секунд размышлял, явно догадываясь о деяниях брата, а затем весело улыбнулся и сделал шаг в их сторону. —А не прогуляться ли нам тоже в сад? — Юсуповы его план оценили и одновременно усмехнулись. —Конечно. — кивнула Варя. — Только идти надо тихо, чтобы не спугнуть. Александру было очень любопытно. К тому же он чувствовал, что брат что-то задумал, но не говорил ему. Это раздражало, но одновременно интриговало. Они вышли в сад через боковую дверь. Луна светила ярко, серебря дорожки и стволы старых деревьев. Ночь была тёплой, пахло цветущим жасмином и мятой. Вдалеке, у пруда, темнела старая ива, чьи ветви, словно плакучие косы, опускались к самой воде. Феликс шёл первым, Варя за ним, Александр замыкал шествие. Они ступали бесшумно по мягкой траве, стараясь не хрустеть ветками. Когда до ивы осталось шагов двадцать, Феликс поднял руку — стоп. И все трое замерли, вжавшись в кусты сирени. Из-за ветвей открывалась картина: Никса сидел на траве, прислонившись спиной к стволу ивы, а напротив него сидела Саша. Они держались за руки и тихо о чём-то говорили — их голоса были едва слышны, но то, как они смотрели друг на друга, как улыбались, не оставляло сомнений. —Так и знал, что они не просто гуляют. — усмехнулся великий князь. — Вы знали? —Уже давно. — признался Феликс. — С самого начала. —Пожалуйста, поглянитесь, что не расскажите родителям! — взмолила Варя. — Они сами должны. Александр посмотрел на умоляющип взгляды Юсуповых, затем на обнимающихся брата и Сашу и однозначно для себя решил, что вступит в эту тайну. Он не предаст брата. Он сохранит его тайну и будет оберегать его друзей от бед. —Клянусь. Князь хотел спросить ещё что-то, но не успел. Потому что Никса, который делал вид, что любуется прудом, вдруг прищурился и посмотрел прямо в кусты. —Саша, милая, — начал он слишком любезно. — А не кажется ли тебе, что рядом с этой ивой, стало слишком многолюдно? Ребята, поняв, что их заметили, предприняли попытку сбежать, но влюблённые бросились им наперерез. Никса повалил брата на траву и, зная о его боязни, начал щекотать. Великие князья залились звонким смехом, да таким заливистым, что Феликс, Варя и Саша не смогли сдержать улыбок. Но вскоре Феликс присоединился к Александру, ибо девочки решили объединиться против брата и тоже напали на него. —Никса, молю, прекрати! — кричал Саша, всеми силами стараясь отбиться от рук старшего брата. —А ты знал, что подглядывать нехорошо? — парировал Никса, продолжая беспощадно издеваться над братом. Но на помощь великому князю подоспела Саша. Она повалила Никса на траву, тем самым освободила Александра. Тот бросил благодарный взгляд на Борятинскую и поспешил на помощь Варе, которая поменялась ролями с братом и теперь сама стала жертвой. У них началась самая настоящая потасовка — они валялись в траве, пачкая наряды, щекотали друг друга, заливисто смеялись, и их смех разносился по всему саду, пугая соловьёв и нарушая вековую тишину старых аллей. —Сдаюсь! — закричал Феликс, когда сил смеяться уже не осталось. — Сдаюсь! Вы нечестно, двое на одного! —Чтобы не подглядывал больше! — весело ответила Саша. Никса отпустил брата, который тут же устало выдохнул, вытирая выступившие от смеха слёзы. —Ты ненормальный, — сказал Александр, глядя на брата снизу вверх. — И она тоже. Вы друг друга стоите. —Это комплимент? — усмехнулся Никса. —Конечно, — усмехнулся князь. — Я буду величать вас именно так, мои драгоценные брат и сестра. Друзья весело рассмеялись. Они устали, поэтому улеглись на траву: Никса на бок, Саша легла рядом, уложив голову ему на бок, Варя легла сестре на живот, Феликс прилёг сестре на ноги, а Александр лёг в центр. Все устремили свои глаза на небо, усеянное звёздами. —Как красиво...— прошептала Варя. —А вы думаете, кем вы станете, когда вырастете? — вдруг спросила Саша. —Я уже вырос, — ответил Никса, и в его голосе послышалась лёгкая грусть. —Нет, ты ещё не вырос. Ты только начинаешь. — возразил Феликс. — Что ты хочешь делать, когда станешь императором? Никса задумался. —Наверное, то же, что и мой отец. Реформы. Освобождение крестьян. Сделать Россию лучше. А вы? —Я хочу путешествовать. —мечтательно сказала Саша. — Объехать весь мир. Увидеть Париж, Рим, Лондон. И чтобы ты был со мной. —А что, без меня нельзя? — улыбнулся Никса. —Нельзя, — твёрдо ответила она. Феликс хмыкнул, но ничего не сказал. Варя вздохнула: —А я хочу стать художницей. Или актрисой. Мама говорит, что у меня талант. —А я, — сказал Александр, и они все удивлённо посмотрели на него, потому что обычно он не делился мечтами, — я хочу быть военным. Как дед. Командовать армией. И чтобы Россия была огромной и непобедимой. —А потом? — спросил Феликс. —А потом... не знаю. Жениться. Иметь детей. Чтобы дети росли не так, как мы — в титулах и правилах, а... а вот так. Как сейчас. Чтоб валялись на траве и смотрели на звёзды. В этот момент из-за поворота аллеи показались две фигуры — Гриша и Наташа, двое старших детей Маши. Им было двенадцать и десять, они тоже вышли из дворца подышать воздухом и наткнулись на эту весёлую компанию. —А что вы тут делаете? — удивился Гриша. —Играем, — ответил Феликс. — Присоединяйтесь. Александр сначала напрягся. Он не особо жаловал сводных братьев и сестёр — слишком сложной была эта история, слишком много боли и тайн за ней стояло. И к Марии Александровне он относился с прохладцей, хотя и признавал, что она добрая и умная женщина. Но сейчас, глядя на Гришу — рослого, похожего на отца, — и на маленькую Наташу, которая робко улыбалась, он вдруг почувствовал, что стена внутри него дала трещину. И тогда Александр, неожиданно для всех, напал на Наташу, начав щекотать её с такой силой, что девочка завизжала от смеха и попыталась убежать. Гриша, не раздумывая, бросился на помощь сестре, и вся компания снова превратилась в клубок из рук, ног и звонкого смеха. Феликс и Никса подрались сзади и напали на Александра, Варя щекотала Гришу, а Саша схватила Наташу и утащила её в сторону, спасая от великого князя. —Сдаюсь! Сдаюсь! — заорал наконец