Часть 18. Хрупкое счастье

—Чего вы с Алесом?! — воскликнула Соня, вскакивая на ноги. Она не могла поверить. Саша и Маша совершили грех — изменили мужу и жене. Было понятно, что тот бал не пройдёт бесследно, но чтобы настолько... — всё это не укладывалось в голове, никак не могло уложиться. Да, девушки хотели бы свести друзей, чтобы те стали наконец-то счастливыми, но они и подумать не могли, что всё случится само собой. —Переспали. — повторила Маша. Она была спокойна. Девушка сидела в кресле, облачённая в чёрное платье с открытыми плечами, поверх которого был накинут плед. Её кудрявые волосы были собраны в высокий пучок, а глаза...голубые глаза оставались печальными, словно ничего в жизни не изменилось. —Но... — Аня сглотнула. — Как так? —Я пришла просить за Лёню, но тема быстро сменилась. Он признался, что до сих пор любит меня, затем поцеловал, а я... — Маша смахнула слезу. — Я не смогла противится своим чувствам. На пару минут в комнате воцарилась настолько плотная тишина, что хоть ножом режь, но легче не станет. Подруги переваривали полученную информацию, а Маша раздумывала о своей дальнейшей судьбе, что была очень незавидной. —А Леонид? — Лизон наконец подала голос. Её проницательный взгляд зацепился за фигуру подруги, за её руки, плотно уложенные на животе. — Он знал? —Саша рассказал. Не специально, просто Лёня его разозлил. — Маше стало немного не уютно от столь пристольного взгляда подруги. Она переложила руки на подлокотники, но сразу же внутри поднялась волна негодования, да такая яростная, что захотелось вернуть руки на живот, только бы унять её. —Он поэтому и застрелился? — догадалась Соня. Ей вдруг стало нечем дышать, она открыла настежь окно и глубоко вдохнула холодный воздух. Неужели, любовь её друзей сложится на крови...? —Да. — кивнула Маша. По щекам потекли слёзы — она сгубила человека, который искренне любил её и которого она сама любила. Не так, как Сашу, по-другому, но любила. — Иногда кажется, что я схожу с ума. Что это всё это происходит не со мной. А потом просыпаюсь, и понимаю — это реальность. Леонида нет. А я...я теперь нашу статус любовницы императора. —Любовницы? — глаза Лизон едва на лоб не вылезли. В её рыжей головушке не укладывались такие устоит — всё казалось не правильным, оморальными, но с другой стороны, так по родному, словно они вернулись к началу. —Да. — Маша подняла на неё глаза. — Мы встречаемся тайно. Пару раз в неделю, иногда реже. Он приезжает ко мне по ночам, переодетый, без охраны. Мы говорим, смеёмся, плачем...а потом он уезжает, и я остаюсь одна... Она хотела добавить ещё кое-что, но Аня перебила её. —Как ты согласилась на такое? — не годовала девушка. Ей было чуждо видеть Машу в статусе любовницы. Казалось, что она и не способна на такое. — Это же...не правильно. Я понимаю, что у вас была любовь и все такое, но измена — это черзчур. Ты сама осуждала мать за такое, а сейчас что? Ты разбиваешь чужую семью. Маша, это ужасно оморально! —Думаешь, я не понимаю? — взорвалась, теперь уже Пушкина. — Думаешь, не страдаю? Я пыталась отговорить Сашу. Я сказала, что не смогу так жить. Но он...он сказал, что не может без меня. Я нужна ему. Да, из-за этого пострадал Лёня, но, в какой-то мере, он сам виноват во всём. Я бы рассказала ему обо всём, сама, без свидетей — он бы понял, я уверена. Но он решил задирать Сашу. Говорил, что позаботиться обо мне. Сашу это взбесило. — девушка перевела дух. — Вся это ситуация будет на совести троих — один из нас уже отмучился. —Мы не обвиняем тебя. — вступился Соня. — Мы переживаем за тебя, за твою репутацию. —Ведь, — поддержала Лиза. — Если люди обо всём узнают, ты станешь поводом для сплетен, все будут тыкать в тебя пальцем и обсуждать за спиной. —Знаю. — Маша попыталась выровнять дыхание. Ей нельзя нервничать. — В любом случае, у людей возникнет много вопросов, когда они узнают о моём положении. Подруги замерли. Соня и Лиза переглянулись. Аня закрыла глаза, готовая услышать самую страшную из новостей. —Я беременна. — на выдохе, огласила Маша. Если бы в комнату ударила молния, эффект был бы и то меньше. Соня побелела. Лиза схватилась за сердце. Аня вскрикнула и зажала рот рукой. —Ты что? — переспросила Соня. Ей пришлось ухватиться за рядом стоящую тумбу, чтобы не рухнуть на пол. —Я беременна, — повторила Маша. — Уже три месяца. —Но как? — вырвалось у Лизы. — Ты же говорила, что с Леонидом... у вас не получалось... —Не получалось, — кивнула Маша. — Два года ничего. А с Сашей... с первого раза. Тишина сгущалась, давила на всех. —Маша! — вновь вскричала Аня. Лиза с Соней оставили подругу без комментариев, понимая, что ничего путёвого они не скажут, просто не смогут. — Ты понимаешь, что это значит? Ребёнок от императора! Незаконнорождённый! Что ты будешь делать? —Рожать, — спокойно ответила Маша. — Что же ещё? —А Алекс? Он знает? — Лиза через силу выдавила из себя слова. —Знает. — На губах Маши появилась слабая улыбка. — Он... он обрадовался. Сказал, что это чудо. Что он будет заботиться о нас. Тайно, но будет. —Чудо, — эхом отозвалась Юсупова, глядя на подругу с ужасом и восхищением. — Мари, это не чудо, это... это катастрофа! —Почему? — Маша подняла на неё глаза. — Почему, Соф? Потому что я люблю его? Потому что у нас будет ребёнок? Потому что Леонид мёртв? Я не выбирала эту жизнь. Она сама меня выбрала. И я принимаю её. Со всем, что есть. Девушки замерли, глядя на подругу. Глаза всех троих наполнились слезами. Они не хотели, чтобы Маша страдала. Она им родная и её боль — их боль тоже. —Ты... ты правда хочешь этого? — спокойно спросила Борятинская, взяв подругу за руку —Правда, — кивнула Маша. — Я хочу этого ребёнка. Хочу быть с Сашей. Хочу эту странную, невозможную жизнь. Даже если она убьёт меня. Соня подсела к ней и крепко обняла за хрупкие плечи. Маша разрыдалась в тёплых и родных объятьях подруги. —Мы