Глава 16

      Он сидел в полутемной ванной старост среди пены, воды и мыслей, единственным источником света была колышущаяся свеча на краю бортика огроменной купели. Её пламя отбрасывало длинные, беспокойные тени на стены, будто даже свет боялся спокойно находиться рядом с ним — Томом Реддлом. Одна его ладонь покоилась на мраморном бортике — бледные пальцы крепко впились в твердую поверхность, отчего стали еще бледнее, почти безжизненными, а вторая была в мокрых волосах, что стали еще чернее из за того, что были мокрыми. Он не двигался, не моргал, просто сидел в воде, что уже успела остыть и в пене, которая почти сошла на нет устремив взгляд в пустоту, и думал. Нет, не думал — раздирал себя изнутри.       Впервые в жизни он чувствовал настоящее, острое восхищение кем-то из людей. До этого его интерес вызывали лишь змеи. Создания безошибочной природы — живучие, хитрые, грациозные. В них не было лишнего, слабого, мягкого. И он уважал их именно за это. Они были, как он — выживающие вопреки. Бессердечные, но мудрые.       А Вивьен Блэр…       Как же его злило даже само её имя, пульсирующее в мыслях. Противная, самоуверенная, упрямая слизеринка. Вечная заноза. Она всегда вмешивалась, всегда лезла туда, куда не звали. Всегда пыталась его разоблачить, разобрать на части, в чем то уличить, вытащить на свет то, что никто не должен был видеть и сразу поняла его суть. Она была помехой. Ошибкой. Нарушением порядка. Но сейчас…       Он скрипнул зубами, резко встрепенулся, из за чего вода начала выливаться за края, руками он дергано провел по волосам, словно пытаясь вытрясти из себя мысли, как воду из пропитанной ткани.        Напрасно.       Он пытал её. Он использовал Круциатус, без колебаний, почти с наслаждением. Почти. Он хотел её сломать, как всех до неё. Хотел видеть страх, унижение, слёзы. Хотел узнать правду о ней, кто она такая, откуда, ее суть, как это без труда сделала она — в чем и где он просчитался: как она поняла и раскусила образ золотого мальчика, который он выстраивал годами. Он хотел понять все… но не получилось. Вместо этого получил нечто совершенно невообразимое.       Она вытерпела. До конца. Не сломалась, не заплакала, не умоляла. Просто потеряла сознание от боли. Без предательства, без слабости. Он вспомнил её взгляд — полурасплывчатый, затуманенный, но по-прежнему горящий изнутри. Глупая, дерзкая — безусловно, но… сильная. Не по-детски сильная. И от этого в нём всё клокотало.       А он… он не мог её разгадать.       Он отмахивался от мысли, что всё это задело его. Что он вспоминал, как она лежала на холодном каменном полу, и как сам вылечил её рану на руке, оставленную тем магом. Вылечил, чтобы никто не заметил. Стер следы. Принёс на руках в больничное крыло. Объяснил миссис Флирик. Сыграл роль заботливого однокурсника.       Она вызвала в нём слишком много эмоций — и это бесило. Злило. Он всегда презирал эмоции как слабость. Но сейчас эта слабость жгла его изнутри. Он был зол на неё, зол на себя. Ему хотелось крушить всё вокруг просто потому, что она осталась в нём — в его голове, в теле, в жестах. Ему не хотелось этого запоминать и признавать, но от себя не убежишь — он чувствовал её присутствие, как занозу под кожей. Том Реддл впервые встретил человека, так похожего на него самого.       Зачем он пододвинулся к ней на том уроке? Зачем заговорил с ней так близко, позволил голосу звучать мягко, почти — почти! — заинтересованно? Он мог бы сказать себе, что делал это, чтобы позлить её, смутить. И он сказал. Лгал. Себе. Как последний глупец. Том отказывался понимать природу этих безрассудных действий, потому что знал — он не сможет найти даже малейшего объяснения на то, почему так себя повел.       Правда была иная.       Он не мог не быть рядом. Не потому что жаждал её общества, как жаждут слабые — в этом не было нужды. Просто… он хотел видеть её реакцию. Хотел наблюдать за ней — в моменты молчания, сосредоточенности, раздражения, упрямства. Всё это становилось своеобразной игрой, в которой она, сама того не ведая, нарушала его внутренние правила. Он стремился понять, как работает её разум. Что она скрывает за спокойным выражением лица. Он изучал её, как изучают древнюю, пыльную книгу, чьи страницы упрямо не поддавались чтению — как будто сама ткань слов отказывалась открыться даже ему. Это вызывало раздражение. Это притягивало. Том не признавался себе, зачем сел так близко. Зачем снова и снова втягивался в диалог с ней, провоцировал, ловил взгляд, ждал ответ. Он мог бы объяснить это желанием контроля. Желанием доминировать над ситуацией, не оставлять слабых мест. В конце концов, Блэр всё ещё оставалась фигурой, в которой было слишком много несостыковок. Опасность, замаскированная под обычность. И всё же, когда он оказался слишком близко, когда мог различить мельчайшее движение её ресниц, тень мыслей во взгляде, лёгкое замешательство, — он понял, что контроль ускользает. Не над ней. Над собой.       Это не было чем-то вроде привязанности — Том Реддл не привык тратить эмоции на жалкие человеческие привязанности. Это было нечто иное. Нечто, что нельзя обозначить, не скатившись в нелепые и чуждые ему категории вроде «нравится» или «интересует».       Скорее — это была потребность. Одержимость не допустить, чтобы кто-то оставался для него непознанным. Особенно кто-то, кто смотрел на него с той самой неуловимой смесью осуждения и понимания. Кто-то, кто не сломался.       Он врал себе, что это всего лишь игра. Что всё под контролем. Но в тот самый миг, когда расстояние между ними исчезло, а она осталась такой же — непокорной, внимательной, живой — он понял: не всё можно объяснить. И не всё можно отрицать.       Он, Том Реддл, не мог найти объяснения. А это означало, что он теряет власть. А потеря власти — это не просто неприятно. Это опасно. Недопустимо. Он откинулся спиной на бортик, теперь уже с шумом, и сжал руками виски, словно пытался выжать из себя всё то, что бурлило внутри.       Это было восхищение. Яростное, бесконтрольное. Её несгибаемостью. Её огнём. Её готовностью стоять до конца. До потери сознания. Она была врагом — и именно этим стала интересна. Если бы она умоляла, сломалась, расплакалась — он бы забыл о ней на следующее утро. А сейчас… сейчас она была единственной, кто запомнился.       