Эпилог

Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Тысячи мгновений, которые растеклись между тем самым днём в тронном зале и сегодняшним утром, как вода между пальцами — не удержать, не остановить. Тисс стояла перед высоким зеркалом в новых покоях — тех, что располагались ближе к покоям Императора. Комнаты были огромными, светлыми, с высокими потолками, расписанными сценами из древних легенд лесных эльфов, и полами из тёплого золотистого дерева. Служанки суетились вокруг, бесшумные и слаженные, будто танцевали какой-то отточенный веками ритуал. Среди мелькающих лиц она узнавала знакомых — тех, кто прислуживал ей раньше, кто улыбался украдкой и не стеснялся сегодня смотреть в глаза. Были и новые — те, которых прислала Лаимир, и эсшайские, которых Веллора лично отобрала для этого дня. Слишком много рук, слишком много шёпота, слишком много всего. Но Тисс не раздражалась, не злилась. Она... волновалась. Странное, непривычное чувство. Оно поднималось откуда-то из глубины, от самых корней, и разливалось по телу, заставляя пальцы чуть подрагивать, а губы — то и дело расплываться в глупой, неконтролируемой улыбке. Волосы уже были собраны, волнами спадали по спине. Лёгкие пряди обрамляли лицо, делая его мягче, почти уязвимым. Служанка осторожно вознесла на голову тику — невесомую, изящную, с мелкими бриллиантами, которые вспыхивали разноцветными искрами при каждом движении. Это была та самая тиара, что принадлежала матери Фоэльха, о которой он почти никогда не говорил, но хранил её вещи в секретной комнате, куда никого не пускал. Веллора рассказала об этом шёпотом, когда принесла шкатулку накануне, и в голосе подруги было такое уважение, будто речь шла о священной реликвии. Платье принесли на золотых вешалках — четверо слуг несли его так бережно, будто хрустальную вазу, которая может рассыпаться от одного неловкого движения. И когда Тисс увидела его, у неё перехватило дыхание. Белое. Но не холодное, мраморное белое, которое часто носили имперские невесты. Тёплое, с лёгким кремовым оттенком — таким, какой бывает у первых цветов вишни или у свежего молока на рассвете. Ткань струилась, переливалась, играла в утреннем свете. Тисс узнала эсшайский шёлк — тонкий, прозрачный на просвет, но плотный и тяжёлый в складках. Он сочетался с имперским бархатом, который шёл по лифу и рукавам, создавая игру фактур — нежного и роскошного, простого и сложного. Два государства. Две ткани. Одно платье. Но главное — жемчуг. Тысячи крошечных бусин, аккуратно расшитых по подолу, на рукавах, по вороту. Эсшайский жемчуг — крупный, ровный, с перламутром, похожим на лунный свет. Аирдаль прислал его личным даром, без сопроводительного письма. Только ларец, полный этого северного сияния. Тисс сжала губы, чтобы не расплакаться. Служанки помогли ей облачиться. Платье село идеально, будто его шили прямо на ней. Кто-то затянул последние застёжки, кто-то поправил складки на спине, чтобы ткань лежала ровно, как водная гладь. Тисс смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Оттуда, из серебряной глубины, на неё глядела не та девушка, которая попала в Империю почти полгода назад — напуганная, злая, на грани смерти. Другая. Высокая, стройная. В платье, которое стоило состояния, но не подавляло — возвышало. С тикой на волосах, которая говорила о принадлежности к чему-то большему, чем она сама. С жемчугом, который сиял на ткани, как звёзды на ночном небе. И фата. Последний штрих. Служанка поднесла её на вытянутых руках, и Тисс увидела тончайшее кружево, невесомое, как утренний туман над рекой. Оно было закреплено на тике сзади и спускалось до самой талии, мягко окутывая плечи и спину. По краям фаты шла вышивка — кленовые листья. Символ дома её отца. Тисс провела пальцами по одному из них, чувствуя подушечками тонкую работу. — Ваше Высочество, — служанка запнулась, не зная, как правильно обращаться к наследнице, которая через несколько часов станет императрицей. — Всё готово. Тисс кивнула, не в силах говорить. Она смотрела на своё отражение и видела женщину, которая шла к этому моменту, даже не зная этого. Сквозь страх, сквозь предательство, сквозь сомнения. Которая выжила, которая спасла своё королевство, которая приручила дракона и смогла разглядеть в Императоре самого Фоэльха.  Которая согласилась. Сердце колотилось где-то у горла, и руки дрожали, но внутри, под этим трепетом, царило странное, почти пугающее спокойствие. «Я готова, — подумала она. — Кажется». За окном вставало солнце, и первые лучи упали на жемчуг, заставив его вспыхнуть сотнями крошечных радуг. Где-то внизу уже собирались гости, звенели голоса, гремели приготовления к великому дню. А Тисс стояла перед зеркалом и ждала — того, кто скажет: «Пора». И она пойдёт. Без страха… ну почти. Служанки бесшумно отступили, оставляя её наедине с отражением. Тисс подняла руку, коснулась тиары — поправила, хотя ничего не сбилось. Провела пальцами по фате — кружево щекотало кожу. Улыбнулась. В дверь постучали — тихо и почтительно. — Пора, Ваше Высочество, — сказал голос за дверью. Тисс глубоко вдохнула. Выдохнула. Пора.