с тобой, — сказала она твёрдо. — Что бы ни случилось. Мы всегда будем рядом. —И я. — уверенно отозвалась Лиза и тоже обняла Пушкину. Аня тяжело вздохнула — её ни к чему не принуждали, она не была обязанна помогать им. Но бросить их означает предать, а такого она не приветствует. Тем более, Маша и Алекс люди хорошие. Они заслуживают счастья, пусть и не совсем законного. —Я тоже буду рядом. — мягко улыбнулась она и крепко обняла всех троих. —Мы справимся, — прошептала Борятинская. — Как всегда справлялись. —Спасибо, девочки. Вы даже не представляете, как мне важно это слышать. — Маша улыбнулась сквозь слёзы. — Без вас я бы не справилась. Подруги улыбнулись, немного отстороняясь. Лиза поправила плед на плечах подруги, Аня крепко сжала ладонь Пушкиной. —Мы же семья. — просто ответила Соня. Не смотря ни на что, вопреки всему, не взирая на возраст, родство и положение они семья. Большая, несколько своеобразная, но дружная и крепкая. Они всегда были друг за друга, всегда помогали и поддерживали. И так будет всегда. ***** С этого самого дня всё в их жизни поменялось, как в жизни Маши, так и в жизнях её подруг. Соня, Лиза и Аня стали помогать подруге, частенько навещали её, как могли поддерживали, давали дельные советы о том что нудно делать в ее положении, а что нет. Вместе готовили детскую, каждый раз покупая новенькую вещицу и для Маши, и для ребёночка. Пушкина обнимала их со слезами на глазах, не в силах нарадоваться. Поначалу, она не хотела делиться этим с Сашей. Не потому что боялась его гнева — на неё он бы не смог разозлиться — она не желала распространяться об этом. Он просил молчать, она и сама это понимала — чем меньше людей знает об её положении, тем лучше для неё. Но сейчас, чувствуя всю эту тяжесть и усталость, она понимала, что сама точно не справилась бы. Романов узнал об этом случайно: одним вечером заехал к Маше и столкнулся с ними тремя. Много он не сказал, но на лице его отразились все самые разные эмоции. Он был благодарен им, не мог поверить, что Бог вознаградил его такими друзьями. Чем ближе приближался срок родов, тем больше накалялась атмосфера. Маша постоянно сидела дома, опасаясь, что кто-то заметит живот, Саша всеми силами пытался держать лицо, но в каждую свободную минуту мысли возвращались к любимой, девушки всё чаще задерживались с Машей, тем самым волнуя своих супругов. Дело в том, что Саша умолял подруг молчать. Не потому что не доверял Марку, Юре и Роме, а, как и Мари, не хотел распространяться. А однажды, на одном из дружеских совещаний, парни проболтались о своих переживаниях, заставив Алекса пожалеть о своей просьбе. Он хотел поговорить с девочками, в тот же день, вечером, но не успел. Начались роды. Алекс тогда разбирался с донесениями, как вдруг адъютант передал письмо. От прочитанного, сердце ухнуло куда-то вниз, и в тот же миг он поспешил в неизвестном, для других, направлении. В тот вечер в маленькой квартире на окраине Петербурга время текло иначе — оно сгустилось, стало вязким, тягучим, как патока, и застыло в ожидании. В гостиной собрались те, кто не смог оставить Машу в такой трудный момент. Соня сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку. Казалось, она не шевелилась, только губы беззвучно читали молитву. Саша мерил комнату шагами, не в силах усидеть на месте. Лиза присоединилась к нему, пытаясь поддержать друга, положение которого было ещё хуже, чем Машино. Только Аня смогла присутствовать при родах — хорошо разбиралась в медицине. Девушка помогала повитухе, поддерживала подругу, шепча слова утешения. Из спальни доносились голоса — Аня говорила что-то успокаивающее, ровным, текучим голосом, как начитывают молитву, а Маша только прерывисто и сдавленно дышала, иногда что-то отвечала, но чаще тихо стонала от нарастающей боли. В какой-то момент раздался особенно громкий крик, и Саша вскочил, метнулся к двери, но Лиза успела схватить его за руку, напоминая, что ему туда путь закрыт. Романов замер, прижался лбом к косяку, и плечи его вздрагивали — то ли от сдерживаемых рыданий, то ли от бессилия. Соня и Лиза переглянулись и крепко обняли друга, даря своё тепло и любовь. А потом, когда время потеряло счёт и за окнами давно стемнело, раздался крик. Тонкий, требовательный, первый крик нового человека. В гостиной повисла тишина, а потом Лиза всхлипнула, Соня закрыла лицо руками, а Алекс, не помня себя, рванул к двери и влетел в спальню. Он увидел Машу — бледную, мокрую, измученную, но с глазами, полными такого света, что у него перехватило дыхание. А на руках у Ани, завёрнутый в белую пелёнку, лежал их сын — маленький, сморщенный, сжавший кулачки, и кричал так громко, будто хотел известить весь мир о своём появлении. Аня, шатаясь от усталости, передала младенца Саше, и он принял его, не как очередного, уже девятого по счёту, ребёнка, а как самую великую драгоценность — бережно, благоговейно, боясь дышать. Глаза его были мокрыми, по щекам текли слёзы, а он всё смотрел на это крошечное лицо, на крошечные пальцы, на приоткрытый рот, и не мог вымолвить ни слова. Маша, обессиленная, но счастливая, смотрела на них и улыбалась — той улыбкой, которая бывает только у женщин, только что прошедших через муки рождения. Девушки оставили их, а выйдя в гостиную зарыдали от всех пережитых эмоций. Они тихо плакали, крепко обнимая друг друга и чувствовали, как мир становится чуточку добрее. А за стеной, в спальне, Маша кормила сына, и Саша сидел рядом, держа её за руку, и не мог наглядеться на это чудо — их общее чудо, зачатое в любви, выстраданное в тайне, рождённое в муках. После рождения Гриши Лизон, Софа и Аня стали навещать подругу через день, принося всё самое необходимое — Маша долго востонавливалась после родов, затем ещё долго опосалась выходить на улицу. Девушки продолжали помогать, подсказывать и на всё это порой уходил целый день, к