Александр, падая на траву. — Вы меня убили! Наташа, смеясь, упала рядом с ним, и Гриша рухнул сверху, но не больно, а по-братски. Все лежали в куче, тяжело дыша и глядя в небо. —Вы самые безумные люди, которых я знаю, — выдохнул Александр. —Зато весело, — ответил Феликс. Никса смотрел на эту картину — на брата, обнимающегося с Гришей, на смеющуюся Наташу, — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Ещё час назад он боялся, что никогда не сможет признаться Саше в любви. А теперь они лежали все вместе, счастливые, и звёзды светили им. Смех затихал постепенно. Кто-то всё ещё вздыхал, растирая уставшие бока, кто-то поправлял растрепавшиеся волосы. Никса лежал на спине, прищурившись на звёзды, рука его лежала на плече Саши, дыхание уже выровнялось. Александр молчал, глядя на небо впервые без привычной маски серьёзности. —А хорошо, — сказал вдруг Гриша. Он лежал чуть поодаль, запустив руки за голову. — Просто. Без чинов. Спать бы здесь до утра. —Замёрзнешь, — заметила Наташа, ёжась, но не выказывая желания уходить, только сильнее прижимаясь к теплому брату Александру. —Давайте ещё немного? — жалобно попросила Саша, и Никса, даже не думая возражать, только крепче её обнял. Идиллия длилась недолго. Из темноты, со стороны главной аллеи, послышался топот. Не один, не два — несколько пар ног, торопливых, почти бегущих. Все замерли. Кто-то выругался шёпотом, кто-то сел, вглядываясь во мрак. Через мгновение из темноты аллеи выскочили двое. Ваня, сын Юры и Лизы — двенадцатилетний мальчик с рыжими, как у матери, кудрями и отцовскими серьёзными глазами. Он был бледен, тяжело дышал и держал за руку Павла, сына Марка и Сони, который был на пару лет младше и смотрел испуганно, будто увидел привидение. —Ваня? Паша? — удивился Феликс, приподнимаясь на локтях. — Вы чего? —Там... — Ваня перевёл дух, сглотнул. — Там во дворце... посыльный приехал из Петербурга. —Посыльный? — Никса сел, и его лицо мгновенно стало серьёзным. — Что случилось? —Императрица...она...скончалась. — дрожащим голосом отозвался Паша. Тишина. Такая внезапная, такая плотная, что даже сверчки замолкли, и пруд перестал плескаться. Где-то далеко, за рощей, ещё звучала музыка — оттуда, из дворца, долетали обрывки вальса, но здесь, под ивой, воцарился ледяной вакуум. Саша первая вышла из оцепенения. Она медленно села, щупая взглядом лицо брата, ища в его глазах знак, что это шутка. Но Ваня не шутил. Он никогда не шутил о смерти. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать, но крик всё равно вырвался — глухой, короткий, похожий на всхлип. Никса, который до этого лежал на боку, опершись на локоть, резко сел, потом встал. Его движения были механическими, будто кто-то выключил в нём живого человека и включил куклу. Он смотрел на Ваню, на Пашу, на брата Александра, который тоже поднялся с травы и стоял, вытянувшись в струну, превратившись в каменное изваяние. Варя замерла, обхватив себя руками, её глаза расширились, лицо стало похоже на маску. А Феликс, который всегда умел найти слова, молчал. Он просто смотрел на свои руки, испачканные травой, и не узнавал их. —Как? — спросил Александр Александрович, и его голос прозвучал чужим, надтреснутым, будто он сам не ожидал, что это он говорит. —Не знаем, — ответил Паша. Он говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — Пришёл гонец от врачей. Дядя Саша... император велел всем быть во дворце. Никса сглотнул. Кадык его дёрнулся, словно он пытался проглотить ком, застрявший в горле. Он вдруг точно понял, где находится, кто он и что теперь на нём лежит. Наследник. Первый в очереди. Императрицы больше нет. Саша нашла его руку в темноте, сжала. Пальцы её были ледяные и дрожали. Он сжал в ответ — автоматически, наверное, потому что не знал, что ещё можно сделать. —Надо идти, — сказал он, и это прозвучало как приказ. — Все идите. Во дворец. Никто не возражал. Никто не смотрел друг на друга. Даже звёзды, казалось, померкли, спрятались за тучи. Трава под ногами больше не была мягкой, она стала чужой, мёрзлой. Фонари в отдалении горели уже не золотом, а каким-то тяжёлым, свинцовым светом. За их спинами дворцовая ночь смыкалась, укрывая сад, иву, пруд, их смех и звёзды, которые остались там, на траве, где ещё час назад было так хорошо. Теперь они вплывали во взрослую, горькую жизнь, которая уже никогда не станет прежней. Но это было только началом... ******

Месяц спустя

Прошёл месяц. Месяц, который растянулся в бесконечность для тех, кто остался в Зимнем дворце. Комната цесаревича Никсы, прежде светлая и шумная от частых гостей, погрузилась в полумрак. Шторы были задёрнуты, только узкая полоска апрельского солнца пробивалась сквозь щель, ложась золотой линией на паркет. В воздухе пахло пылью, старыми книгами и той особенной, тягучей печалью, которая поселяется там, где человек не находит сил жить как прежде. Никса лежал на диване — вытянувшись во весь рост, закинув одну ногу на мягкую подушку, а другую опустив на пол. Его мундир был расстёгнут, волосы растрёпаны, под глазами залегли тени. Он смотрел в потолок, на лепнину, которую рассматривал уже сотни раз, и не видел её. Перед глазами стояла мать — её улыбка, её руки, её тихий голос. Он не мог поверить, что её больше нет. Ему казалось, что она просто уехала, задержалась где-то и скоро вернётся. Но её возвращения всё не было. Александр Александрович сидел на стуле в углу, закинув ноги на другой стул. Он был мрачнее обычного, его тяжёлый взгляд блуждал по комнате, останавливаясь на знакомых вещах — книге на столе, забытой материнской шали на спинке кресла, пустой чашке, которую сам принёс и так и не убрал. Он тосковал по матери. По её спокойной мудрости, по её терпению, по тому, как она умела сглаживать углы в их непростой семье. Он не показывал этого — он вообще редко показывал чувства, — но внутри у него всё горело. Но их мёртвую илилию прервали. Саша и Феликс, совершенно бесцеремонно, вошли в комнату цесаревича. Услышав хлопанье двери, Александр хотел уже возмутиться — в комнату цесаревича