***

Экипаж мягко покачивался на мостовой, и Тисс сжимала пальцы так сильно, что костяшки побелели. Внутри всё дрожало — мелкая, противная дрожь, которую невозможно было унять никакими уговорами. Жемчуг на подоле тихо позвякивал при каждом движении, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Веллора сидела напротив, в строгом синем платье, которое подчёркивало её статус главы эсшайского посольства. Лаимир — рядом с ней, в нежно-розовом, с каким-то непривычно мягким выражением на лице. Ещё две девушки — имперские аристократки, которых Тисс знала плохо, но которые были выбраны, потому что так полагалось по статусу. — Ты дрожишь, — заметила Лаимир тихо. — Холодно, — соврала Тисс. Веллора усмехнулась, но ничего не сказала. Храм Шаинвэда возник перед ними во всём своём величии. Огромный, белокаменный, сверкающий на утреннем солнце. Его шпили уходили в небо, витражи горели всеми цветами, а главные двери, окованные серебром, были распахнуты настежь, впуская внутрь поток света и воздуха. Белые розы — тысячи, десятки тысяч — вились по колоннам, свисали с арок, устилали ступени. Они были везде: в вазах, в гирляндах, в корзинах у входа. Их аромат стоял в воздухе густой, сладкий, почти осязаемый. Похоже, сегодня Фоэльх решил, что роз не может быть слишком много. Тисс ступила на площадь босой ногой — обувь ей ещё предстояло надеть у входа, какая-то странная имперская традиция. Лаимир объясняла это так, невеста идёт босиком, чтобы напрямую касаться земли и «снимать» с себя прошлую жизнь: страхи, обиды, прежние клятвы. Обувь же надевается только в храме — как знак вступления в новую судьбу, уже благословлённую богами.  — В народе говорят, что если невеста обуется раньше, её шаги будут «глухи для судьбы», и брак окажется лишённым удачи, — с видом знатока говорила ей она. Внутри храма было просторно, тихо и торжественно. Главный зал — тот самый, где проходили коронации и бракосочетания императоров — сегодня преобразился. Розы спускались с потолка, белые, только белые — ни капли другого цвета. И свет, льющийся из витражей, окрашивал их в нежные, почти нереальные оттенки. Тисс остановилась перед главными дверьми, которые вели в зал. За ними — сотни гостей, музыка, алтарь и он. Фрейлины и подруги стояли рядом, поправляя последние детали. Веллора затянула ленты корсета чуть туже, Лаимир поправила фату, кто-то подал ей туфли — тонкие, белые, расшитые тем же жемчугом, что и платье. — Мы оставим тебя здесь, — сказала Веллора тихо, заглядывая в глаза. — Ты готова? Тисс кивнула, хотя готова не была. Все разошлись — одна за другой, оставляя её одну перед закрытыми дверьми. Шаги затихли, и наступила тишина, такая полная, что Тисс слышала биение собственного сердца. Она смотрела на резные створки дверей, за которыми играла музыка, и думала. По эсшайским традициям, невесту до алтаря должен вести отец, или старший мужчина в семье. У неё никого не было. Она пойдёт одна. Тисс сделала дрожащий вдох и зажмурилась, прогоняя предательскую влажность с глаз. — Не гоже невесте грустить в день свадьбы, — раздался голос за спиной. Тихий, тёплый, с лёгкой хрипотцой — такой знакомый, что у неё перехватило дыхание. Тисс резко обернулась. В тени колонны, чуть в стороне от главного входа, стоял он, с улыбкой — той самой, которую она помнила с детства. Мудрой, усталой, любящей. Аирдаль. — Ваше Величество, — Тисс поклонилась, хотя платье мешало, а ноги дрожали. — Как… как вы здесь оказались? Вы же должны быть в Эсшае. Как вы… Она осеклась, потому что Аирдаль уже неторопливо шёл к ней. — Один горный летун, — сказал он, и в голосе зазвучала такая знакомая, такая родная ворчливость, — язвительный, с непомерным чувством собственного достоинства, доставил меня сюда. Уверяю, это был самый долгий и самый страшный час в моей жизни. Тисс не сдержала смешка — нервного, полуслезливого. — Ша’арнез? — Он самый, — Аирдаль остановился в шаге от неё.  