неудовольствию их мужей. Это началось незаметно, как всё нехорошее начинается: сначала Лиза задержалась у Маши до полуночи, потом Соня ушла, едва Марк уснул, а Аня и вовсе стала исчезать из дома по два-три раза на неделе. Они придумывали причины — устала, голова болит, подруге плохо, надо помочь, — но взгляды их были виноватыми, а возвращались они под утро, с покрасневшими глазами, уставшие, но какие-то странно просветлённые, словно побывали в другом мире. Юра первым начал замечать, как Лиза, уложив Сашу и Ваню, на цыпочках выскальзывает из спальни, и он лежал в темноте с открытыми глазами, сжимая кулаки, и в голове его одна за другой проносились картины: она с кем-то, она смеётся над его доверчивостью, она, его Лизхен, та самая, с которой он обещал быть честным до гроба, — неужели? Сердце сжималось в тугой комок, и он прогонял эти мысли, как назойливых мух, но они возвращались снова и снова, потому что она ничего не объясняла, только отводила глаза и шептала: «Прости, не могу сказать». Марк, сидя в кабинете над бумагами, которые не видел, чувствовал, как внутри разрастается чёрная, глухая боль, потому что Соня, его Софа, которую он ждал четыре года, ради которой отменил свадьбу, теперь уходит по ночам, и он понятия не имеет, куда и к кому. Она приходила к нему, садилась на колени, обнимала, говорила о детях, о Феликсе и Варе, и он улыбался, но в глубине души затаилась ледяная игла подозрения: а вдруг это не его она обнимает, когда он спит? А вдруг её улыбки и поцелуи — только плата за спокойствие, за то, чтобы он не задавал лишних вопросов? Рома, самый горячий из них, не выдержал первым: он устроил Ане сцену, кричал, что ему надоело быть посмешищем, что весь город судачит, что жена шляется по ночам неизвестно где, а он, муж, терпит и делает вид, что ничего не происходит. Аня молчала, стиснув зубы, и смотрела в пол, потому что не могла сказать правду, не могла предать подругу и императора, и это молчание было страшнее любых слов. Она только прошептала: «Рома, если ты меня любишь, поверь мне, я не делаю ничего дурного», и он не поверил, потому что правда была невыносима, а ложь — слишком очевидна. Так тянулось неделями: мужья ловили каждое движение жён, считали часы, прислушивались к ночным шагам, и с каждым днём подозрения крепли, превращаясь в почти уверенность. Они перестали спать, стали раздражительными, на службе не могли сосредоточиться, и даже дети чувствовали, что в доме что-то не так, потому что папа больше не смеётся, а мама всё куда-то исчезает. Лиза, Соня и Аня разрывались между долгом перед Машей и Сашей, которые умоляли хранить тайну, и любовью к своим мужьям, которым так хотелось всё рассказать, прижаться, попросить прощения за обман и объяснить, что они не предавали, никогда, а просто помогали той, кто нуждался в помощи больше всех. Но они дали слово, и слово это было скреплено не только дружбой, но и тем, что император, их старый друг, доверил им самую страшную свою тайну — тайну ребёнка, рождённого в любви, которую нельзя было выносить на свет. И они молчали, и мужья мучились, и воздух в домах сгущался до такой степени, что, казалось, ещё немного — и всё рухнет, разлетится вдребезги, потому что ложь, даже самая благонамеренная, имеет свойство убивать доверие, а без доверия любовь задыхается. Но правда была такой огромной, такой опасной, что никто из них не смел её произнести, и они продолжали этот танец на лезвии ножа: ночные уходы, утренние возвращения, виноватые улыбки, тяжёлое молчание и ревность, которая разъедала сердца троих мужчин, любивших своих жён больше жизни и не понимавших, почему вместо любви и тепла им приходится глотать горечь подозрений. Так не могло продолжаться всегда. Рано или поздно правда должна была раскрыться и вот, как это произошло. ****** В тот вечер Юра сидел в детской, в глубоком кресле, которое стояло между кроватками Саши и Вани. Свечи он погасил, только лунный свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы, и в этом серебристом полумраке лица детей казались фарфоровыми, а их ровное дыхание — единственным звуком, который ещё не давал ему окончательно провалиться в бездну собственных мыслей. Он только что дочитал им сказку — ту самую, про кота учёного и русалку на ветвях, которую когда-то пел Саше, когда она была младенцем, а теперь рассказывал обоим, и Ваня, ещё не понимая смысла, внимательно слушал, глядя на отца огромными глазами, а Саша, уже большая, поправляла его, если он сбивался. Потом он поцеловал их, укрыл одеялами и долго стоял между кроватками, глядя то на одного, то на другую, и думал о том, что это, возможно, самое чистое счастье, какое только может быть у человека, и что он никогда, никогда не позволит себе разрушить его. Но мысли всё равно сворачивали туда, куда он гнал их уже несколько недель. Она уходила по ночам. Не каждый день, но часто. И возвращалась под утро — уставшая, с каким-то новым, странным светом в глазах, которого он не понимал. Она говорила, что была у подруги, что помогала, что не может рассказать больше, потому что дала слово. И он верил — нет, не верил, он хотел верить, отчаянно, изо всех сил, но внутри, там, где прячутся самые тёмные страхи, закрадывалось сомнение. А вдруг? Вдруг он сделал что-то не так? Вдруг он перестал быть ей нужен? Вдруг та, лицейская любовь, не выдержала испытания бытом, детьми, тихой семейной рутиной, и она, его Лизхен, его рыжая девчонка, с которой он обещал быть навсегда, теперь ищет чего-то другого, острого, тайного, такого, чего он дать не может? Он сидел в кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел на спящих детей. Саша раскинулась звёздочкой, одеяло сбилось. Ваня спал на животе, поджав под себя ручки, и его маленькие пальцы иногда вздрагивали во сне. Юра поправил одеяло дочери, погладил сына по спинке, и в этом движении было столько нежности, что