никто не смеет входить без стука, только император — увидев пришедших, он промолчал. —Мальчики, пора выбираится. — пролепетала Саша, плавно скользя по паркету. Она распахнула шторы и настежь отварила окно, впуская свежий июльский воздух. — Я всё понимаю, но нельзя ставить крест на себе. Феликс тем временем преспокойно отодвинул чернильницу, уселся на стол и оглядел братьев. —Мы новость принесли. — начал он. — Дядя Саша решил жениться на тёте Маше. Вы все приглашены. Никса резко сел на диване. Александр снял ноги со стула, выпрямился. —Что? — спросили они почти одновременно. Братья переглянулись. Сначала в их глазах было удивление, понемногу стало появляться понимание. Они знали об этой любви. Видели, как отец смотрит на Машу, как светлеет его лицо, когда она входит в комнату. И после смерти императрицы это было лишь вопросом времени. —Очень ожидаемо. — горько усмехнулся Никса. —Ну а чего тянуть-то? — пожал плечами Феликс. — Дети выросли, дело решённое. Им не нужно больше прятаться. —Да и они давно об этом мечтали. — подала голос Саша. — Я понимаю, что вам больно это слышать, ведь ваша матушка столько лет страдала, а тут...но поймите и дядю Сашу. Он с самого лицея мечтал об этом и сейчас его мечта может сбыться. —И, я думаю, он будет счастлив разделить этот момент с вами. — закончил Феликс. Царевичи молчали. Они думали о матери, о том, как она страдала от этой связи. Но в глубине души каждый понимали — Мария Александровна была добра ко всем, и младших детей они любил, да и отец безумно счастлив с ней. Возможно, так будет лучше для всех. —Не знаю... — Никса очень сомневался. Он пытался взвесить все "за" и "против", но Саша уже всё решила за него. —Всё ты знаешь. — отрезала Борятинская. — Никса, молю, будь там. Поддержи отца. — в его глазах было так много сомнения, что она воспользовалась последним оружием. — Если не ради них, то ради меня. Феликс и Александр переглянулись, хитро улыбаясь. Против такого Никса не сможет устоять. —Саш... — цесаревич улыбнулся. Взгляд княгини стал строже. — Когда свадьба? Девушка просияла. Она кинулась ему на шею и осыпала его лицо короткими поцелуями, вызвав более широкую улыбку на лице наследника. Александр с Феликсом могли только умилиться. —Представляю, как весело будет, когда они станут мужем и женой. — шепнул Юсупов, заставив Александра тихо рассмеяться. —Ему просто надо смириться и слушаться её во всём. ****** Церковь в Царском Селе была маленькой, не парадной — не той, где венчают императоров, а той, где тихо и тепло, где пахнет старым деревом, ладаном и воском от множества свечей. Её выбрали сами Алекс и Мари. Никакого официального великолепия, никаких посторонних глаз. Только свои. Только те, кто знал их историю с самого начала, кто помогал, ждал, верил. Только семья. Солнце пробивалось сквозь узкие высокие окна, золотя каменные плиты пола и крошечные лики святых на иконостасе. Лучи ложились на алтарь, на белые одежды священника, на золотое шитьё риз. Внутри было светло и торжественно, но без той холодной роскоши, что царит в придворных соборах. Здесь царила любовь — тихая, долгожданная, выстраданная. Они стояли у алтаря. Алекс — в простом военном мундире, без орденов, без императорских регалий. Мари в простом белом платье, сшитым заботливыми сониными руками, и тонкой фате, которая слегка колыхалась от сквозняка. На их лицах не было и тени прежней боли и тоски, только счастье — спокойное, глубокое, почти непереносимое для тех, кто помнил, как она плакала по ночам. В двух шагах, за их спинами, стояли свидетели. Лизон в изумрудном платье, высокой причёской и широкой улыбкой на губах. Рядом с ней стоял Марк. Он выглядел торжественно и серьёзно, но в уголках его глаз пряталась та самая мальчишеская улыбка, которая была у него в лицее. Он смотрел на друга и понимал: всё не зря. Двадцать лет ожиданий, тайн, боли — всё это привело их сюда, к этому мгновению. Чуть поотдаль стояли остальные. Юра держал маленького Ваню за руку, который то и дело сжимал крепкую ладонь отца. Соня опустила руки на плечи младшего сына, который стоял смирно, но изредка поглядывал на отца. А Соня улыбалась — той улыбкой, которая появлялась, когда сбывается самая заветная мечта. Рядом с ними стояли дети Саши и Маши: Гриша обнимал плачущую Наташу за плечи, Коля держал маленькую Аню за руку. Они смотрели на родителей с тем особенным, детским восторгом, который не умеет притворяться. Для них это был не политический брак, не тайная связь — день, когда мама станет императрицей, а папа наконец-то будет жить рядом. С другой стороны стояли Рома с Аней, обычно шумные, сейчас стояли молча, словно заворожённые. Аня держала на руках младшую дочь, слегка покачивая, чтобы та, ненароком, не заплакала. Рома обнимал за плечи обоих близнецов и несильно сжимал их плечи, дабы они не баловались. Рядом с ними стояло молодое поколение: Никса смотрел на отца и Марию Александровну с какой-то тихой, светлой грустью — он думал о матери, но понимал, что так будет правильно. Подле него была Саша в простом, но изящном платье с распущенными рыжими кудрями. Она незаметно взяла цесаревича за руку, тот вздрогнул, но аккуратно сжал её ладонь в ответ. Варя и Феликс не могли сдержать улыбок, тайно представляя на месте дяди и тёти Сашу с Никсой. Александр, обычно суровый, сегодня тоже смягчился, и даже позволил себе легкую улыбку. Когда Алекс надел кольцо на тонкий палец Мари, а она — на его, в церкви стало так тихо, что слышно было, как потрескивают свечи. А потом, когда прозвучало: «Венчается раб Божий Александр и раба Божия Мария», — тишина взорвалась вздохом облегчения и радости. Лиза разрыдалась, не скрывая слёз, Марк опустил венец на голову друга и широко улыбнулся. Юра поднял Ваню на руки, чтобы тот лучше видел всё происходящее. За окнами запели птицы, и солнечные зайчики закружились по полу, по лицам, по белым платьям и строгим мундирам. И казалось, что даже само небо благословляет этот союз, которого так долго ждали. Наконец-то они вместе. Наконец-то всё правильно. ***** Никса