Тисс смотрела на него, не веря своим глазам. — Вы прилетели, — прошептала она. — Вы прилетели ради… меня? Аирдаль сделал шаг вперёд и осторожно, словно боясь испортить её наряд, взял её за руку. — Ты думала, я пропущу твою свадьбу? Он сжал её пальцы — осторожно, но крепко. — Я проведу тебя до алтаря, — сказал Аирдаль. — Как и положено. Как должна была идти эсшайская невеста. Если ты, конечно, не против. Тисс покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы текли по щекам, падали на жемчуг, но ей было всё равно. Она обняла его — порывисто, по-девичьи, как обнимала в детстве, когда разбивала коленку или когда ей снились дурные сны. — Тише, тише, — Аирдаль гладил её по спине поверх фаты. — Твои имперцы скажут, что эсшайские невесты не умеют держать себя в руках. — Пусть говорят, — прошептала Тисс ему в плечо. Аирдаль мягко отстранил её, достал из кармана платок, небрежно сложенный, явно дорожный, и осторожно промокнул её щёки. — Вот так, — сказал он. — Идём? Тисс кивнула. Аирдаль выпрямился, поправил рукава — и предложил ей руку. Ту самую, родную, в которую когда-то вкладывала свою ладошку перепуганная маленькая девчонка со смешанной кровью и болью в глазах. — Я провожу тебя, — повторил он. Двери медленно распахнулись, и Тисс взяла его под руку. Она сделала шаг — и на мгновение ослепла от света, который хлынул навстречу из огромного пространства храма. Тысячи свечей, сотни витражей, белые розы, белый мрамор, золото — всё слилось в одно сияющее марево, за которым она с трудом различала лица. Но она не остановилась. Рука Аирдаля держала её и вела вперёд. И вот тогда началось движение. Эсшайцы — те, что стояли в правой части зала, — увидели своего короля первыми. Тисс заметила, как вытянулись их лица, как расширились глаза, как кто-то замер с открытым ртом. Мгновение — и они встали. Один за другим, словно волна, поднимаясь с каменных скамей, прижимая руки к груди, склоняя головы в глубоком, почтительном поклоне. Король Эсшая, здесь, в храме империи — такого не ждал никто. Имперцы замешкались. Только на мгновение — но Тисс это увидела. Они переглянулись, зашептались, и в их глазах мелькнуло нечто, похожее на растерянность. Но традиции есть традиции, и этикет есть этикет. Под взглядами эсшайцев, под тяжестью момента — они тоже встали. Не так порывисто, не так искренне, но всё же. Склонённые головы, руки по швам, молчаливое признание чужого величия в этих стенах. Аирдаль шёл неспешно. Его тёмно-синий камзол, расшитый серебряными звездами — символом Эсшая, был безупречен, как и положено королю. Он не выглядел путником, преодолевшим долгую дорогу. Он выглядел как правитель, который прибыл на важнейшее событие в жизни своей наследницы и не позволил себе ни единой помятой складки. Тисс шла рядом, она пыталась дышать в его ритме, но сердце отказывалось слушаться. А потом она увидела Фоэльха. Он стоял у алтаря, среди роз, и ждал. В светлом камзоле — не чёрном, не тёмно-зелёном, как обычно, а мягкого, почти кремового оттенка, расшитом тонкой золотой нитью. Такого Тисс никогда на нём не видела. И от этого он казался другим — не императором, не холодным стратегом. Просто мужчиной, который смотрит на женщину, которую любит. Фоэльх смотрел только на неё. Тисс чувствовала этот взгляд кожей. Любовь, нетерпение, жажда обладания, мягкость, в этом взгляде было всё. Она видела, как его пальцы, сложенные