она, казалось, могла бы растопить любую ледяную стену. Но стена была внутри, и она не таяла. После полуночи он услышал, как тихо щёлкнула входная дверь. Он не шелохнулся, только сжал подлокотники кресел так, что побелели костяшки. Её шаги — лёгкие, осторожные — приближались. Она заглянула в детскую, увидела его в кресле и замерла. —Юр? — голос её был тихим, чуть виноватым. — Ты чего не спишь? Он не ответил. Смотрел на неё — в лунном свете её рыжие волосы казались медью, лицо бледным, а глаза огромными. Она была прекрасна. Она была его мукой. —Почему так рано? — спросил он, и голос его прозвучал пусто, безжизненно, словно он спрашивал о погоде. Она вошла, прикрыла за собой дверь, подошла ближе. —Юр, что происходит? — в её голосе послышалась тревога. — Ты молчишь уже несколько недель. Ничего не спрашиваешь, не злишься... Я не понимаю. Он поднял на неё глаза. В них не было гнева — только усталость и боль, которую он так долго прятал. —Ты уходишь по ночам, — сказал он тихо. — Не говоришь куда. Ты отводишь глаза. Что я должен думать? Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но он опередил её — не громко, почти шёпотом, запел. Ту самую песню из лицейского спектакля, которую они когда-то репетировали, когда были молоды и верили, что любовь сильнее всего. Голос его дрожал, срывался, но он продолжал: —Простишь ли мне ревнивые мечты, Моей любви безумное волненье? Лизон ахнула. —Ты мне верна: зачем же любишь ты Всегда пугать моё воображенье? Это была песня из их спектакля, из той самой первой постановки, где они играли Пушкина и Воронцову, где он, Юра, бродил по сцене, читал эти строки, а она смотрела на него с такой нежностью, что Алекс не мог не комментировать. Тогда это была игра. Теперь — жизнь. Лиза замерла. Потом, помедлив, ответила — теми же строками, что когда-то пела Наталья: —Я вижу, как трудно не верить Тому, что они говорят... Она шагнула к нему, положила руки на плечи, мягко, почти невесомо. Он поднял голову, и в свете луны увидел её глаза — в них не было лжи, только мука от того, что она причиняет ему боль. —Юра, — прошептала она. — Мне жаль, что я заставила тебя страдать. Но я не предавала тебя. Никогда. Клянусь. Она опустилась к нему на колени — легко, естественно, как делала это сотни раз за их семейную жизнь. Но сейчас это движение отозвалось в нём первобытным трепетом: она была рядом, она была его, она была живая и настоящая, и от этого у него перехватило дыхание. Его руки сами обвили её талию, прижали крепко-крепко, и он уткнулся лицом в её волосы, вдыхая знакомый, родной запах, от которого за последние недели почти отвык. —Скажи мне, — выдохнул он в её волосы. — Скажи всё. Я больше не могу гадать. Я с ума схожу. Она подняла голову, заглянула ему в глаза. В её взгляде была борьба — мучительная, долгая, но потом она сдалась. —Я не могу больше молчать, — прошептала она. — Это не моя тайна, но... я не выдержу, если ты будешь думать, что я тебе изменяю. И она рассказала. Тихо, быстро, шепотом, чтобы не разбудить детей. О Маше, о Грише, о том, как они с Соней и Аней помогали подруге ночами, пока малыш был совсем маленьким, пока Маша не спала, пока Саша не мог приехать. О том, как они дали слово и хранили его, как мучились, глядя на страдания мужей, но не могли нарушить клятву. О том, что никаких любовников не было и быть не могло, потому что она, Лиза, любит только его, одного на свете, и если он ещё хоть раз усомнится в этом, она не знает, что будет делать. Она говорила, а он слушал, и с каждым её словом камень, давивший на грудь, становился легче, пока не исчез совсем, оставив только изумление. Он смотрел на неё — на свою жену, мать его детей, которая всё это время не предавала, а спасала. Которая жертвовала сном и покоем, рисковала их отношениями, но оставалась верной — не ему только, а подруге, дружбе, чести. —Господи, — выдохнул он. — Господи, Лизхен... я думал... я был готов... —Знаю, — она коснулась пальцами его губ. — Я знаю. Потом. Всё потом. Сейчас... сейчас я просто хочу быть с тобой. Он поцеловал её. Сначала осторожно, неуверенно, будто боялся, что она исчезнет, растворится в лунном свете, как исчезали все его страхи и сомнения. Но когда она ответила — тем же жаром, той же жаждой, — он потерял контроль. В этом поцелуе были все ночи, проведённые в одиночестве, вся боль подозрений, вся тоска по её губам, по её телу, по её теплу. Он целовал её жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось неделями, и она отвечала ему, позволяя увести себя из детской, в спальню, где горел только ночник и пахло сухими травами. В спальне он опустил её на кровать, лёг рядом, не разрывая поцелуя. Руки его дрожали — от напряжения, от облегчения, от нежности, которая захлёстывала с головой. Он целовал её лицо, шею, плечи, снова возвращался к губам, и каждый раз, когда она тихо выдыхала его имя, чувствовал, как внутри закипает кровь, как мир сужается до её дыхания, до её рук, скользящих по его спине, до её тела, которое он знал, казалось, наизусть, но в тот момент открывал заново. А когда всё кончилось, они лежали в темноте, обнявшись, и он чувствовал, как её сердце бьётся в унисон с его. Она гладила его по груди, по плечам, по лицу, и тихо, спокойно рассказывала о том, о чём не могла говорить раньше. О том, как они с Соней и Аней дежурили у Маши, как она, Лиза, пекла пирожки, чтобы подруга набиралась сил, как Соня шила распашонки для Гриши, как Аня умудрялась выкраивать время, несмотря на близнецов. О том, как Алекс сидел в кресле, бледный, с руками, трясущимися от волнения, и ждал, когда родится сын. О том, как он потом плакал, держа Гришу на руках, и говорил, что это самое великое чудо в его жизни. Юра слушал, гладя её по волосам, и постепенно напряжение, которое держало его в тисках все эти недели, уходило, растворялось в её голосе, в тепле её тела, в том, что