шёл по коридору Зимнего дворца, и каждый шаг давался ему с трудом. Ноги будто налились свинцом, сердце колотилось где-то в горле, а ладони, которые он то и дело сжимал в кулаки, были влажными и холодными. Коридор был длинным, привычным с детства, но сегодня он казался бесконечным: высокие окна, тяжёлые портьеры, портреты предков, которые смотрели на него с укоризной, — всё это давило, душило, заставляло хотеть развернуться и бежать прочь, в сад, к ней. Но он не мог бежать. Он — наследник престола, сын императора, и отцовский кабинет ждал его в конце этого пути. Никса знал, зачем его позвали. Слухи, которые ходили по дворцу последние дни, подтвердились: отец собирался отправить его за границу. «Путешествие», «ознакомление с европейскими дворами», «поиск подходящей невесты» — всё это звучало так официально, так правильно, но для него означало одно: разлуку с Сашей. С той самой Сашей, которая стала для него целым миром. Он подошёл к двери кабинета и остановился. Сделал глубокий вдох, потом ещё один, но дыхание не выравнивалось. В груди всё сжималось от страха — не того животного ужаса, который заставляет кричать, а того тихого, подлого, который разъедает изнутри, заставляя дрожать каждую клетку тела. Он боялся не отцовского гнева — он боялся неизбежности. Он знал, что не сможет отказаться. Не сможет сказать: «Я не поеду, потому что люблю другую». Он — цесаревич, его долг перед Россией, перед династией, перед отцом был превыше всего. Но внутри, там, где прячутся самые сокровенные желания, всё восставало против этого долга. Он представил Сашу: её смех, её веснушки, её руки, которые она клала ему на плечи, когда они танцевали, её шёпот: «Я буду ждать». Что она скажет, когда узнает? Обидится? Забудет? Найдёт кого-то другого? Эти мысли жгли сильнее любого огня. —Ваше высочество, — тихо сказал камердинер, открывая дверь. — Государь ждёт вас. Никса вздрогнул, словно его поймали на месте преступления. Он поправил мундир, одёрнул рукава и сделал шаг вперёд. Сердце билось где-то в ушах, заглушая все звуки. Он переступил порог, и дверь за ним закрылась с тихим, почти ласковым щелчком — как крышка гроба. В кабинете пахло кожей, табаком и той особенной, казённой сыростью, которая бывает в местах, где принимают судьбоносные решения. Император стоял у окна, спиной к нему, и смотрел на Неву. Солнце заката золотило его плечи, седую бороду, но Никса не видел красоты — только твёрдую, непреклонную спину отца, за которой угадывалась воля, способная перевернуть его жизнь. —Ваше величество, — произнёс Никса, и голос его прозвучал чужим, надтреснутым. Император медленно повернулся. В его глазах была усталость и что-то ещё — может быть, понимание, а может, суровость, которую Никса не умел читать. —Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал Александр, и это был не вопрос. —Да, государь, — ответил Никса, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Вы хотите отправить меня за границу. —Хочу? — император усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я должен. Ты наследник, Никса. Тебе нужно увидеть мир, познакомиться с теми, кто станет твоими союзниками... и с теми, кто может стать твоей женой. Сердце Никсы рухнуло куда-то вниз. Женой. Не Сашей. Не его Сашей. Какой-то немецкой принцессой, которую он даже не знает. —Я понимаю, — выдавил он, хотя внутри всё кричало: нет, не понимаю, не хочу понимать, не заставляй. —Ты невесту себе там присмотришь, — продолжал император, и каждое его слово было как гвоздь в крышку его личного гроба. — Династия требует союзов. Ты не можешь жениться на ком попало. Никса молчал. Он смотрел на отца и думал о том, что тот тоже когда-то любил — по-настоящему, отчаянно, — но женился на другой. И всю жизнь страдал. И Никса не хотел такой судьбы. Но сказать это вслух — значило предать не только долг, но и отцовскую боль, которую он не имел права тревожить. —Когда я должен ехать? — спросил он, и голос его был пуст, как осенняя дорога. —В конце марта, — ответил император. — У тебя есть время попрощаться. Попрощаться. Это слово прозвучало как приговор. Никса кивнул, поклонился и вышел, не помня себя. Он шёл по коридору, ничего не видя, и только когда оказался в своей комнате, рухнул на диван и закрыл лицо руками. Он не плакал — он разучился плакать в детстве, когда воспитатели внушали ему, что наследник не должен показывать слабость. Но внутри всё рыдало, всё кричало, всё требовало: останься, не уезжай, не оставляй её. А разум холодно отвечал: ты должен. И это «должен» было тяжелее любой ноши. Он представил Сашу — её улыбку, её глаза, её руки, которые будут сжимать его ладони, когда она узнает. И страх смешался с тоской, превращаясь в тупую, ноющую боль, которая не отпустит его никогда. Даже когда поезд увезёт его за границу. Даже когда он будет танцевать с принцессами в Вене и Париже. Даже когда, возможно, встретит ту, которую отец назовёт «подходящей партией». Никса знал: он никогда не перестанет любить Сашу. И он никогда не перестанет бояться — бояться, что теряет её навсегда. Но выбора у него не было. Он — наследник. Он — цесаревич. И он поедет. А потом... потом он будет писать ей письма. Каждый день. Каждую ночь. И ждать ответа. И надеяться, что любовь сильнее расстояний, сильнее долга, сильнее самой смерти. Потому что без этой надежды он бы не выжил. ***** Никса искал Сашу уже полчаса. Обошёл дом, библиотеку, гостиные — нигде не было. И только когда кто-то из слуг обмолвился, что «княжна Борятинская ушла в оранжерею», он направился туда, уже не надеясь, но всё ещё волнуясь. С тех пор как отец объявил о его скорой поездке за границу, Саша стала избегать его. Не то чтобы отворачивалась — нет, она была вежлива, даже ласкова, но в её глазах поселилась та холодная грусть, которую он не умел растопить. Может быть, сейчас, наедине, он сможет объяснить, что не хочет уезжать, что сердце его останется здесь? Он толкнул тяжёлую дверь оранжереи, и тепло ударило в лицо. Внутри было сумрачно: стёкла пропускали мало света, но