Он чувствовал, как его восхищение сменяется жадным желанием подчинить её. Не уничтожить — это не имело смысла. Сломанная Вивьен Блэр перестанет быть тем, чем она является. А он хочет, чтобы она осталась собой. Только — в его власти. Чтобы уважала. Чтобы сама рассказывала. Чтобы прекратила быть вечной помехой и стала союзником.       Его союзником.       Том Реддл не хотел в этом разбираться. Не хотел понимать. Потому что понимание означало признание. А признание — слабость. И всё же он знал. Знал точно: эта девушка изменила расстановку сил внутри него. И за это он злился на неё сильнее всего.       Но, он любил загадки.       Нет, это было бы неверным словом. Он их обожал, как охотник обожает дичь, но только в том случае, если мог довести дело до конца — поставить точку, сорвать маску, добраться до сути. Загадка, которую нельзя разгадать, раздражала. Больше того — выводила из равновесия. А Том Реддл не терпел потерю контроля. Он строил свою жизнь как идеально выверенную формулу: причина, следствие, результат.       И потому всё, что происходило в последние дни, не давало ему покоя.       Свиток. Тайный проход. Блэр.       Они с Вивьен связаны. Связаны одной тайной, которой теперь нет пути назад. И если она думает, что сможет отстраниться, спрятаться, отмолчаться — пусть даже внутри своего проницательного молчания, — она ошибается. Очень скоро она поймёт: участвовать в чём-то рядом с Томом Реддлом и надеяться остаться в стороне — невозможно.       И если раньше он мог отмахнуться, считать её просто одной из чересчур пытливых слизеринок, с тягой к вопросам, на которые не всегда стоит знать ответы, то теперь всё было иначе. Он чувствовал, как она идёт следом за ним — не ногами, нет, разумом. Осторожно, шаг в шаг, будто бы боясь спугнуть добычу, которая, как оказалось, не так уж и беззащитна.       Он вспомнил, как она держалась тогда — у прохода, в коридоре, когда они прятались от Руквуда. Не дрожала, не лгала в панике, не металась. Говорила чётко. Говорила дело. Она не сдалась даже позже. Даже когда… Он заставил её пройти через боль. И она не раскрылась.       Том не мог этого забыть.       Он не испытывал к ней симпатии. Любовь? Дружба? Чепуха. Он знал, что значит быть над этим. Он гордился тем, что его разум не подвержен человеческим слабостям. Но Блэр… стала исключением. Не как человек. А как ключ. К чему-то, что всё больше завораживало его. Тайна, обвитая другой тайной. И в этой головоломке Вивьен была не просто участницей. Она стала частью механизма.       И, главное — почему ей всё это не чуждо?       Том чувствовал: она связана с этим глубже, чем кажется. Даже её молчание не было пассивным. Оно было выдержанным, умышленным, рассчитанным. Такое поведение он знал за собой. А в других — презирал, если не мог контролировать. Но теперь… они вместе знали то, чего не знал никто. Это создаёт нить. Связь. Общая зона риска. И Том не позволит ей перерезать эту нить. Он будет рядом. Пока она будет вести себя разумно.       А если нет — он знает, где и как ударить.       Пока же — он будет наблюдать. Он будет приближаться — не телом, разумом. Будет читать её как сложный артефакт, слой за слоем. И, рано или поздно, она раскроется.       Потому что Том Марволо Реддл не оставляет тайны неразгаданными. Никогда.              И прислушавшись к словам Блэр, он начал наблюдать за профессором. Пытался уловить малейшее изменение в поведении, в интонации, во взгляде. Ведь если кто-то действительно узнал, что свиток был украден, — это не могло пройти мимо. Руквуд бы изменился. Он реагировал бы. Нервно. Подозрительно. Даже если бы пытался скрыть. Но этого не было.       Он вёл себя как всегда. Всё та же медленная речь, всё тот же сухой академизм. Всё так, будто ничего не случилось.       Значит, Блэр была права.       Том слегка прищурился. Пальцы, казалось бы, случайно — но выверенно — сжались чуть крепче. Она сказала это ещё тогда, на уроке: что Руквуд не знал, кто взял свиток. И он — Том — тогда не был уверен. Полагал, что она просто играет запутывает, как умеет или это просто ее догадки. Но нет. Сейчас — видел: Руквуд действительно не в курсе. Значит, информация не дошла до него.       Интересно.       Особенно учитывая, что кто то ведь донес. Кто-то видел их. Тогда, у потайного хода, когда они с Блэр прятались в тени, он почувствовал — едва уловимое движение, почти не слышный звук, будто что то рассекло воздух, не шаги. Он тогда не придал значения. А теперь понимал — они не были вдвоём.       Кто-то ещё был рядом.       Не Руквуд. Это исключено — он бы уже действовал. Значит, кто-то третий. И этот третий — тот, кто не сказал профессору правду. Не сообщил, кому принадлежал украденный свиток. Том раз за разом перебирал варианты. Почему? Почему умолчал? Не доверяют Руквуду? Или… он всего лишь пешка? Манипулируемый, незнающий, ничего не решающий в этой игре. Рука, но не голова. Исполнитель, а не архитектор.       Это многое объясняло.       Том знал — свиток у Блэр. Он отдал его ей сам. И не сожалел. Она его нашла. Она его заслужила. Тогда. Но позже — он его заберёт. Только не силой. Нет. Не тем способом, которым он пытался достучаться до неё в кабинете. Это было грубо. Неэффективно. С ней так нельзя. Не потому, что жалко. А потому что иначе она не откроется. Она должна отдать его сама. Пока же — он выждет. Будет изучать её так же, как будет изучать этот свиток, если доберётся до него.       У него есть время. Пока он здесь. Пока не наступил конец учебного года. Том знал: филактерии — древние, нестабильные артефакты. Ритуал связан с высвобождением колоссального заряда магии. В момент его проведения всё вокруг ощутит всплеск силы. Это невозможно будет скрыть — даже древний Диппет заподозрит неладное, не говоря уже о вездесущем старике — Дамблдор точно поймет, что к чему, еще и Министерство на расследование позовет, что бы узнать откуда и к кому попал такой заряд магии.       Значит, ритуал нельзя проводить сейчас. Он сделает это позже. В самый конец года. В разгар экзаменов и суматохи, когда все будут зациклены на другом. Заберёт силу. Заберёт её с собой. Уйдёт — как и планировал — работать в «Горбин и Бэркес». Там он найдёт то, что нужно. А затем — уедет. Углубиться в тьму. В знания. В силу.       А пока… он должен защищать Блэр. Даже если она этого не понимает. Даже если сопротивляется. Потому что она — ключ. Она — хранительница силы. И Том Реддл не допустит, чтобы кто-то другой успел раньше него.