она здесь, с ним, и никуда не делась. —Прости меня, — прошептал он в её макушку. — За то, что усомнился. За то, что подумал... что я мог подумать... —Не надо, — она прижалась к нему крепче. — Я бы тоже с ума сошла на твоём месте. Я знаю, как это выглядело. Я просто не могла сказать. —А теперь можешь? —Теперь могу. Саша обещал, что поговорит с вами. Сказал, что больше нельзя держать в тайне. Так что скоро все узнают. —И мы будем венчать крестника, — усмехнулся Юра, чувствуя, как легко стало на душе. —И будем венчать, — улыбнулась она. Он поцеловал её в висок, потом в щёку, потом в уголок губ. Она вздохнула, устраиваясь поудобнее, и он обнял её так, что она оказалась полностью в его власти — уютной, надёжной, желанной. —Ты всё ещё моя, — сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая. —Твоя, — ответила она. — И ничья больше. Никогда. Он закрыл глаза, чувствуя, как ровно бьётся её сердце у его груди, как пахнут её волосы, как она дышит в такт с ним. В детской спали дети, в доме было тихо, а в его душе наконец-то наступил покой. Потому что она была здесь, с ним, его Лизхен, его жена, его любовь. И ничто не могло этого изменить. ***** В тот же час, в доме Юсуповых, тишина была совсем иной — не напряжённой, как у Борятинских, а какой-то зыбкой, неуверенной, словно воздух застыл в ожидании чего-то неизбежного. Марк ходил по спальне, мерно покачивая на руках маленькую Варю. Девочка, утомлённая дневными играми, уже клевала носом, но никак не хотела отпускать отца, цепляясь пухлыми пальчиками за его воротник. Он тихо напевал колыбельную — ту самую, которую когда-то пела ему мать, давно, в другом времени, когда он сам был таким же маленьким и беззащитным. Голос его звучал ровно, спокойно, но мысли, как ночные птицы, кружили вокруг одного и того же — вокруг неё, вокруг Сони, вокруг этих проклятых ночей, которые она проводила неизвестно где. Он не злился. Он уже перегорел за эти недели, и от злости остался только пепел, горький, серый, оседающий на сердце. Он пытался понять — за что? Что он сделал не так? Где ошибся? Он ждал её четыре года, носил кольцо в кармане, отменил свадьбу, пошёл против родителей, а теперь... теперь она уходит по ночам, и он понятия не имеет, куда и к кому. Он спрашивал себя: если она решит уйти, сможет ли он её удержать? И отвечал себе честно: нет. Потому что удерживать можно только того, кто хочет остаться. А если она не хочет... если она нашла кого-то другого, того, кто ей нужнее, дороже, ближе... он должен будет отпустить. Это убьёт его, он знал. Но по-другому нельзя. Любовь — это не клетка, не цепи, не принуждение. Любовь — это умение разжать руки, даже если внутри всё кричит от боли. Он остановился у окна, глядя на спящую Варю, и представил, как придёт день, когда Соня скажет: «Марк, я ухожу». Он отпустит её. Он не будет скандалить, не будет умолять, не будет унижаться. Он просто скажет: «Я люблю тебя. Всегда буду любить. Если ты захочешь вернуться — я приму. А если нет... живи, будь счастлива». А сам пойдёт в кабинет, закроет дверь и, возможно, больше никогда оттуда не выйдет. Не потому, что он слабый. Просто без неё не будет жизни. В этот момент дверь спальни тихо скрипнула. Марк поднял голову и встретился взглядом с Соней. Она стояла на пороге, в том же розовом платье, в котором уходила вечером, с каким-то странным, неуловимым выражением на лице — усталость, облегчение, вина и нежность смешались в её глазах. Она смотрела на него — на мужа, держащего на руках их дочь, напевающего колыбельную, такого родного, такого любимого, — и в этот миг забыла обо всём: о тайне, о клятве, об императоре, о страхе. Она просто смотрела и не могла наглядеться, потому что он был прекрасен — этот большой, сильный мужчина, который держал маленькую девочку так бережно, будто она была самым хрупким сокровищем в мире. Она присела на край кровати, не решаясь нарушить эту картину. Марк, чувствуя на себе её взгляд, ощутил вдруг странный трепет — не тот, что от прикосновения, а другой, глубокий, идущий из самой сердцевины существа. Она смотрела на него так, будто видела в первый раз, и в этом взгляде было столько любви, что у него защипало в глазах. Но следом пришла боль: а вдруг это взгляд прощания? Вдруг она смотрит так, потому что решилась, потому что сегодня скажет? Соня поднялась, подошла, осторожно взяла Варю на руки. Девочка всхлипнула во сне, но не проснулась, только прижалась к матери, ища защиты. Соня поцеловала её в лоб, прижала к себе, постояла так секунду, а потом вышла, чтобы отнести дочь в детскую. Марк остался у окна. Он стоял, глядя на ночной Петербург, на редкие огни, на чёрную ленту Невы, и чувствовал, как внутри нарастает тяжесть, которую он больше не мог носить. Она вернулась быстро. В спальне было темно, только луна светила в окно, и в этом серебряном свете она увидела его — у окна, с прямой спиной, с руками, сжатыми в кулаки. Он не обернулся, когда она вошла, не сказал ни слова, и это молчание было страшнее любых упрёков. Соня подошла сзади, обняла его, прижалась щекой к его спине, чувствуя, как напряжены его плечи, как ровно, слишком ровно он дышит. Она поцеловала его в плечо — нежно, просяще, будто хотела этим поцелуем снять всё напряжение, всю боль, все сомнения. — Марк, — позвала она тихо. Он не ответил. Он стоял, вцепившись в подоконник так, что побелели костяшки, и чувствовал, как слёзы — позорные, мужские, которые он копил неделями, — подступают к горлу, к глазам, к самому краю. Он прислонился лбом к холодному стеклу, пытаясь успокоиться, взять себя в руки, но тело не слушалось — плечи дрожали, дыхание сбивалось, и он не мог, не мог больше притворяться. — Марк, — снова позвала Соня, и в голосе её послышался страх. Он повернулся, и она увидела его лицо — мокрое от слёз, с красными глазами, с дрожащими губами. Таким она не видела его никогда — даже