кое-где горели свечи в фонарях, и в их мерцании растения казались фантастическими, неземными. Пахло влажной землёй, перегноем и цветами — пышными, не по сезону, белыми и розовыми, которые росли в больших кадках вдоль стен. Это были розы — не те, что цветут в июне, а оранжерейные, выхоленные, с тяжёлыми бархатными бутонами, которые ещё не полностью раскрылись. И среди них, на скамейке у самой большой кадки, сидела Саша. Она не заметила его. Сидела, опустив плечи, скрестив руки на коленях, и смотрела на бутон розы, который уже начал лопаться, показывая алую сердцевину. На ней было простое шерстяное платье тёмно-зелёного цвета — не парадное, не бальное, а то, в котором она, наверное, ходила по дому. Волосы, рыжие, с медным отливом, распущены и падали на плечи мягкими кудрями. От её щеки, освещённой бликом свечи, тянулась чуть заметная тень ресниц. Она была тихой, печальной и такой красивой, что у Никсы перехватило дыхание. Он замер у входа, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть. Смотрел на неё, на розы, на игру света и тени, и ему казалось, что художник выписывал эту картину специально для него. Саша среди роз — это было странно, почти символично: нежные лепестки и её бледная кожа, зелёный цвет платья и зелень листьев, тёмные бутоны, которые ещё не раскрылись, как её сердце, которое он боялся ранить. В начале марта, когда весь город ещё спал зимним сном, здесь, в этой тёплой, душной оранжерее, расцвело что-то настоящее, живое, трогательное. Она вдруг подняла голову и посмотрела прямо на него. В её глазах — зелёных, с золотыми искрами — мелькнуло удивление, потом радость, а потом снова печаль. —Я искал тебя. — Никса прошёл вглубь оранжереи и присел рядом. — Саш, я бы хотел с тобой поговорить. —Я всё знаю. — перебила его княжна. — Ты едешь за границу, чтобы найти себе невесту, которая в ближайшем будущем станет твоей женой и родит тебе детей, а так же станет императрицей всея Руси. — не спеша протянула девушка. В её голосе слышались усталость и глубокая грусть. —Саш... — но и в этот раз девушка не дала ему закончить мысль. —Я всё понимаю. — Борятинская стряхнула с платья невидимую пыль. — Я забуду и вечер под ивой, и остальное тоже. Не буду беспокоить ни тебя, ни твою жену, ни ваший детей. Обещаю. Саша сделала глубокий вдох, стараясь не расплакаться, поднялась на ноги и, поправив платье, хотела уйти. Но Никса вдруг схватил её за руку и резко, но аккуратно, развернул к себе. Борятинская буквально влетела ему в грудь, подняв на цесаревича растерянный взгляд. —Я люблю тебя, Саша. — парень обхватил её личико своими ладонями. — Только тебя. Слышишь? Я не хочу никакого путешествия, не хочу искать невесту, не хочу жениться на ком-то другом. На ком-то, кто не ты. Я поеду туда только потому, что это решение отца, императора. Но потом, когда вернусь, поговорю с ним и, я уверен, он поймёт. —А если...— Саша тихо всхлипнула. Слёзы градом текли по щекам, нос покраснел, но она продолжала упрямо смотреть ему в глаза. — Если не поймёт? Если заставит? Что тогда? —Нет. Ты же знаешь их, с Марией Александровной, историю. Он обязательно поймёт. А если нет, то я...я откажусь от всего. — глаза девушки округлились. — Да. Я откажусь от престола. Править будет Александр, а мы уедем. Куда захочешь. Никса больше не мог смотреть на слёзы любимой. Он расцеловал её в обе щеки и только потом осмелился прикоснуться к губам. Саша ответила без раздумий, демонстрируя веру его словам. —Я буду ждать тебя. — теперь на губах княжны расцвела улыбка. — Сколько потребуется. Обещаю. —Спасибо. — выдохнул Никса. — Я буду писать, каждый день. ****** Никса не обманул. Не успел он уехать, как в Петербург полетели нежные письма. Саша читала все, любила перечитывать перед сном и писать ответные. Никса тоже читал, хранил и надёжно прятал в декоративной шкатулке, предназначенной для украшений, что он купил для Саши. Девушка как-то говорила, что её старая шкатулка сломалась, а новую купить нет времени, вот Никса и решил порадовать любимую — купил у старухи, что торговала на площади — а пока решил использовать, как хранилище их тайны. Но с наступлением апреля письма стали приходить всё реже: сначала раз в три дня, потом — в неделю. Борятинская забеспокоилась, но старалась неподавать виду, врала родителям, что просто устаёт на учёбе, но друзьям врать не получалось. Варя крепко обнимала её, бережно стирая каждую слезинку, пока Феликс мерил комнату шагами, тихо представляя, что будет делать с другом после его возвращения, а Александр, как хорошо знающий человек, объяснял, что у брата много забот. Ребята оставались в неведении, пока император, вдруг, не объявил, что отправляется в Ниццу, к, сражённому внезапным недугом, Никсу. Вся семья, как старая, так и новая переполошились, но старались не паниковать раньше времени. И как оказалось зря. Буквальнл через две недели всю столицу потрясла ужасная новость: «Цесаревич скончался». Они не поверили сначала. Слово «скончался» ворвалось в их жизнь как ледяной ветер, от которого негде укрыться, и они стояли, оглушённые, не в силах осознать, что оно относится к Никсе — их Никсе, который ещё недавно смеялся, спорил, целовал Сашу в саду у старой ивы, обещал вернуться. Феликс, который привык быть опорой для всех, вдруг почувствовал, как земля уходит из-под ног; он схватился за стену, потому что ноги отказывались держать. Варя закрыла лицо руками и заплакала — не всхлипывая, а беззвучно, как плачут, когда слова кончаются и остаётся только отчаяние. Саша не плакала. Она смотрела в одну точку, бледная, с сухими, горящими глазами, и в них не было ничего — ни надежды, ни страха, ни даже боли. Только пустота. Потом она вышла из комнаты, и никто не пошёл за ней, потому что знали: сейчас её не утешить. Похороны состоялись через несколько дней. Петербург, затянутый в чёрный креп, казался городом-призраком: траурные флаги, занавешенные зеркала, глухие удары колоколов, которые, казалось, били по самому сердцу. Зимний дворец, ещё недавно сиявший огнями и смехом, погрузился