***

      Аудитория Защиты от Темных Искусств была тише обычного: Вилкост была не в духе и привычных хи-хи-ха-ха на уроке не позволялось — она говорила строго по теме и не общалась на отвлеченные темы, хотя делала это всегда. На доске было выведено: «Заклинание защиты — Экспекто Патронум». Профессор строгая, сдержанная, с проницательным взглядом, прохаживалась вдоль рядов, пока ученики рассаживались.       — Сегодня мы поговорим о защитной магии, которая требует не только мастерства, но и внутренней устойчивости. Экспекто Патронум — заклинание, которое может спасти вам жизнь. Но, — она сделала паузу, — оно не поддаётся тем, чьё сердце отравлено мраком. Оно не входит в обязательную школьную программу в Хогвартсе — заклинание считается продвинутым, крайне сложным, которое редко изучают на обычных занятиях, но сегодня сделаем исключение — хитро сказала Вилкост, кажется Вивьен ошиблась на счет ее настроения.       Её взгляд ненадолго задержался на Томе Реддле. Тот, как всегда, сидел прямо, спокойно, с непроницаемым выражением лица. А вот Вивьен, сидящая немного поодаль, подняла голову и чуть прищурилась — профессор будто пыталась поддеть кого-то.       — Заклинание требует истинного воспоминания, — продолжала Вилкост, — момента, наполненного искренним счастьем. Без этого — только струя серебристого дыма, не более. Он защищает от дементоров, да, — продолжила она, — но также может служить для передачи сообщений, служит маркером чистой магической воли… Некоторые из вас, возможно, уже пробовали это заклинание. Кто-то — безуспешно.       О да, Вивьен прекрасно знакома с ним — Эдвард Аддерли научил свою дочь в случае чего: он всегда была предусмотрителен.       Несколько человек переглянулись. Профессор провела взглядом по рядам и спросила:       — Что определяет силу Патронуса?       Руку подняли Вивьен и Том, Вилкост одобрительно кивнула им и с улыбкой сказала:        — Как всегда, одни и те же. Мисс Блэр, прошу вас.       — Силу патронуса определяет не только сила воспоминания, — чётко проговорила Вивьен, — но и способность к внутренней устойчивости. Магическая структура Патронуса требует честности с самим собой. Нельзя выдумать чувство — он просто не вызовется.       — Вы хотите сказать, — раздался ровный, слегка насмешливый голос Тома Реддла, — что только «чистое сердце» может призвать Патронуса?       — Не чистое сердце, — Вивьен взглянула на него. — Способность вспомнить то, что действительно дорого. Чувство привязанности. Любви. Или радости, которая не может быть фальшивой.       — Забавно, — Реддл чуть склонил голову. — Значит, Патронус — это слабость? Если маг зависит от своих чувств, он уязвим. Настоящая защита должна быть основана на силе воли, а не… сентиментальности.       Профессор Вилкост молчала, позволяя ученикам говорить.       — Это не сентиментальность, — ответила Вивьен. — Это то, что делает нас живыми. Дементоры питаются страхом и пустотой. Значит, противоположное им — не ярость и не жестокость, а именно светлое чувство.       Мгновение тишины. Вилкост, наконец, шагнула вперёд.       — Интересная точка зрения, мисс Блэр. Мистер Реддл. Но оставим философию на потом. Я хочу, чтобы вы углубили это обсуждение — вместе. Я рада, что вы размышляете и поскольку у вас уже такой интерес, я распределю вас в пары для мини-проекта по анализу теории Патронуса и практики его применения. Мистер Реддл — вы с мисс Блэр. Думаю, ваши взгляды будут… продуктивно конфликтовать. Остальные — по списку.       Вивьен тяжело вздохнула, опуская взгляд. Том, не выказав ни удивления, ни недовольства, спокойно кивнул.       — После занятий — в библиотеке, — добавила профессор. — Я ожидаю от вас анализа не только сути заклинания, но и этического контекста: может ли тот, кто творит тьму, создать свет? Рекомендую не откладывать.       Том слегка улыбнулся, как будто услышал не задание, а вызов.       Вивьен поднялась с места, чувствуя на себе пристальный взгляд. Она не смотрела в его сторону, но знала — Том уже обдумывает что-то. Ту часть, которую они обсуждали — о чувствах, — он не забудет.       Он никогда ничего не забывает.       — Урок подходит к концу дорогие студенты, все свободы — проговорила профессор и села за привычное рабочее место.       Класс тут же оживился и все засеменили к двери, лишь некоторые подождали толкучки внутри кабинета.       Солнце лениво пробивалось сквозь высокие стрельчатые окна, отбрасывая длинные золотистые тени на пол каменных коридоров Хогвартса. После урока Защиты от Тёмных искусств, который выдался насыщенным — и в теории, и в эмоциях, — Кассандра предложила:       — Идем обедать, я от голода сейчас кого-нибудь укушу или съем гиппогрифа, — заявила она, глядя на Вивьен и Селин.       — Укуси Руквуда, — фыркнула Селин. — Всё равно он подозрительно мягок к слизеринцам. Сдаётся мне, он кормится нашей амбициозностью.       — Тогда он с меня уже наелся, — пробурчала Вивьен, вставая. Она слегка потёрла переносицу — утро выдалось изматывающим, а впереди ещё библиотека и Том Реддл с его замечаниями.       Троица направилась по длинному коридору, ведущему к большому залу. Их шаги эхом отдавались от каменных стен, а где-то внизу слышался звонкий смех младшекурсников, выбежавших на перерыв на обед.       — Кстати, — сказала Кассандра, озираясь, как будто искала кого-то взглядом, — как думаете, кто победит в следующем матче? Гриффиндор против Пуффендуя.       — Смотря, кто у них в составе. Если Курт опять будет ловить снитч как вслепую — у Пуффендуя нет шансов, — заметила Селин с усмешкой.       — Я бы пошла болеть за гриффиндорцев. У них вратарь — чистый цирк. Как только мимо него мяч летит, он делает вид, что это часть плана, — Кассандра закатила глаза и рассмеялась.       — Как ты вообще успеваешь следить за квиддичем? — удивилась Вивьен. — Ты же, кажется, то на зельях, то в библиотеке.       — Я многозадачна, — важно произнесла та, поправляя волосы, словно мантия её достигла уровня академической многозадачности. Этой многозадачностью она очень напоминала ей Гермиону.       В этот момент кто-то догнал их сзади.       — А вот и три мои любимые ведьмы. — Альфард Блэк с привычной полуулыбкой неторопливо поравнялся с ними, закинув сумку на плечо. — О чём болтаете? Дайте угадаю — про жуткую загадочность профессора Вилкост сегодня?       — Почти, — откликнулась Селин. — Про вратаря гриффиндорцев, который от страха, кажется, стал провидцем.       — Ах, квиддич. Единственный повод, по которому гриффиндорцы ходят на занятия — чтобы из них быстрее сделали игроков, — вздохнул Альфард трагически. — Я бы, конечно, добавил к обсуждению что-нибудь умное, но, боюсь, сегодня утром я случайно сжёг последние запасы интеллекта на домашке по Травологии — профессор Бири хочет меня убить.       Они уже сворачивали к лестнице, ведущей вниз к Большому залу. Из приоткрытых дверей доносился аромат жареной курицы и тыквенного хлеба.       — О, нет, если сейчас будет запеканка с кукурузой, я официально пойду в запретный лес и съем мандрагору, — простонала Кассандра.       — Там, кстати, больше белка, чем в школьных обедах, — философски заметил Альфард.       — И больше шансов умереть в страшных муках, — добавила Селин, расхохотавшись.       Они вошли в Большой зал, всё ещё смеясь. Школьная суета на какое-то время отступила, и пусть каждый из них думал о своём — кто-то о предстоящей парной работе, кто-то о странном взгляде Реддла, кто-то о том, как сбежать с дневного патруля, — сейчас они просто были друзьями, ведущими лёгкую, ничем не обременённую беседу между укусами тыквенного пирога.       Большой зал гудел ровным, привычным шумом. Колебания голосов, звон столовых приборов и журчание разлитого чая — всё смешивалось в знакомую, уютную как плед атмосферу. Солнечный свет пробивался сквозь высокие окна, рисуя узоры на полированных столах, за которыми, как всегда, царила ежедневная суета.       Вивьен, Кассандра, Селин и Альфард устроились чуть ближе к середине слизеринского стола. Тарелки уже были наполнены, и кто-то успел налить тыквенный сок в бокалы, от чего по столу разносился сладковатый, тёплый аромат.       — Я больше никогда не притронусь к этой кукурузной запеканке, — с чувством произнесла Кассандра, критически уставившись на содержимое своей тарелки. — Это… это преступление против вкуса. И текстуры.       — Тебе просто попался край, — хмыкнул Альфард, подцепляя вилкой кусок запеканки себе в рот. — У меня нормальная. Чуть подгоревшая, конечно, но в этом даже есть шарм.       — Шарм? — Кассандра театрально закатила глаза. — Альфард, ты единственный человек, который способен романтизировать подгоревшую кукурузу.       — Я предпочитаю называть это «кулинарной драмой». Как жизнь, — с философским видом добавил он и сделал глоток сока.       Вивьен усмехнулась, опираясь локтем на край стола и наблюдая, как Кассандра в панике придвигает тарелку подальше от себя.       — А что ты тогда съешь? — спросила Селин, разливая чай по чашкам.       — Ничего. Я протестую. Сижу на гастрономическом протесте, — гордо заявила Кассандра. — Если кто-то не принесёт мне что-то съедобное, умру мучительно и красиво.       — Мы поставим тебе мемориальную табличку. «Погибла от школьной кухни. Геройски», — сказала Вивьен с невинной улыбкой.       — И пусть на ней будет выгравировано: не заслужила этого.       Смех прокатился по их компании — лёгкий, искренний, с оттенком усталости от учебного дня.       Через пару минут Вивьен машинально перевела взгляд на другую часть стола — туда, где сидел Том Реддл. Он был, как всегда, безупречно собран: еда на его тарелке была выложена почти симметрично, жесты — точны, взгляд спокоен. Напротив него, склонившись чуть ближе, чем было нужно, сидела Селест Яксли. Её локоны аккуратно уложены, мантия без единой складки, а лицо излучало старательную благожелательность.       Она что-то оживлённо рассказывала Тому, широко улыбаясь, почти жеманно. Периодически поправляла волосы, придвигалась ближе, и Вивьен почти физически чувствовала, как сильно Селест старается понравиться. Реддл же выглядел равнодушным, разве что вежливо внимательным — но в его глазах не отражалось ни капли настоящего интереса. Она готова была поспорить, что на секунду увидела в его глазах ярость и раздражение — кажется она его бесила.       Вивьен быстро отвела взгляд, спрятав злобу в чашке с чаем. Что с ней? Неужели ревность? Почему ее вообще заботит поганец Том Реддл и пустышка Яксли. Какая разница как и в какой позе они сидят, о чем разговаривают, это ее волновать не должно — они друг другу никто, что бы она ревновала его ко всяким там… Как же он ее бесит. Она давно поставила ультиматум забыть про него, не смотреть на него, не думать о нем, но получалось плохо. Все же, Вивьен не смогла подавить чувство радости когда увидела тот его взгляд — Селест ему неинтересна. Девушка даже не стала разбираться в себе и задаваться вопросом, почему ее радует, когда Том Реддл отвергает других девушек, потому что знала — не захочет услышать горькую правду.       — Что ты там увидела? — шепнула Селин, заметив её взгляд.       — Театр одного актёра, — хмыкнула Вивьен. — Или актрисы.       — Яксли опять по уши? — догадалась Кассандра, не оглядываясь. — Интересно, когда она поймёт, что он смотрит на неё, как на мебель. Функциональную, но абсолютно бездушную.       — Наверное, никогда, — протянула Селин. — Селест живёт в мире, где достаточно просто быть красивой и улыбаться.       — Ужасный мир, — сказала Вивьен, и в её голосе прозвучала насмешка.       — Он бы рухнул от одного твоего взгляда, — добавил Альфард с довольной ухмылкой.       Они снова рассмеялись. Вивьен чувствовала, как исчезает напряжение после утренних уроков — как будто всё становится чуть легче. Её друзья болтали, перебивали друг друга, отпускали нелепые шутки. Это был островок нормальности — пусть и среди хаоса, который незаметно надвигался.       И даже если напротив сидел тот, с кем у неё была тайна, которую нужно было разгадать, сейчас это не имело значения.       Потому что кукурузная запеканка была действительно отвратительной…