когда они расставались, даже когда он уходил, не оглядываясь, даже когда она отказывала ему при всех. Он был сильным всегда, а сейчас стоял перед ней разбитый, и это зрелище разрывало её сердце. — Я люблю тебя, — сказал он хрипло, и голос его сорвался. — Только скажи... скажи мне правду. Если ты меня больше не любишь, если есть кто-то... я пойму. Я отпущу. Только скажи. Не молчи. Соня шагнула к нему, взяла его лицо в ладони, чувствуя, как дрожат его щёки, как мокры её пальцы от его слёз. Она не говорила ничего — просто целовала его. Лоб, глаза, мокрые дорожки на щеках, нос, уголки губ. Каждый миллиметр, каждую чёрточку, как слепая, которая учится видеть руками. Она целовала его с такой любовью, с такой нежностью, что он замер, боясь дышать, потому что в этом не было прощания — в этом было обещание. — Я не ухожу, — прошептала она между поцелуями. — Я никогда не уйду. Ты слышишь? Никогда. Он хотел спросить, хотел понять, но она уже начала говорить — быстро, торопливо, боясь, что если остановится, то не сможет больше. Она рассказала всё: о Маше, о Грише, о ночах, проведённых у постели подруги, о том, как они с Лизой и Аней скрывали тайну, потому что не могли её выдать. О том, как мучилась, глядя на его страдания, как хотела всё объяснить, но не смела нарушить слово, данное императору. О том, что никаких любовников не было и быть не могло, потому что она любит только его, одного на свете, и если он ещё хоть раз усомнится в этом, она не знает, что будет делать. Марк слушал, и с каждым её словом тяжесть, давившая на грудь, таяла, превращаясь в лёгкий, невесомый пар. Он чувствовал, как слёзы — теперь уже другие, счастливые — текут по щекам, и не вытирал их, потому что они были освобождением. А потом он не выдержал. Он целовал её — жадно, отчаянно, нежно, как умеют целовать только те, кто потерял надежду и обрёл её снова. Он целовал её губы, её щёки, её шею, возвращаясь снова к губам, и не мог остановиться, потому что в каждом поцелуе была благодарность за то, что она не ушла, за то, что она его, за то, что всё это время она была рядом, просто не могла сказать. Соня отвечала ему, вплетая пальцы в его волосы, прижимаясь всем телом, чувствуя, как дрожь проходит, как напряжение уходит, как он снова становится её Марком — сильным, любящим, надёжным. — Марк, — прошептала она, когда он на секунду оторвался от её губ, — а что бы ты делал, если бы я правда... если бы я собралась уйти? Он замер, глядя на неё. В лунном свете её глаза казались бездонными, и он утонул в них с головой. — Отпустил бы, — сказал он честно. — Не стал бы держать. Попросил бы только об одном — видеться с тобой и с детьми. Иногда. Хотя бы издалека. — А если бы я не вернулась? — Ждал бы, — он провёл пальцами по её щеке. — Всю жизнь. И надеялся, что когда-нибудь ты захочешь вернуться. Я бы принял. В любом случае, с любыми условиями. Потому что без тебя жизнь для меня закончится. Она прижалась к нему, обняла так крепко, что он почувствовал, как бьётся её сердце — ровно, сильно, в унисон с его. — Я не уйду, — сказала она, поднимая голову и глядя ему в глаза с такой серьёзностью, что он невольно замер. — Никогда. Даже если ты меня прогонишь — я не уйду. Потому что я люблю тебя. Больше жизни. Я не представляю себя без тебя, Марк. Ты — моё всё. И если ты ещё раз подумаешь, что я могу тебя предать, я... я не знаю, что сделаю. Он не дал ей договорить. Он целовал её снова и снова, и в этих поцелуях была вся его жизнь, вся его надежда, вся его любовь. Они стояли у окна, обнявшись, и за окнами медленно вставал рассвет, окрашивая небо в розовые и золотые тона, и впервые за долгое время Марк чувствовал, что мир снова стал целым. — Ты моя, — прошептал он, прижимая её к себе. — Твоя, — ответила она. — Навсегда. И они стояли так, пока утро не залило комнату светом, и в детской не заплакала, проснувшись, маленькая Варя. Но они не спешили — у них было всё время мира, потому что они снова нашли друг друга. И это было главное. ***** Этот вечер стал точкой невозврата для всех них — для трёх семей, чьи тайны наконец перестали быть тайнами, и для одной маленькой квартиры на окраине Петербурга, которая вдруг наполнилась голосами, смехом и детским лепетом. Лиза, Соня и Аня, каждая со своим мужем, но все вместе, пришли к Маше не с пустыми руками — они принесли надежду и облегчение, которых так не хватало последние недели. Юра, Марк и Рома, ещё несколько дней назад мучившиеся подозрениями и ревностью, теперь шли по лестнице, сжимая в карманах купленные в спешке игрушки для маленького Гриши, и чувствовали странное волнение — словно они собирались не просто навестить подругу, а прикоснуться к чему-то очень важному, сокровенному, тому, что их жёны берегли как святыню. Лиза открыла дверь своим ключом — Маша дала им всем по одному, когда начались те самые ночные дежурства, — и пропустила мужчин вперёд. Квартира встретила их запахом пирогов и детского молока, теплом и уютом, которого так не хватало в больших, официальных особняках. Маша вышла из спальни с Гришей на руках — мальчику было уже несколько месяцев, он смотрел на незнакомцев огромными глазами цвета безоблачного неба и сосредоточенно жевал кулачок. Она была в простом домашнем платье, с распущенными волосами, и в этом было столько естественной, настоящей красоты, что мужчины на секунду замерли, а потом Юра шагнул вперёд, протянул руки и сказал: «Давай-ка, племянник, знакомиться». Гриша не заплакал — он уставился на незнакомого дядю, на его широкую улыбку, а потом вдруг потянулся сам, и Юра взял его, осторожно, как самую хрупкую драгоценность, и прижал к груди. Марк и Рома засуетились рядом. Гриша, чувствуя эту волну любви, заулыбался беззубым ртом и засмеялся — звонко, заразительно, так, что все трое мужчин переглянулись и не сдержали ответных улыбок. Женщины стояли в стороне, глядя на эту картину, не