в тишину, нарушаемую только шёпотом и шагами по мягким коврам. В соборе было многолюдно, но теснота не давала тепла — только духота, запах ладана и сотен свечей, чей свет мерцал на золотых окладах икон. Они стояли у гроба — Феликс, Варя и Саша. Не рядом, потому что места для них не было в первом ряду, но близко, настолько, чтобы видеть его лицо. Никса лежал в гробу, непохожий на себя: восковый, застывший, с закрытыми глазами и губами, которые уже никогда не улыбнутся. Его руки, сложенные на груди, были тонкими, почти прозрачными, и Феликс не мог отвести взгляда от этих рук — тех самых, которые когда-то хлопали его по плечу, поднимали на дыбы лошадь, переворачивали страницы книг в библиотеке. Теперь они были неподвижны, и это было невыносимо. Варя плакала, не скрывая слёз, уткнувшись в плечо брата; её плечи вздрагивали, и она шептала что-то бессвязное — молитву или, может быть, прощание, которое никто не мог расслышать. Феликс держал её одной рукой, а другой сжимал край мундира, чтобы не разжать кулак, не закричать, не броситься к гробу и не трясти этого безжизненного тела, требуя, чтобы оно ожило. Саша стояла отдельно — как будто стена выросла между ней и остальными. Её лицо было белым, как полотно, губы сжаты в тонкую нить, глаза — пустые, устремлённые на Никсу, но невидящие. Она не плакала. Она не могла. Внутри неё всё сжалось в тугой, колючий комок, который не выпускал ни боли, ни облегчения. Наступил момент, когда священник начал читать отходную, и в этот миг Саша вдруг дрогнула. Не телом — душой. Она почувствовала, как что-то оборвалось, как та невидимая нить, которая связывала их всё это время, лопнула и упала в пустоту. Она подняла глаза и в последний раз посмотрела на него — на его профиль, на его спокойное, уже неземное лицо — и поняла, что жизнь теперь будет другой. Не лучше и не хуже, а просто иной, как дорога, которая раздваивается, и ты не знаешь, куда идти, потому что твой проводник ушёл навсегда. Феликс поймал её взгляд и сделал шаг, чтобы взять её за руку. Но Саша покачала головой — нет, не сейчас, она должна сама. И тогда Феликс, который не умел говорить о чувствах, просто встал с другой стороны, загораживая её плечом от чужих взглядов, от шёпота, от сочувствия, которое душило сильнее, чем горе. Варя наконец оторвалась от брата, подошла к Саше и молча обняла. И тогда Саша заплакала — сначала тихо, потом громче, разрываясь на части от этих слёз, которые не хотели ждать ни секунды. Они стояли так втроём, прижавшись друг к другу, и не видели ничего, кроме его лица, которое уже затягивала пелена небытия. И в этот момент они поняли: дружба, любовь, надежда — всё это осталось там, где был он. А здесь, в этой комнате, где пахло ладаном и горели свечи, начиналась другая жизнь — та, где его нет. И они не знали, как в ней жить. Но знали, что будут жить. Потому что он этого хотел. ******* После похорон, когда траурный звон ещё не смолк над Петербургом, а воздух казался пропитанным ладаном и горем, император Александр II приехал в дом Борятинских. Он приехал не как государь, требующий докладов, а как крестный отец Саши, как человек, который потерял сына и хотел разделить эту боль с той, кто, как он теперь знал, любила Никсу так же сильно, как и он сам. Саша сидела в своей комнате у окна, глядя на сад, где когда-то они гуляли, смеялись, спорили. Она не плакала — слёзы кончились несколько дней назад, осталась только тупая, ноющая пустота, которая заполнила всё её существо. Когда доложили о приезде императора, она вздрогнула, поправила платье, провела ладонями по лицу, надеясь скрыть следы бессонных ночей, но поняла, что это бесполезно. Император вошёл в комнату тихо, без свиты, один. Он был бледен, под глазами залегли глубокие тени, и он казался постаревшим на десять лет. Саша встала, присела в реверансе, но он жестом остановил её. —Не надо, Сашенька, — сказал он устало. — Я здесь не как император. Я здесь как отец... и как твой крестный. Он сел на стул напротив, долго смотрел на неё, а потом начал говорить. Он рассказал, что Никса на смертном одре признался ему в любви. Признался, что безумно влюблён в Сашу, что не хочет умирать, не хочет покидать её, что мечтал о совместном будущем, о детях, о том, как они будут править Россией. Император говорил, и голос его дрожал, а в глазах стояли слёзы, которые он не стыдился показывать. — Я не знал, — сказал он. — Никто из нас не знал. Вы так хорошо прятали свои чувства. А когда я прочитал ваши письма — те, что он хранил у постели, — я понял, какая это была любовь. Чистая, настоящая. И я был бы рад вашему союзу, Саша. Я поддержал бы вас. Если бы он вернулся... если бы судьба распорядилась иначе... я не стал бы препятствовать. Саша слушала, и слёзы, которые она считала иссякшими, снова потекли по её щекам. Она хотела что-то сказать, но слова застревали в горле. Император помолчал, потом достал из внутреннего кармана сюртука сложенный лист бумаги — пожелтевший, исписанный мелким, торопливым почерком. —Он написал это за два дня до смерти, — сказал Александр, протягивая письмо. — Просил передать тебе. Я не читал его. Это только для тебя. Саша взяла письмо дрожащими руками, развернула. Почерк Никсы — неровный, ослабевший, но всё ещё узнаваемый. И начала читать: «Ницца, 22 апреля 1865 года Моя любимая Саша, Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. Прости меня за эту боль, которую я причиняю тебе даже после смерти. Я не хотел уходить, не хотел оставлять тебя. Каждую ночь я боролся с этой проклятой болезнью, каждое утро просыпался с надеждой, что лихорадка отступит, что я смогу вернуться к тебе. Но силы мои тают, и врачи уже не скрывают правды. Я умираю, Саша. И перед тем, как навсегда закрыть глаза, я должен сказать тебе то, что не успел сказать при жизни. Я люблю тебя. Я любил тебя с того самого дня, когда впервые увидел в Царскосельском саду. Ты сидела на скамейке среди роз, и я подумал: вот она, та, кого я искал всю жизнь. С тех пор каждый миг, проведённый рядом с тобой, был для меня