***

      Вечерняя библиотека Хогвартса имела своё особенное очарование — в отличие от дневной суеты, наполненной шорохом страниц, шёпотом учеников и звоном чернильниц, сейчас она была почти безмолвна. Тишина здесь не просто витала в воздухе — она словно лежала мягким покрывалом, окутывая всё вокруг. Даже часы на стене, казалось, тикали тише обычного, боясь нарушить атмосферу сосредоточенности и покоя.       Тусклый золотистый свет исходил от подвешенных высоко фонарей — зачарованных так, чтобы не жечь глаза. Он мягко ложился на ряды стеллажей, вычерчивая световые дорожки на полу и золотя корешки книг, будто обводя их тонкой кистью художника. В дальнем углу зала вилась легкая дымка от горящей лампы с флакончиком ароматного масла, что кто-то из библиотекарей оставил на прикроватном столике — лаванда и сухая мята заполняли воздух почти невесомым пряным ароматом.       Вивьен устроилась за одним из дальних столов — под высоким окном, за которым чернело небо, усыпанное звёздами. Свет луны пробивался сквозь стекло, отбрасывая серебристые отсветы на край её стола, на её пальцы, что методично двигались по пергаменту, держа перо. Она пришла заранее — на добрых полчаса раньше, чем договаривались. Не потому, что спешила приступить к работе над проектом с Томом, а потому что хотела тишины. Уединения. Возможности сосредоточиться. Пусть вокруг раскинулись ряды томов, многие из которых она уже пролистывала за последние месяцы, библиотека по-прежнему казалась ей бездонным колодцем знаний. Некоторые книги были такие старые, что на страницах виднелись пятна времени, едва различимые под слоем пыли. Здесь можно было легко потеряться — и не только физически, но и мысленно. Вивьен любила это ощущение — оторванности от остального мира, когда вокруг только шелест страниц, запах старой кожи и тонкий скрип деревянных полов.       На её столе аккуратно были разложены учебники по заклинаниям, зельеварению, защите от тёмных искусств и чарам. Свечи стояли по бокам, ровно горя, не капая воском, — зачарованные, как и всё в этом замке, на удобство. И да, это все ей помог найти, причем очень быстро, новый архивариус о котором говорили Флинт и Макнейр — он действительно оказался очень добрым. На вид лет пятьдесят, может чуть больше, он был достаточно взрослым и ходил в очках половинках и в типичном костюме сороковых годов — поначалу, Вивьен конечно трудно было привыкать к стилю и прическам этого времени, но потом, как то само по себе привыклось. Она уже почти закончила наброски эссе по магической этике для Руквуда, изредка поднимая голову, чтобы размять шею или посмотреть, как по полу неспешно пробежала тень от пролетающего мимо окна филина. Иногда где-то далеко шелестела библиотекарша — её мягкие шаги едва различимы, словно она сама была призраком знаний, охраняющим покой зала.       Вивьен сделала ещё одну пометку в пергаменте, поправила заколку, придерживающую волосы у виска, и глубоко вдохнула. Этот вечер был её. Её и книг. Её и покоя.       Пока… не появится он.       Её рука привычно скользила по пергаменту, оставляя чёткие строчки заметок. Всё было спокойно, ровно, предсказуемо. До той самой секунды, когда она услышала приближающиеся шаги. Нет, это был не Реддл — он всегда ходил тише, почти беззвучно. Это поступь была чуть тяжелее, увереннее… и когда она подняла глаза, перед ней стоял Гектор Шафик.       — Привет, — сказал он с лёгкой улыбкой. На нём был аккуратная школьная мантия с идеально завязанным галстуком. Его волосы были гладко зачёсаны назад, и он держался, как всегда, прямо, с достоинством, присущим старинному роду.       — Привет, Гектор, — Вивьен слегка удивилась, но отложила перо. — Ты чего тут?       — Пришёл на разведку, — усмехнулся он, пододвигая себе стул и опускаясь рядом. — Узнал от Альфарда, что ты сидишь тут одна, и решил, что тебе не помешает компания. Библиотека — вещь коварная. Иногда так засосёт, что и не заметишь, как пролетело время и ты валишься с ног.       — Я в порядке, — ответила она сдержанно, хотя взгляд её смягчился. — Просто хотелось разобраться с заданиями, пока всё свежо в голове.       — Ты не перестаёшь меня поражать. Всё время что-то делаешь, думаешь, планируешь… — он внимательно посмотрел на неё. — Ты ведь даже толком не отдыхаешь, да?       — Иногда, — усмехнулась она. — Но Хогвартс — не самое подходящее место для отдыха. Особенно, когда вокруг происходит столько странного.       Он кивнул и отодвинув стул напротив нее сел.       — Вивьен, — негромко, почти заговорщицки сказал он, — ты сегодня в ударе. Я уже минут десять наблюдаю, как ты двигаешь пером так, будто сражаешься с драконом. Это эссе по этике или ты пытаешься создать новое боевое заклинание?       Она усмехнулась, отложила перо и потерла переносицу.       — Если бы. Эссе по этике. Очередной философский вопрос: можно ли использовать заклинание возмездия в случае личной мести. Всё, как любит Руквуд — чтобы спорно, глубоко и запутанно.       — Ужас, — уселся рядом, не дожидаясь приглашения. — Я бы не справился наверное. Я вообще едва заставил себя дочитать его конспект до конца. У меня от его речей мозги тают. Из меня так себе философ.             Разговор продолжался легко: они обсуждали преподавателей, он делился смешными историями про учеников, вспоминали, как Альфард однажды чуть не взорвал чайник в комнате отдыха. Вивьен даже смеялась — искренне, непринуждённо. Было ощущение нормальности, редкое и потому особенно ценное.       И в какой-то момент — почти неуловимый — рука Гектора коснулась её руки. Он положил свою ладонь поверх её, как бы невзначай, чуть склонившись ближе.       — Я правда рад, что ты в порядке после того… случая, — сказал он тише. — Когда тебя не было на защите, я не находил себе места, ведь ты никогда не пропускаешь занятия. А когда профессор Вилкост сказала, что ты в лазарете, я…       — Всё хорошо, — перебила она мягко. — Правда, уже всё хорошо.       Но в груди у неё что-то сжалось. Она не отдёрнула руку — не хотела быть грубой. Гектор был добр, искренне к ней относился. Но её тяготило это прикосновение, словно оно было не её.       И именно в этот момент — когда атмосфера почти окутала их уютом — тень упала на деревянный пол библиотеки.       — Как трогательно, — раздался холодный, спокойный голос Тома Реддла.       Они оба резко повернули головы. Он стоял у прохода, одной рукой держа увесистый том. Тёмные глаза его смотрели прямо на них, без тени улыбки. В темноте они почти сияли. Лицо его не выражало ничего… и в этом было что-то тревожное.       — Добрый вечер, Том, — медленно сказал Гектор, словно выравниваясь. — Мы тут… болтаем. Ты, наверное, к Вивьен?       — Очевидно, — ответил он ровно, не отводя взгляда. — Мы должны были продолжить работу над заданием профессора Вилкост.       Он подошёл ближе. Шаги его были плавными, контролируемыми, как и всё в его облике. Рука Гектора всё ещё лежала на ее, и это не ускользнуло от Тома. Она — почти машинально — медленно убрала руку, слегка нахмурившись.       — Ну что ж, не буду мешать, — сказал Гектор после небольшой паузы, поднимаясь. Он бросил короткий, остро оценивающий взгляд на Тома. — До встречи, Вивьен. Реддл.       