могли не улыбаться в ответ. Маша смотрела на друзей своего детства, которые приняли её сына как родного, и чувствовала, как от сердца отваливается камень, который она носила так долго. Потом она взяла Гришу обратно, покормила его, уложила спать, и все они сели за большой стол на кухне — пить чай с тем самым малиновым вареньем, которое Лиза привезла из Царского Села, и говорить, говорить без остановки, вспоминая лицей, спектакли, дуб на холме и костёр, у которого они когда-то клялись друг другу в вечной дружбе. Никто не спрашивал о будущем — оно было слишком туманным, слишком сложным, — но все знали, что с этого момента они будут рядом. Что Гриша никогда не будет чувствовать себя одиноким, потому что у него есть три тёти и три дяди, которые любят его так, будто он свой, кровный. А вечером, когда уже стемнело и в квартире зажгли свечи, дверь тихо открылась, и на пороге появился он — Александр, император, но для них просто Алекс, бледный, усталый, с тенью тревоги в глазах. Он пришёл один, без охраны, в простом пальто и низко надвинутой шляпе, и в этом было столько доверия, что у мужчин перехватило дыхание. Он обнялся с каждым — по-мужски, крепко, глядя в глаза, и в этом взгляде было столько благодарности, что не нужно было слов. —Спасибо, что пришли, — сказал он глухо. — Спасибо, что приняли его. Спасибо, что вы есть. Юра ответил за всех: —Алекс, он наш племянник. Наш общий. И мы всегда будем за ним — и за Машей — горой. Ты даже не проси, мы сами. —Мы не оставим их. Никогда. Что бы ни случилось. — добавил Марк. А Рома, хлопнув императора по плечу, сказал с той прямотой, за которую его любили и ненавидели: «Ты только живи и будь счастлив. Мы всё остальное возьмём на себя». Александр смотрел на них — на этих трёх мужчин, которые когда-то были мальчишками, бегавшими с ним по лицейским коридорам, которые любили его сестёр, которые стали для них братьями, — и чувствовал, как внутри разливается тепло, такое сильное, что оно заглушало даже боль отцовской несправедливости, даже страх за будущее, даже тяжесть короны. Он не мог говорить — голос перехватывало, — и только молча кивнул, обнимая каждого снова и снова. Потом подошёл к Маше, взял её за руку, и они вместе заглянули в спальню, где в кроватке спал Гриша — их сын, их общая тайна, их надежда. —Он будет расти среди любви. — прошептала Маша, прижимаясь к его широкой груди. —Он будет расти среди друзей.— ответил Александр, сжимая хрупкий стан любимой в своих сильных руках. В ту ночь, когда гости разошлись по домам, а Александр уехал в Зимний дворец, Маша долго сидела у окна, глядя на тёмное небо. Ей казалось, что где-то там, за облаками, улыбается её отец — тот, чьё имя она носила в сердце, чьи стихи читала сыну перед сном. Он тоже когда-то был окружён друзьями, которые не предавали, которые помогали, которые верили. И теперь её сын, её Гриша, получил в наследство не только гениального деда, но и целую армию любящих сердец. Она взяла с полки томик Пушкина, открыла на странице с закладкой, прочитала тихо, одними губами: «Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы!». И ей показалось, что где-то в вышине, в ответ, прозвучал тихий, знакомый смех. ***** Тот самый вечер, когда правда перестала быть тайной, изменил всё. Словно с глаз упала пелена, и мир, который казался разделённым на «до» и «после», вдруг обрёл цельность и смысл. Юра, Марк и Рома, которые ещё недавно мучились подозрениями и ревностью, теперь стали самыми надёжными союзниками Маши и её маленького Гриши. Они приезжали к ней не с пустыми руками — то игрушку, вырезанную собственноручно, то сладости от своих жён, то просто себя, чтобы посидеть, поговорить, подержать на руках мальчика, пока Маша выпьет чай или просто переведёт дух. Лиза, Соня и Аня вздыхали с облегчением — больше не нужно было врать, не нужно было уходить по ночам и возвращаться под утро, не нужно было ловить на себе тяжёлые, вопросительные взгляды мужей. Теперь они могли прийти к Маше все вместе, с детьми, с корзинами пирогов и варенья, и эти встречи стали не обязанностью, а настоящим праздником, которого ждали с нетерпением. Летом они почти каждый выходной собирались в Царском Селе, в доме, который когда-то принадлежал Пушкину. Юра и Лиза с радостью открывали двери для друзей, и их огромный сад, где когда-то гулял великий поэт, где когда-то они сами играли детьми, вновь наполнялся детскими голосами. Саша уже выросла в семилетнюю девушку с крупными кудрями и веснушками. Она любила бешать наперегонки с Феликсом — весёлым мальчиком, который смотрел на неё с азартом, что никогда не придвещал спокойствия. Маленький Ваня пытался удержаться на ногах, хватая всех за штаны и подолы платьев, а Варя сидела на одеяле и с любопытством разглядывала мир. И среди этого шума, смеха и беготни всегда был Гриша — тихий, задумчивый мальчик с голубыми, как у его отца и деда, глазами, который предпочитал сидеть на коленях у мамы или у отца. Потому что отец, он же император, приезжал почти каждый день. Официальная карета оставалась за поворотом, он появлялся пешком, в простом сюртуке, без охраны, и никто из посторонних не знал, что этот высокий, сильно усталый человек — государь всея Руси. Для детей он был просто дядя Саша, который умел рассказывать сказки так, что они верили в чудеса, который мог починить сломанную игрушку и который никогда не отказывался посидеть на травке, изображая лошадку. Император любил играть с сыном. Гриша, сначала осторожный, недоверчивый, постепенно привык к отцу — потому что Саша приходил не раз в месяц, а почти каждый день, когда позволяли дела, и всегда находил время, чтобы почитать мальчику вслух, взять на руки, покачать. Гриша называл его «отец» и это было их тайной, их маленькой вселенной, где не было императора и незаконнорождённого сына, а были просто папа и мальчик, которые любили