счастьем. Твой смех, твои веснушки, твои зелёные глаза, которые смотрели на меня с таким доверием — всё это стало для меня дороже жизни. Ты спросишь, почему я молчал? Почему не сказал отцу, не признался матери, не попросил их благословения? Я боялся. Боялся, что меня не поймут, что разлучат нас. А ещё я боялся, что ты не захочешь этой жизни — жизни, полной обязанностей, церемоний и ограничений. Ты достойна большего, чем быть императрицей, Саша. Ты достойна быть просто счастливой. И я хотел дать тебе это счастье, но теперь не могу. Я знаю, ты будешь плакать, когда прочитаешь эти строки. Не плачь, моя родная. Я не хочу, чтобы ты тратила слёзы на меня. Лучше вспомни тот день, когда мы танцевали под старой ивой, когда ты в первый раз поцеловала меня и сказала, что любишь. Вспомни, как мы смеялись, спорили, смотрели на звёзды. Вспомни, что я был счастлив с тобой. И знай: я умру с твоим именем на губах. Ты будешь жить долго, Саша. Ты встретишь другого человека, который полюбит тебя так же сильно, как я. Ты выйдешь замуж, у тебя будут дети, ты будешь счастлива. Я не запрещаю тебе любить другого — я хочу, чтобы ты была счастлива, даже если это счастье буду не я. Но прошу тебя об одном: никогда не забывай меня. Не потому, что я хочу быть единственным в твоём сердце, а потому, что наша любовь была настоящей. Пусть она останется с тобой как светлая память, как тепло, которое согреет тебя в трудные дни. Передай привет моим братьям и сёстрам — и тем, кто от отца, и тем, кто от Марии Александровны. Скажи им, что я любил их всех. Скажи Феликсу и Варе, чтобы берегли друг друга. Скажи моему отцу, что я прощаю ему всё и благодарю за всё, что он для меня сделал. И скажи себе, моя Саша: ты — лучшее, что было в моей жизни. Я не жалею ни о чём. Только о том, что не успел сделать тебя своей женой. Прощай, моя любовь. Храни тебя Бог. Твой навсегда, Никса А после, ещё более неровным почерком, приписка: P.S. Я просил отца передать тебе это письмо. Он знает о нас. И он, кажется, не против. Хотя это уже не важно. Важно только то, что ты знаешь: ты была и останешься моей единственной.» Она читала, и по лицу её текли слёзы, но она не вытирала их. Она водила пальцами по буквам, будто пыталась дотронуться до него, до его рук, которые держали это перо. Император сидел молча, не мешая, глядя в окно на сад, где уже начинала распускаться первая зелень. Когда Саша закончила читать, она прижала письмо к груди и прошептала: —Я буду хранить его всегда. И буду помнить. Всегда. Император встал, подошёл к ней, наклонился и поцеловал в макушку. —Он любил тебя, — сказал он. — И ты любила его. Это останется с вами навсегда. Даже сейчас. Он вышел, оставив Сашу одну с письмом, с памятью, с той огромной, невыносимой любовью, которая не умирает вместе с человеком, а продолжает жить — в этих строчках, в этих слезах, в каждом вздохе, который она делает. Она прочитала письмо один раз — и мир вокруг перестал существовать. Вторая строчка, пятая, десятая — слова врезались в память, обжигали, как раскалённое железо, но она не могла оторваться. Она перечитывала снова и снова, будто надеялась, что если пробежит глазами по этим строчкам в сотый раз, то почерк вдруг станет твёрже, а смысл — другим. Но письмо не менялось. Никса писал его, уже зная, что не вернётся, и каждая буква дышала этим страшным знанием. Саша прижала листок к груди, туда, где сердце билось так сильно, что, казалось, готово было выскочить. Боль нахлынула не сразу — сначала пришло онемение, какое-то ватное, зыбкое чувство нереальности. Этого не может быть. Он не мог уйти. Он обещал вернуться. Он клялся, что они будут вместе. А потом — словно кто-то сорвал пелену, и всё рухнуло. Она застонала — глухо, надрывно, свернувшись в комок на кровати, прижимая письмо к лицу, в котором уже не осталось ничего, кроме солёной влаги. Слёзы текли сами, не спрашивая разрешения, они заливали бумагу, расплывались чернила, и она машинально гладила размокшие строки, будто пыталась загладить свою вину перед ним. Вину за то, что не сказала главного, когда он был рядом, за те дни, которые они провели в разлуке, за то, что не успела. Каждое слово письма отзывалось в ней новой вспышкой боли, но она не могла перестать читать. «Ты достойна большего, чем быть императрицей, Саша», — писал он, и она слышала его голос, тихий, с хрипотцой, тот самый, которым он шептал ей на ухо во время вальса. «Я не запрещаю тебе любить другого», — и в этом было столько отчаянной, жертвенной любви, что сердце разрывалось на части. Как он мог говорить о другом, если для неё никогда не будет никого, кроме него? Даже мёртвый, даже ушедший, он оставался её единственным, её светом, её болью. Она лежала, уткнувшись в подушку, и мокрое пятно расползалось всё шире, а внутри было пусто и горячо одновременно, как после пожара, когда всё уже сгорело, но пепел ещё дышит жаром. За окном сад шумел весенней листвой, где-то пели птицы, жизнь продолжалась, но для Саши она остановилась. Она сжала письмо в кулаке, поднесла к губам, поцеловала последнюю строчку: «Ты была и останешься моей единственной». И прошептала в пустоту, зная, что он уже не услышит: «И ты мой, Никса. Всегда». Она знала, что сохранит это письмо, все его письма. Будет хранить до конца жизни. ***** Последние годы императора Александра II были полны тревоги. Одно за другим следовали покушения — взрывы, выстрелы, заговоры, и каждый раз судьба хранила его, отводя беду. Придворные шептались, что его хранит кольцо — тот самый простой золотой перстень, подаренный когда-то Пушкиным своей крестнице Лизе, а ею — переданный императору как талисман. Он никогда не снимал его, верил, что оно оберегает его от смерти. Но в тот роковой день кольца на его руке не было — он потерял его, где-то в кабинете, за несколько часов до взрыва, искал, но не нашёл. Это была дурная примета. Взрыв разнёс карету на набережной Екатерининского канала. Когда дым рассеялся, император лежал на мостовой, истекая кровью. Ноги его были раздроблены, лицо залито кровью, но он был