Когда он ушёл, между ними повисла тишина.       Том стоял всё в той же позе, не говоря ни слова. Вивьен, пытаясь скрыть напряжение, снова взялась за перо.       — Ты опоздал, — сказала она небрежно, не поднимая глаз.       — Возможно, — откликнулся он медленно. — Но, как вижу, вовремя.       Он сел рядом. Ближе, чем обычно.       И только тишина осталась свидетелем того, как под столом сжался его кулак.       Библиотека к этому часу уже почти опустела. Свет от парящих ламп переливался мягкими бликами на корешках книг и столешницах. Тишина была густой, вязкой — почти одушевлённой. Вивьен привычно склонилась над записями, готовясь приступить к работе над проектом. Том сидел напротив. Некоторое время он просто наблюдал за её действиями — молча, сосредоточенно, словно взвешивал нечто, невидимое даже для неё.       И вдруг он заговорил.       — Ты была права.       Вивьен подняла голову. Его голос был спокоен, ровен, как всегда, но в нем чувствовалась неуловимая, редкая честность.       — Руквуд действительно ничего не знает, — продолжил он. — Ни о нас, ни о свитке. Я внимательно следил за ним на последнем уроке. И если бы он что-то знал, он бы не смог это скрыть. Его реакция была… пустой.       Он произнёс это почти небрежно, но в глазах его полыхнул тонкий отблеск напряжения. Это был Реддл в своей сущности — человек, для которого любые тайны и пробелы в знаниях были личным вызовом.       — Значит, ты мне поверил, — спокойно сказала Вивьен. Она не улыбалась, но взгляд её был тёплым. — Не сразу, конечно.       — Я никому не верю сразу, — тихо сказал он, глядя на неё прямо. — Но ты показала себя не как пешка. Не как кто-то, кто дрожит под давлением. И не сдала меня, хотя могла. Ты поняла, кто я, поняла, к чему я иду — и всё же… ничего не сказала, хотя, тебе бы никто не поверил — с ухмылкой произнес он, потому что был прав. Ей никто бы не поверил.       Он сделал короткую паузу.       — Поэтому я решил рассказать тебе, чего хочу на самом деле.       Теперь его голос звучал ещё тише, но в нём ощущалась абсолютная ясность, такая, что казалась почти ледяной.       — Этот свиток… мне будет нужен. Не сейчас — позже. Под конец года.       Вивьен нахмурилась, чуть отстраняясь.       — Почему тогда ты отдал его мне?       — Потому что ты его нашла, — спокойно ответил он. — Это был логичный ход. Если бы я оставил его себе, ты бы встала между мной и целью. А я не люблю действовать в лоб, когда можно заставить обстоятельства работать на меня.       Он наклонился вперёд, поставив локти на стол, его пальцы сплелись в замок.       — Ты всё ещё его держатель. Значит, пока ритуал невозможен. Это даёт мне время. Время на подготовку, изучение, план. Я прочёл достаточно, чтобы понимать: ритуал такого уровня вызовет всплеск магии, который заметят и Дамблдор, и кто угодно из Министерства. Возможно, сюда прибудет Специальный отдел. Умные волшебники. Подозрительные. Любопытные.       Он посмотрел в её глаза.       — Я собираюсь воспользоваться этой силой. Но в правильный момент. И я хочу, чтобы ты сама передала мне свиток, когда этот момент настанет.       Она молчала. Долго. Вивьен ощущала, как внутри поднимается странное чувство — не страх, не отвращение, не трепет. А нечто сродни признанию: он действительно делится с ней тем, о чём никогда не сказал бы другому.       — Ты просишь… доверия?       Он чуть приподнял бровь. Уголки губ дернулись. В глазах появились огни — кажется он злится.       — Блэр, я выше этих идиотских человеческих чувств — я не умею чувствовать и горжусь этим. Не надумывай себе ничего, это просто вежливая просьба, хотя ты знаешь, что вежливость далеко не мой конек. Я так отношусь к тебе не потому, что ты какая то особенная, а потому, что ты вызвала у меня уважение после тех пыток, которым я тебя подверг, а ты их выдержала — еще не один человек до тебя такого не делал. Теперь ты знаешь мои планы на свиток и на тебя — я подчиню тебя себе и тогда ты сама мне все расскажешь. Не вздумай предать меня или рассказать кому нибудь. — Отчеканил он с каким то жутким выражением лица, Вивьен едва смогла подавить дрожь.       Ей пришлось медленно выдохнуть. Он только что противоречил самому себе. Он вроде как доверился ей, но в тоже время отрицал. Это точно человек, которому чужды человеческие качества. Вивьен конечно не знала, сколько и когда он создал крестражей, но была почти уверена, что сейчас оне еще не сделал ни одного. Она три месяца знает Реддла и уже могла определить все его эмоции — когда он зол, раздражен, доволен и понимала, что чувствовать он еще умеет — пока не все потеряно.       — Ты хочешь, чтобы я тебе отдала силу, которая может изменить всё, во что мы верим. Просто потому, что ты — ты? — Она прекрасно знала, кем он станет в будущем и было очень опрометчиво отдавать такую мощную магию в такие руки. Она должна была любым способом удержать это у себя. Вивьен так и знала, что этот момент настанет и ее опасения о которых она думала еще в тайном проходе подтвердились.       — Нет, — тихо сказал он. — Я хочу, чтобы ты отдала её мне потому, что увидишь, что я — тот, кто сможет с ней справиться. Лучше всех. Без страха. Без сомнений. — Кажется, Том успокоился.       Он откинулся назад и впервые за весь вечер позволил себе взгляд, в котором не было ни наигранного интереса, ни холодной маски. Только выжидающая честность.       — Я не прошу. Я предупреждаю. Не отдашь сама — заберу сам. Но если ты сделаешь это по собственной воле… это будет куда ценнее.       Вивьен не отвела взгляда.       — Ты сам не до конца понимаешь, почему решил сказать мне всё это. Знаешь?       Он не ответил сразу. Только через несколько секунд произнёс негромко:       — Возможно. А возможно — я просто устал быть единственным, кто всё держит в себе.       Они замолчали. Между ними раскинулась тонкая, почти невидимая, но прочная нить.       Общая тайна. Общая ответственность. И странное, неловкое подобие доверия. Так, как умел чувствовать только Том Реддл.       В библиотеке было всё так же тихо. Часы мерно тикали где-то за книжными полками, а перо Вивьен скользило по пергаменту с чуть слышным шорохом. Том не произносил ни слова с момента их последнего разговора, но не сводил с неё взгляда, словно выжидал. И наконец, он заговорил — голос его был негромким, но куда более личным, чем раньше:       — Это кольцо. — Он кивнул на тонкую цепочку у неё на шее, которая то и дело блестела, когда Вивьен наклонялась вперёд. — Ты носишь его всё время.       