друг друга. А потом у них родилась Наталья — девочка с тёмными, как у матери, волосами и пронзительными голубыми глазами. Её назвали в честь бабушки, Натальи Николаевны, и она с первых дней была спокойной, улыбчивой, будто знала, что её ждут. Роды прошли легче, чем с Гришей, и Александр, держа на руках дочь, плакал — от счастья, от облегчения, от того, что эта жизнь, которую они строили в тайне, продолжалась и крепла. Через два года родился Николай. Александр настоял на этом имени — в честь своего старшего сына, цесаревича, который уже тогда был юношей и понятия не имел о существовании сводных брата и сестры, но во всём поддерживал отца, чтобы тот ни делал. Маленький Коля родился крепким, здоровым, с отцовским упрямством и материнской нежностью. Он сразу же стал всеобщим любимцем — Феликс возился с ним, как с живой куклой, Саша таскала его на руках, а Ваня и Варя смотрели на него с любопытством, как на новую игрушку. А ещё через год родилась Анна — самая младшая, самая тихая, со светлыми кудрями и огромными глазами, которые смотрели на мир так внимательно, будто она запоминала каждую деталь, чтобы потом, когда вырастет, рассказать всем, как это было — жить в любви, в окружении друзей, в доме, где всегда пахло пирогами и звучал смех. Их жизнь в Царском Селе текла размеренно, словно река, которая вышла из бурного порога и теперь спокойно несла свои воды к морю. Друзья приезжали часто, иногда целыми семьями, и тогда дом Борятинских превращался в весёлый балаган: взрослые сидели в гостиной, пили чай с вареньем, обсуждали новости, а дети носились по саду, устраивая прятки и догонялки. Император, когда удавалось вырваться, сидел среди них, обычный, неофициальный, и никто не кланялся, не целовал руку, не называл «ваше величество». Для этих людей он был Алекс — друг, отец, брат, и это было дороже любых титулов. А в Петербурге, в Зимнем дворце, окружённый любовью матери и шалостями братьев и сестёр, рос его старший сын — цесаревич Николай, которого в семье называли Никса. Мальчик был умным, чутким, рано повзрослевшим, и когда ему исполнилось шестнадцать, отец решил, что пришло время познакомить его с Марией Александровной и её детьми. Он не стал рассказывать всю историю — слишком сложную, слишком болезненную, — но сказал, что у него есть друзья, которые много для него значат, и что Никса будет рад с ними познакомиться. Николай, которому давно надоели официальные приёмы и чопорные придворные, согласился с радостью. Их первая встреча произошла в Царском Селе, в том самом доме, где когда-то жил Пушкин. Маша волновалась — она вместе с Лизой испекла пирог и всё время смотрела в окно, ожидая экипаж. Александр приехал с сыном, и, когда дверь открылась, Никса увидел мальчика, который смотрел на него огромными, серьёзными глазами, девочку, которая спряталась за мамину юбку, и ещё двух малышей, которые возились на ковре. —Это Гриша, — сказал Александр, положив руку на плечо старшего сына. — А это Наташа, Коля и Аня. Они... они твои братья и сестра. Николай, который уже догадывался о многом, не задал ни одного вопроса. Он просто подошёл к Грише, присел на корточки и сказал: «Привет, я Никса. Давай дружить». И с этого дня он стал частым гостем в Царском Селе. Цесаревич полюбил своих сводных братьев и сестёр с той простотой, которая бывает только у людей, не знающих зависти. Он играл с Гришей в солдатиков, читал сказки Наташе, катал на плечах Колю и укачивал маленькую Анну, которая доверчиво тянула к нему ручки. Он привозил им подарки — редкие книги, игрушки, сладости, — и никогда не приходил с пустыми руками. Александр смотрел на это и благодарил судьбу за то, что его старший сын вырос не высокомерным аристократом, а человеком, способным на искреннюю любовь. Ему казалось, что все эти встречи, все эти игры и разговоры исцеляют что-то в нём, залечивают старые раны, которые не давали покоя годами. Но было ещё кое-что, что не уловили родители, но заприметил Феликса. Феликс рос бойким, наблюдательным и любил подмечать то, что другие не замечали. Он видел, как Никса, когда приезжал в Царское Село, всё время искал глазами Сашу, которая была на пять лет младше наследника, но уже обещала стать красавицей с огненно-рыжими волосами и зелёными глазами. Никса смотрел на неё так, будто она была солнцем, а он, несчастный, не мог отвести взгляда. В первый раз Феликс заметил это, когда они играли в догонялки: девочка подскользнулась, упала, а Никс, позабыв обо всём на свете, поспешил ей на помощь. И взгляд его при том был красноречивей всех слов. Феликс хмыкнул тогда и с тех пор не упускал случая подшутить над венценосным другом. —Ой, Никса, ты опять на Сашу смотришь? — шептал он, когда взрослые не слышали. — А что, она красивая? А ты ей скажи. А то так и будешь всю жизнь вздыхать, пока её другие замуж будут звать. Николай краснел, отмахивался, но всё равно продолжал смотреть, и Феликс, который на самом деле был добрым мальчиком, никогда не переходил границ — он просто подшучивал, беззлобно, по-дружески, чтобы разрядить напряжение, которое сам чувствовал в этом юном сердце. Шли годы. Дети росли, сад в Царском Селе шумел листвой, а дуб, тот самый, хранил столько воспоминаний, стоял как вечный свидетель их счастья. Алекс, Маша, их четверо детей, друзья и их семьи — они стали одной большой, сложной, но невероятно тёплой семьёй, в которой было место и тайнам, и боли, и радости, и надежде. И каждый раз, когда император смотрел на эту картину — на Гришу, который вместе с Варей слушал стихи деда, кои читала Саша, на Наташу, которая бегала с Феликсом и Ваней, на Колю, который вместе с Анной играл с Никсом, который, в свою очередь, смотрел на Сашу так, будто она была его личным солнцем, — он думал: «Всё было не зря. Каждая слеза, каждая бессонная ночь, каждый страх — всё это привело нас сюда. К этому моменту. К этой любви».