перед собой, чуть дрожат — единственное, что выдавало его волнение. А глаза… глаза горели. Она сжала предплечье Аирдаля сильнее — не потому, что испугалась. Потому что ноги вдруг стали ватными, потому что внутри всё перевернулось, потому что этот взгляд обещал то, к чему она не была готова, даже стоя здесь, в свадебном платье, за шаг от замужества. — Держись, — едва слышно сказал Аирдаль, не поворачивая головы. Они остановились перед алтарём. Фоэльх стоял так близко, что Тисс видела, как вздымается его грудь — глубже, чем обычно. Как он сдерживает себя — не шагнуть навстречу, не взять её за руку раньше времени. Два правителя смотрели друг на друга. Император Ро'од и король Эсшая. Впервые лицом к лицу. Без посредников, без консулов, без писем. На свадьбе. Кто-то не дышал. Кто-то привстал на цыпочки. Все ждали. Аирдаль смотрел на эльфа, который забирал у него ту, что стала ему дочерью за эти года. Не насильно, не по праву сильного, но забирал. Фоэльх выдержал этот взгляд. Не опустил глаз, не дрогнул. В его лице была спокойная, уверенная сила мужчины, который знает, чего хочет, и готов платить за это любую цену. Мгновение. Другое. Аирдаль медленно перевел взгляд на руку Тисс, которая всё ещё лежала на его предплечье. Осторожно, почти невесомо, он снял её, повернулся к Фоэльху. И вложил руки Тисс в руки императора. — Берегите её, — сказал он негромко, но так, что слышали все. Фоэльх принял её руки. Тисс почувствовала, как его пальцы сомкнулись вокруг её — горячие, чуть шершавые, такие знакомые. — Сберегу, — ответил он.  Аирдаль кивнул — один раз, коротко, и отступил. Прошёл к правой части храма, где уже встали эсшайцы, освобождая для него место. И тогда к алтарю вышел жрец. Лесной эльф. Тисс не сразу его заметила — такой он был тихим, незаметным, почти сливающимся с цветами и зеленью, что вилась по колоннам. Его одежды были простыми, из грубой ткани, но на груди висел символ, вырезанный из корня векового дерева. Глаза — светло-зелёные, мудрые, смотрящие сквозь время — остановились на Тисс, потом на Фоэльхе. — Кто приводит эту женщину к алтарю богов? — спросил жрец, и голос его прозвучал, как шум листвы в древнем лесу. — Отец, — ответил Аирдаль со своего места. Дрожь от этого слова прошла по всему телу Тисс, от кончиков ушей до пальцев ног. Она глубоко вдохнула что бы не дать влаге из глаз вновь пролиться по щекам. — И кто принимает её перед лицом неба и земли? — жрец повернулся к Фоэльху. — Я, — Император сжал руки Тисс крепче. — Фоэльх эя Эйни Лоно Вэд Ваин Фиркаин, Император Ро'од. Жрец кивнул — медленно, торжественно — и поднял руки к небу. Свет, льющийся из витражей, стал ярче. Или Тисс только показалось. Внутри всё трепетало, но она стояла прямо, глядя в глаза мужчине, который через несколько минут станет её мужем. А за спиной, среди эсшайцев и имперцев, среди роз и свечей, король Аирдаль смотрел на неё и улыбался. Сквозь усталость, сквозь боль, сквозь понимание, что отпускает её навсегда. Но улыбался. Потому что она была счастлива. — Сегодня мы стоим на границе двух судеб, — произнёс жрец. — Что отныне станут единым путём. Не союз тел лишь, но слияние душ, голосов, вплетённых в одну нить, которую не разорвёт ни время, ни тьма. Тисс почувствовала, как пальцы Фоэльха сжались чуть сильнее. — Ты, Император, чьё имя звучит в ветрах и отражается в водах древних рек, — жрец перевёл взгляд на Фоэльха, и в его голосе не было подобострастия, только спокойное, вековечное величие, — сегодня склоняешь голову не перед троном и не перед войной — но перед выбором сердца. В этом — высшая сила правителя. Фоэльх молчал. Но Тисс увидела, как дрогнули его ресницы — единственное движение, которое он себе позволил. Жрец повернулся к ней. И его глаза — светло-зелёные, посмотрели так глубоко, будто видели всё: её страхи, её сомнения, её надежды. — И ты, невеста, чьи шаги были легки, как утренний свет на траве, — голос жреца стал мягче, почти нежным, — пришла босой к этому святилищу, оставив за порогом всё, чем была прежде. Земля приняла твои шаги. Вечность услышала твоё молчание. И ныне ты стоишь здесь не как гостья — но как равная. Тисс сглотнула. В горле стоял ком, но она не отвела глаз. Жрец улыбнулся. Едва заметно, только уголками губ. И продолжил: — Да будет ваш союз подобен древнему лесу Эйнибьян: корни его — в памяти, ствол — в верности, крона — в надежде. Да выдержит он зимы сомнений и не склонится под бурями утрат. Жрец опустил руки — медленно, торжественно — и посмотрел на них обоих. — Помните: любовь — не дар, вручённый однажды, но огонь, требующий дыхания двоих. Храните его — и он осветит не только ваш путь, но и судьбы тех, кто идёт за вами. Отныне ваши имена звучат как одно. Отныне ваши судьбы неразделимы. Отныне сама Вечность свидетельствует: вы избрали друг друга. Жрец замолчал. В этой тишине, полной света и роз, Фоэльх повернулся к ней. Тисс подняла глаза. Он смотрел на неё так, будто она была не вполне реальна: с той осторожной жадностью, с каким касаются сна, чтобы не проснуться. В его глазах дрожало недоверие — и вместе с тем тихое, почти болезненное благоговение. Она вдруг ясно увидела: он шёл к этому мгновению сквозь годы, сквозь пустоту, сквозь молчание, в котором слова не находили себе формы. Всё, что было им пережито, всё, что оставалось невысказанным, теперь проступило в чертах его лица — как проступает под тонким льдом тёмная глубина воды. Его рука легла на её затылок. Прикосновение было столь осторожным, что казалось, будто он касается не её, а собственного видения. Пальцы скользнули в её волосы, задержались на мгновение — и он мягко притянул её к себе. Их первый поцелуй, как мужа и жены, оказался удивительно тихим, почти робким, подобную перламутровому сиянию жемчуга на её платье. Тисс закрыла глаза и растворилась в нём. А зал взорвался. Аплодисменты обрушились лавиной: сотни ладоней, сотни голосов, выкрики «слава!» и «да здравствует императрица!» слились в густой, торжествующий гул. Но громче всех, Тисс слышала это даже сквозь шум, хлопала Лаимир. Принцесса стояла на почётном месте, рядом с алтарём, по левую руку. Рядом с ней — Тай, с почти незаметной улыбкой на губах, и маленькая Элимир, которая смотрела на всё происходящее огромными глазами, зажав ладошки у рта. Лаимир не сдерживалась. Она хлопала так, будто хотела разбудить всех богов этого храма. Глаза её блестели, и она улыбалась во весь рот, счастливая, как ребёнок. Тисс, отстранившись от поцелуя, перехватила её взгляд, и улыбнулась в ответ. Лаимир кивнула, и продолжала хлопать. Тай чуть наклонился к ней, что-то сказал на ухо — Тисс не расслышала, но увидела, как Лаимир пихнула его локтем в бок, не переставая аплодировать. А Элимир наконец отняла ладошки от лица и присоединилась к сестре. Фоэльх всё ещё держал Тисс за талию, его пальцы вжимались в ткань платья с такой силой, будто он боялся, что она исчезнет. — Ты моя, — сказал он одними губами, чтобы слышала только она. Тисс подняла руку и коснулась его щеки — там, где когда-то оставила отпечаток своей ладони. Всего месяц назад. Кажется, целая жизнь прошла. — Я твоя, — прошептала она в ответ. Аплодисменты постепенно стихали, но гул голосов не утихал — он перетекал в торжественный шёпот, в шорох одежд, в лёгкий звон драгоценностей. И тут Тисс увидела маленькую фигурку, которая