Она на мгновение замерла, машинально коснувшись подвески пальцами, как будто лишь теперь заметила, что оно на виду.       — Это семейная реликвия, — просто сказала она. — Кольцо бабушки.       Том прищурился. Она говорила сдержанно, но неестественно. Как будто слишком быстро нашла ответ, как будто он был заранее подготовлен. А она — не та, кто выдаёт правду заранее.       — Семейная реликвия, — повторил он почти задумчиво, — которую ты прячешь под одеждой, но носишь каждый день. И даже сейчас, когда, казалось бы, ничто не требует такой… привязанности, — он сделал паузу, — ты не сняла его.       Она не ответила. Только слегка сжала цепочку у основания. Он продолжал, голос его понизился:       — Оно ведь не просто красивое. И не только памятное. Ты защищаешь его, как артефакт. Как нечто, о чём не стоит говорить. Но я спрошу. Позже. Когда ты будешь готова сказать правду.       Вивьен приподняла брови, немного раздражённая, немного встревоженная.       — Думаешь, у меня нет права на личное?       Том лишь смотрел на неё, и в его лице не было ни осуждения, ни насмешки. Только холодная, неизменная решимость.       — У тебя есть тайны. У меня — тоже. Но раз уж мы вместе работаем… придётся делиться. Когда придёт время.       Он снова склонился над книгой, будто и не произносил ничего важного, но между строк этой паузы звучало ясно: он не верил её объяснению ни на секунду. И не собирался забывать       Уткнувшись в книгу, спустя мгновение произнес.       — Покажи.       Вивьен на секунду обомлела от такой наглости. Если она носит кольцо не по назначению а на шее, значит не хочет чтобы его видели.       — Зачем? — с недоверием спросила она.       — Мне интересно, — как ни в чем не бывало ответил он, — я видел его всего один раз мельком и мне любопытно, что ты там скрываешь.       — Я тебе ничего не обязана, поэтому нет. — Мало ли что взбредет ему в голову…       Том молча захлопнул книгу, и, не проронив ни слова, встал со стула. Его движение было резким, решительным, как если бы он вдруг что-то понял. Вивьен, сидевшая напротив и склонённая над своими заметками, удивлённо подняла взгляд. Он почти никогда не двигался без веской причины — и уж точно не вот так внезапно, во время разговора. Она чуть отпрянула в спинке кресла, уловив в его лице странную сосредоточенность.       Он подошёл к ней. Не спеша, но и не медленно — с той точностью, с какой хирург приближается к операционному столу. Без лишних движений. Без улыбок. Вивьен задержала дыхание, не понимая, что он делает. Он остановился так близко, что она почувствовала лёгкий запах его мантии — тонкий аромат старых книг и чего-то тёплого, пряного, почти неуловимого. Она не успела ничего сказать — Том вдруг медленно наклонился к ней, и его глаза оказались почти на уровне её лица.       Он смотрел не в глаза, а чуть ниже — на тонкую серебристую цепочку, наполовину спрятанную под воротником её школьной формы. Мгновение — и его рука потянулась вперёд, пальцы уверенно, но почти невесомо коснулись её шеи. Холод кожи его ладони резко контрастировал с теплом её щёк. Вивьен едва сдержалась, чтобы не дёрнуться: прикосновение было слишком личным, слишком неожиданным. Она ощущала, как его пальцы скользнули к цепочке, зацепили её — и мягко вытянули кольцо из-под ткани.       Он смотрел на него долго, как на загадку, которой больше никто не обладает. Перевернул в пальцах. Коснулся рельефа — слишком древнего, чтобы быть простым украшением. Границы гравировки едва видны, но Том видел каждую деталь, будто чувствовал их кожей. Он водил большим пальцем по внешней стороне кольца, изучал. Не говорил ни слова.       — Не думаешь, что переходишь границы? — тихо спросила она, стараясь сохранить голос ровным.       Он не поднял глаз. Только на секунду замер, всё ещё держа кольцо между пальцами.       — Я думаю, ты носишь нечто важное. И не даёшь этому важному ни имени, ни объяснения.       Теперь он поднял взгляд. Его глаза — в темноте библиотеки они казались почти чёрными — остановились на ней. Вивьен снова почувствовала, как цепенеет от этой безмолвной, напряжённой близости. Не как от страха. Не как от влечения. Это было нечто иное. Глубокий, неизбежный вызов. Идиотская мысль промелькнула в ее голове — поцелуй…       — И если ты не скажешь мне, что это, — медленно произнёс он, возвращая кольцо обратно на цепочку, — я узнаю сам.       Он отпустил её цепочку так же спокойно, как взял, и отступил назад. Ни одной лишней эмоции на лице. Только странный блеск в глазах, словно он уже разгадал часть ответа. Или ждал, когда сама принесёт остальное.       — Я не люблю неведомого, Блэр. Особенно если оно висит у кого-то на шее, — добавил он спокойно и вернулся к своему стулу, снова будто ничего не произошло.       Но внутри неё, после этого прикосновения, что-то сдвинулось. И кольцо на груди вдруг стало казаться тяжелее. Это в который раз она уже думает о поцелуе с ним. О Мерлин…       Они продолжили работу в молчаливом, почти стерильном сосредоточении. Никаких лишних слов. Только формулировки, необходимые для проекта.       Том вновь открыл нужный том из раздела защитных заклинаний и чётко продиктовал:       — Запиши: «В момент произношения заклинания важно учитывать не только источник угрозы, но и внутреннюю стабильность объекта». Это применимо к первому пункту.       Вивьен, не глядя на него, аккуратно склонилась над пергаментом и послушно переписала. Почерк у неё был чёткий, стройный. Он на мгновение задержал взгляд на строках, но не сказал ничего. Вместо этого перелистнул страницу.       — Следующий аспект — уязвимость к эмоциональным воздействиям. Здесь нужно упомянуть пример с защитой на основе патронуса, — сказал он, тон ровный, практичный.       — Записала, — коротко ответила Вивьен, не поднимая глаз.       В библиотеке стояла глухая тишина, нарушаемая только шорохом страниц, скрипом пера и далёкими шагами за стеллажами. Время текло медленно, будто под стеклом. После недавнего напряжённого эпизода с кольцом, оба будто невидимо договорились — всё оставить за пределами обсуждения. Только работа. Только дело.       — Это ты тоже возьмёшь на себя? — уточнила она, указывая на третий подпункт в плане.       — Да. К утру будет готово.       