ещё жив. Его перенесли в Зимний дворец, в кабинет, где он принимал столько важных решений, и уложили на тот самый диван, на котором когда-то отдыхал после долгих трудов. Весть разнеслась мгновенно. В покои начали стекаться близкие. Маша, его верная Маша, жившая во дворце с детьми, прибежала первая. Она упала на колени рядом с диваном, схватила его руку, ещё тёплую, и прижала к своим губам. Говорить она не могла — только беззвучно плакала, глядя в его бледное, осунувшееся лицо. Ей казалось, что время остановилось и сейчас он попросит её принести чай, скажет, что это шутка, что он жив. Но доктора молчали, и это молчание было страшнее любых слов. Прибежали Борятинские и Юсуповы. Юра, бледный, с перекошенным от боли лицом, бросился к другу и схватил его за руку. Соня, задыхаясь от быстрого бега, опустилась на колени с другой стороны и принялась гладить его волосы, залитые потом. Марк стоял у изголовья, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и не мог вымолвить ни слова — он видел, как уходит жизнь из его самого близкого друга. А Лиза замерла на пороге. Она смотрела на диван, на бледное лицо Алекса, на докторов, снующих с бинтами и тазиками, и перед глазами её встала другая комната, другая боль. Тот самый кабинет на Мойке, где умирал Пушкин. Тот же запах крови и ладана, те же шёпоты, тот же ужас, который сжимает сердце ледяной рукой. Она увидела своего крёстного, лежащего на диване, истекающего кровью, увидела Наталью Николаевну, плачущую у изголовья, увидела себя — маленькую девочку, которая не понимала, что происходит, но запомнила этот ужас на всю жизнь. Сцена повторилась: диван, кровь, друзья у постели, и она, Лиза, снова стоит на пороге, не в силах сделать шаг. Её трясло. Воспоминания душили, не давали дышать. —Лизхен, — позвал Юра, заметив её в дверях. — Иди сюда. Надо быть рядом. Она пересилила себя. Сделала шаг, второй, третий — и оказалась у дивана. Глаза её были сухими, но внутри всё разрывалось на части. Она взяла Алекса за руку — ту самую, на которой не хватало кольца-оберега, — и сжала её. Император открыл глаза. Сквозь боль, сквозь туман, застилающий взгляд, он узнавал их всех: Машу, плачущую у его груди, Соню, гладящую его волосы, Марка и Юру, сжимающих его руки, и Лизу, которая смотрела на него с такой болью, будто это она умирала. Он смотрел на них, уже взрослых, но видел тех, кто скрыт внутри. Он видел тех, кого полюбил, тех, с кем прожил самые счастливые и беззаботные годы. Он видел своих друзей: Лизон, Софу, Юрца, Мрака и Мари. —Не плачьте, — сквозь боль и муки прошептал он. — Всё хорошо. Я ведь столько раз чуть не умирал... а сейчас... сейчас просто устал. —Не говори так, — всхлипнула Маша. — Ты будешь жить. Ты должен! —Помнишь, Лиз, — вдруг сказал он, поворачивая голову к ней, — как мы в лицее спектакль ставили? И за кулисами играли в ладушки, пока они на сцене прыгали. Лиза заплакала — наконец-то слёзы прорвались, полились по щекам. Она засмеялась сквозь них, и смех этот был горьким, как полынь. —Да, а потом ты поднял меня на руки и убегал от Юрца, крича, что не отдашь меня. — ответила она. — Ты был ребёнком, а не наследником престола. —Он ведь всё равно тебя забрал тогда.— улыбнулся Александр, и в этой улыбке было столько мальчишеского, лицейского, что все они, взрослые люди, местами посидевшие, с морщинами, вдруг почувствовали себя теми же детьми, что когда-то бегали по коридорам лицея. — Император тоже же человек. А я всегда хотел быть просто Сашей для вас. Он переводил взгляд с одного на другого, и каждый раз на губах его появлялась слабая, мучительная улыбка. —Мрак, помнишь, как Софа к тебе на руки с простыней упала? — Юсупов кивнул, бросив быстрый взгляд на жену. — Ты тогда отказывался отпускать её больше, чем на три метра. Марк усмехнулся, вытирая слёзы рукавом. —Но она всё равно убегала. А однажды чуть и вовсе не сбежала. — Соня беззлобно закатила глаза. —Теперь не убежит. — вздохнул Алекс. — Я очень рад, что у вас всё получилось. Но, простите, что...что вот так...особенно вы, девочки, я же...я, как он...простите... —Не думай об этом. — взмолила Соня. Она и сама не хотела вспоминать то, что так старалась забыть. Но судьба сыграла с ними злую шутку. Они снова видят туже картину. —Мари... — он повернулся к ней, и голос его стал совсем слабым. — Прости меня. За все те годы, что мы прятались. За то, что не мог дать тебе того, что хотел. За детей, которые росли в тени. —Молчи, — Маша прижалась лицом к его груди. — Молчи, Саша. Ты дал мне всё. Ты дал мне любовь. Это важнее всего. —Я люблю тебя, — прошептал он. — Всегда любил. —И я тебя, — ответила она. — Навсегда. Навечно. Он закрыл глаза. Все замерли, боясь дышать. Секунды тянулись как часы. Потом он открыл их снова. —Лизон, — сказал он, и в голосе его послышалась та сила, которая, казалось, уже покинула его. — Я передам ему...всё расскажу...обещаю... —Саша... — Лиза не могла говорить. — Не надо... —Поздно...вот они... Он снова закрыл глаза, и на этот раз дыхание его стало реже, тише. Маша подскочила, как ошпаренная, всмаьриваясь в его лицо. Соня замерла, не смея пошевелиться. Юра и Марк стояли молча, по щекам их текли слёзы — они не стыдились их. А Лиза... она не могла поверить, что его больше нет: Снова любимый человек, снова Саша... Спустя несколько часов император Александр II умер. В кабинете воцарилась тишина. Такая глубокая, что слышно было, как шипят свечи в канделябрах. Все смотрели на его лицо — спокойное, умиротворённое, словно он просто уснул. Маша уткнулась лицом в его грудь и громко зарыдала. Соня закрыла глаза. Юра обнял Лизу, а Марк опустился на колени и прижался лбом к руке друга. За окнами начинался новый день, но для них время остановилось. Оно застыло в этой комнате, где на диване лежал человек, который был для них не императором, а просто Сашей — другом, братом, любовью всей жизни. И в этой тишине, среди слёз и боли, они прощались с ним. И знали, что никогда не забудут. Потому что такая любовь не умирает. Даже когда умирают те, кого мы любим.