Вивьен кивнула. Том наклонился к книге, снова погрузившись в чтение. Между ними повисла невысказанная тяжесть, но они оба старательно делали вид, что её нет. Тут она решила нарушить рабочую обстановку, захотев спросить Тома. Вивьен откинулась чуть назад, сложив руки перед собой. Она долго молчала, прежде чем решилась.       — Том… — начала она негромко, не глядя на него.       Он сразу поднял глаза, спокойно и выжидающе. Она на секунду замялась, подбирая слова.       — Ты не замечал… ничего странного на уроках профессора Руквуда? Не в смысле самих тем, а… — она опустила голос, — его поведения.       Том смотрел на неё пристально.       — Странного? — переспросил он с лёгкой иронией, но без насмешки. — А что именно ты имеешь в виду?       — Это Кассандра заметила первой. Я тоже начала обращать внимание. Он каждый раз просит кого-нибудь остаться после урока. — Она наклонилась вперёд, теперь уже смотря ему прямо в глаза. — Почти незаметно. Остальные выходят, а он тихо называет имя. И это всегда кто-то из тех, кто спокоен, не выделяется, не конфликтует. Дойл, Макмиллан, Глим… Лавгуд, Фицджеральд…       Том не перебивал. Только сдвинул брови, будто подтверждая догадку.       — А потом они выходят… странные. Как в тумане. Немного… потерянные. Или слишком молчаливые. Помнишь, какой Дэвис была раньше болтушка? С тех пор, как он её оставил после урока, — она не проронила ни слова на следующий день. Только сидела и пялилась в окно.       Том немного откинулся на спинку стула. Глаза его сузились.       — Я видел. — Его голос был холоден, но не отстранён — он просто привык не выражать лишних эмоций. — Он делает это нарочито незаметно, но если следить — видно. И ты права, все они потом ведут себя… нетипично.              Он провёл пальцами по краю пергамента.       — Я начал подозревать это ещё после второго занятия. Глим — типичный умник, но трусоватый пуффендуец, но он перестал даже моргать, когда я на него посмотрел в библиотеке. Раньше вжимался в полку от одного моего взгляда. Слишком резкая перемена.       Вивьен слегка поёжилась.       — Как думаешь, что он с ними делает?       — Что-то, связанное с разумом, — уверенно сказал Том. — Не прямое внушение — иначе это заметили бы и преподаватели. Но что-то… тонкое. Он не стирает память, не подчиняет, но, возможно, внушает состояние. Как сон наяву. Или направляет мысли.       Он замолчал на секунду, потом добавил почти лениво, как будто это само собой разумеющееся:       — Я думал, ты уже это заметила. Ты обычно внимательнее.       Она посмотрела на него чуть насмешливо. — Прости, что не читаю мысли профессоров с первого взгляда.       — Не обязательно читать мысли, — чуть усмехнулся он. — Достаточно просто понимать, на что обращать внимание.       Наступило короткое молчание. Он снова заговорил, теперь тише:       — Думаю, он ищет что-то. Или кого-то. Может, испытывает заклинания. Или ищет носителя для какой-то идеи. Он действует осторожно. Осторожнее, чем кто бы то ни было в Хогвартсе. И это — уже тревожный знак.       Вивьен кивнула.       — Значит, ты тоже ему не веришь.       — Я никому не верю, — тихо сказал Том. — Особенно тем, кто слишком улыбчив. И тем, кто скрывает, на что на самом деле способен.       И в этих словах была не поза, не показная мизантропия, а сухая, выстраданная правда. Том Реддл чувствовал ложь как зверь чувствует кровь. И он чувствовал, что в профессоре Руквуде было что-то гораздо большее, чем просто эрудированный преподаватель. Что-то хищное. Что-то тёмное.       — Нужно следить за ним, — почти шёпотом произнесла Вивьен.       Том посмотрел на неё в упор.       — Мы уже следим. Хотим мы того или нет.       И в этом «мы» не было ни мягкости, ни дружбы. Но оно всё равно прозвучало почти как союз. И это, как ни странно, согрело Вивьен сильнее, чем огонь в камине.

***

      Они засиделись дольше, чем планировали. Проект затянулся — Том хотел, чтобы формулировки были выверены до последней запятой, а Вивьен, хоть и уставшая, не позволяла себе работать спустя рукава. Когда часы на главной башне пробили отбой, оба одновременно подняли головы. Больше ни слов, ни строк — пора было уходить.       Тишина коридоров была почти звенящей. Хогвартс спал, лишь редкие портреты шептались между собой, как стайка любопытных старушек. Том и Вивьен шли бок о бок — не близко, но и не так далеко, чтобы казаться чужими. Она прижимала к груди свитки, он спокойно держал под мышкой книгу.       И тут, у поворота, их шаги эхом отдались по пустому коридору — прямо навстречу им медленно шёл Альбус Дамблдор.       Он шёл, как всегда, в своей задумчивой манере, со сложенными за спиной руками, будто размышляя о чём-то важном и далёком. Увидев их, он чуть приподнял бровь, но, в отличие от других преподавателей, не нахмурился, не вспылил.       — Мистер Реддл. Мисс Блэр, — сказал он мягко, остановившись. — Что вы делаете в коридорах Хогвартса в такой поздний час?       Вивьен чуть напряглась. Она была уверена, что не нарушила никаких правил — формально — но всё же момент был щекотливым. Том же, как обычно, даже не моргнул.       — Мы только что вышли из библиотеки, профессор, — спокойно ответил он. — Работали над парным проектом по Защите от Тёмных Искусств. Профессор Вилкост задала его сегодня утром.       Дамблдор на секунду задержал взгляд на нём, как будто пытаясь прочесть нечто большее, чем звучало в словах. Но в лице его не отразилось ничего, кроме обычной учтивой заинтересованности.       — Понимаю. Упорство похвально… хотя, возможно, в следующий раз стоит завершать учёбу чуть раньше. Сон, как и знания, необходим для здоровья.       Он чуть склонил голову, уголки его губ дрогнули в слабой полуулыбке.       — Доброй ночи вам обоим.       — И вам, профессор, — одновременно ответили они.       Когда он скрылся за поворотом, Вивьен слегка выдохнула, и только тогда поняла, что всё это время неосознанно сдерживала дыхание. Том шел, как ни в чём не бывало, с тем же невозмутимым выражением лица.       — Ты ответил так, будто репетировал, — тихо заметила она, когда они свернули к лестнице.       — Потому что я знал, что кто-нибудь да попадётся. А с профессором Дамблдором лучше не терять ни секунды на колебания.       Её это почему-то позабавило. Ещё несколько шагов в тишине, и вот — лестница, поворот, и их пути расходятся.       — Спокойной ночи, — бросила она через плечо.       — До завтра, — прозвучал в ответ его низкий, спокойный голос.