отделилась от почётного места и робко, но решительно двинулась к ней. Младшая дочь императора шла неторопливо, стараясь ступать плавно, как учила Лаимир, и всё же в её глазах жило волнение — большое, тёплое, чуть неловкое, почти детское, несмотря на ту серьёзность, с которой она уже привыкла считать себя взрослой. В руках девочка держала букет, который видимо забрала у фрейлин — белые лилии, крупные, тяжёлые, с нежным, чуть сладковатым ароматом. — Для тебя… вас, — сказала Элимир серьёзно, почти официально, хотя голос дрожал. — От всех нас. Тисс почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она отпустила руку Фоэльха, присела перед девочкой ровно настолько, чтобы их глаза оказались на одном уровне — и приняла букет. — Спасибо, — сказала она, и в голосе её было столько тепла, сколько она обычно прятала за маской спокойствия. — Это самые красивые цветы, которые я когда-либо получала. Элимир расплылась в улыбке, детской, открытой, которая бывает только у тех, кто ещё не научился скрывать свои чувства. Тисс, всё ещё держа букет, протянула свободную руку и осторожно, едва касаясь, погладила девочку по волосам. — Спасибо, — повторила она, уже тише, только для неё. Элимир счастливая убежала обратно к Лаимир, которая поймала её и тут же обняла, шепнув что-то на ухо. Девочка закивала, не переставая улыбаться. Фоэльх, наблюдавший эту сцену с нескрываемо довольным лицом, чуть заметно коснулся локтя своей жены. — Идём, — сказал он негромко. — Они ждут. Тисс поднялась, поправила букет — лилии тяжело легли в сгиб локтя, и вложила свою руку в его. Они пошли не к выходу из храма — в сторону, к узкой мраморной лестнице, что вилась вдоль стены. Знаменитый балкон Шаинвэда — тот самый, с которого императоры показывали народу своих невест, своих наследников, свои победы. Сердце колотилось где-то в горле, и она вдруг поняла, что там, внизу, за этими стенами — огромная площадь, заполненная тысячами. А может, десятками тысяч. Эльфами, людьми, гномами — всеми, кто пришёл увидеть новую императрицу. Фоэльх толкнул тяжёлые деревянные двери, и свет ударил в лицо. Тисс зажмурилась на мгновение, а когда открыла глаза — замерла. Площадь перед храмом была заполнена до краёв. Народ стоял плотными рядами, на крышах соседних зданий, на деревьях, на балконах — везде, куда хватало взгляда. Знамёна Ро'од развевались на ветру, перемешиваясь со знамёнами Эсшая, которые Тисс не ожидала здесь увидеть. — Смотри, — тихо сказал Фоэльх, и его голос был полон той гордости, которую он редко показывал открыто. Тисс сделала шаг вперёд, под лучи солнца — и толпа взорвалась. Крики «да здравствует императрица!», «слава империи!», «Тисс! Тисс!» — всё слилось в единый гул, от которого, казалось, дрожали стёкла в окнах храма. Подданные махали руками, подбрасывали вверх цветы, дети сидели на плечах у отцов, чтобы лучше разглядеть женщину в белом платье. Тисс видела их лица. Эльфов — с острыми ушами, таких же, как она. Гномов — коренастых, бородатых. Людей — самых разных, от богатых купцов в дорогих камзолах до простых ремесленников в грубых рубахах. Все они ликовали. Все они смотрели на неё. Тисс подняла руку, и толпа ответила новым взрывом радости. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то обнимал соседа, которого видел впервые в жизни. Потому что это был не просто брак. Это был конец. Веков войны. Веков крови, слёз, потерянных домов и сожжённых полей. Веков, когда два государства боролись между собой, бесконечно, бессмысленно. И сегодня, в этом белом платье, Тисс стала не просто женой Императора. Она стала символом. Живым, дышащим доказательством того, что война окончена. Что враги могут стать семьёй. Что кровь, пролитая когда-то, не должна определять будущее. Фоэльх встал рядом, положив руку ей на талию — открыто, демонстративно, чтобы каждый увидел: это его жена. Его Императрица. И толпа закричала громче. Тисс смотрела вниз, на море лиц, и вдруг поняла, что не боится. Не дрожит. Не хочет сбежать. Она стояла на балконе, под солнцем, и чувствовала, как это море — живое, шумное, огромное — принимает её. Где-то в толпе взлетели белые голуби, заслонившие небо трепещущими крыльями. Тисс подняла голову, глядя, как птицы улетают в синеву, и улыбнулась. По-настоящему. Фоэльх наклонился к её уху, и его дыхание коснулось кожи. — Ты справилась, — сказал он тихо. — Моя императрица. Тисс повернула голову, посмотрела в его глаза, светлые, глубокие, в которых больше не было холода. Фоэльх усмехнулся — той самой усмешкой, которая когда-то бесила её, а теперь казалась самым родным на свете. — Ты достойна. Тисс эя Вэдтри, верная дочь Эсшая и Императрица Ро'од, стояла на балконе и смотрела в будущее. И будущее улыбалось ей в ответ.

***

Главный бальный зал дворца сиял. Тысячи свечей отражались в зеркалах, в хрустале люстр, в золотых узорах на стенах. Но главным украшением вновь были розы — белые, тысячи белых роз. Дворец преобразился в волшебный сад. Тисс, войдя под руку с Фоэльхом, замерла на мгновение. — Ты… это ты видишь? — спросила она тихо, хотя понимала что вопрос глупый. — Кто-то же должен радовать императрицу, — ответил Фоэльх с таким видом, будто речь шла о пустяке, но его пальцы чуть сильнее сжали её локоть. Они поднялись за главный стол — высокий, покрытый белой скатертью с золотой вышивкой, уставленный серебряными блюдами и хрустальными бокалами. Два трона, массивные, резные, с высокими спинками, стояли рядом, почти вплотную. Фоэльх помог Тисс сесть, сам опустился следом, и зал, до этого наполненный гулом голосов, постепенно затих. Теперь наступало время поздравлений — долгая, торжественная вереница придворных, союзников, послов, каждый из которых хотел засвидетельствовать почтение новой императрице. Тисс улыбалась. Кивала. Принимала цветы, комплименты, пожелания долгих лет и многих наследников. Её щёки горели от вина и смущения, а пальцы то и дело находили руку Фоэльха — просто чтобы убедиться, что он рядом. — Ваше Величество, — раздался знакомый голос, и Тисс подняла глаза. Тай, в парадном камзоле тёмно-зелёного цвета, с золотой фибулой на груди. Рядом с ним — Лаимир, сияющая, как начищенная монета, и маленькая Элимир, которую старшая сестра держала за руку. — Поздравляю, — сказал с теплотой Тай. — Ты прекрасно выглядишь. Отец, искренне рад за тебя. Фоэльх кивнул — коротко, но Тисс заметила, как дрогнули уголки его губ. Лаимир шагнула вперёд, не дожидаясь очереди. — Я так рада, — сказала она, и глаза её блестели. — Так рада, что ты теперь наша. Официально. — Спасибо, Лаимир, это много для меня значит, — тихо ответила Тисс. Лаимир порывисто обняла её — прямо через стол, при всех, ломая протокол, и Тисс рассмеялась, обнимая в ответ. Элимир, видя это, тоже потянулась, и Тисс, встав и обойдя стол, присела и притянула девочку к себе, поцеловав в макушку. — Спасибо Элимир, — сказала она. — Твоя улыбка, мой главный подарок. Элимир просияла. Тай увлёк сестёр обратно в зал, а на их месте уже стояла Веллора. Закончив с официальным поздравлением, она не удержалась.  — Ну что, императрица, — сказала она, и в её глазах плясали смешинки. — Дождалась? — Не дразни, — попросила Тисс, но улыбнулась. Веллора улыбнулась подруге, поклонилась, и отступила, оставляя место следующим. Поток поздравлений не иссякал. Лица менялись — имперские лорды, эсшайские подданные, послы гномьих кланов, люди. Тисс запоминала имена, улыбалась, благодарила, чувствуя, как усталость понемногу накатывает, но держалась до конца, до последнего. И когда она уже думала, что церемония наконец завершится, перед ней возникла знакомая фигура. Король Эсшая стоял перед главным столом — всё так же безупречен, с серебряным венцом на светлых волосах, с мягкой, усталой улыбкой. — Ваше Величество, — Фоэльх привстал — знак уважения, который не ускользнул ни от одного придворного. — Император, — Аирдаль кивнул, затем перевёл взгляд на Тисс. — Императрица. Тисс поднялась, не в силах сидеть. Ей хотелось обнять его, но этикет… этикет требовал сдержанности. Она просто протянула руку, и Аирдаль осторожно сжал её пальцы. — Ты сегодня счастлива, — утвердительно сказал он. — Да, — ответила Тисс. — Спасибо, что прибыли. Что… что проводили. — Я не пропустил бы этого, — Аирдаль помолчал, потом его взгляд стал чуть серьёзнее. Он посмотрел на Фоэльха, затем снова на неё. — Сегодня праздник. Но завтра, — он понизил голос, так, чтобы слышали только сидящие за столом, — завтра мы встретимся и обсудим мирное соглашение. Без посторонних. Тисс почувствовала, как напрягся Фоэльх рядом. Мелькнуло что-то в его глазах — не раздражение, скорее… удовлетворение. — Ждём вас, — коротко сказал Император. Аирдаль кивнул, снова посмотрел на Тисс, долго, тепло, будто прощался, хотя они увидятся уже завтра, и отошёл, растворяясь в толпе гостей. Тисс медленно села обратно на трон. Проводила его взглядом. — Ты в порядке? — тихо спросил Фоэльх. — Да, — сказала она, и это была правда. — Всё хорошо. Фоэльх под столом нашёл её руку и сжал, сильно, крепко, как держат то, что не хотят терять никогда. Тисс потянулась и поцеловала Фоэльха. Прямо при всех. Потому что могла. Потому что теперь она была его женой, его императрицей, и никуда от этого не деться. Да она и не хотела. Музыка смолкла. Не полностью — где-то в дальнем конце зала ещё играли скрипки, но здесь, у главного стола, наступила тишина. Фоэльх поднялся первым. Камзол из светло-золотистой парчи вспыхнул в свете свечей, и Тисс на мгновение залюбовалась — редко можно было увидеть императора в таком цвете. Он протянул ей руку ладонью вверх, приглашая. Тисс вложила свою — пальцы чуть дрожали, но она заставила себя успокоиться. Это всего лишь танец. Она умеет танцевать. В конце концов, её учили при дворе Эсшая. — Идём, — тихо сказал Фоэльх. Они вышли в центр зала, и толпа расступилась перед ними, все взгляды были прикованы к ним — к Императору,  и Императрице, чьё платье струилось по мраморному полу. Музыка заиграла снова — медленная, полная той печали, которая бывает только в древних эльфийских мелодиях. Фоэльх взял Тисс за талию, она положила руку ему на плечо, и они закружились. Танец был неспешным. Тисс не сводила глаз с его лица, а он — с её. Им не нужно было слов. Всё, что они хотели сказать друг другу, уже было сказано — в поцелуе у алтаря, в молчании на балконе, в этом медленном кружении под тысячами свечей. Гости заворожённо смотрели. Кто-то восхищённо вздыхал, кто-то украдкой вытирал слезу, кто-то уже шёпотом обсуждал, что принесет этот союз империи. А в стороне, у одной из колонн, стояли Лаимир и Элимир. Маленькая принцесса смотрела на Тисс во все глаза, ловя каждое её движение. — Лаимир, — шепнула она, дёргая сестру за рукав. — Когда я вырасту, я буду такой же красивой, как Тисс? Лаимир опустила взгляд на сестру и улыбнулась — мягко, тепло, чуть грустно. — Ты и сейчас миленькая, — сказала она, погладив Элимир по голове. Девочка фыркнула — совсем по-детски, надув губы. — Я хочу быть как она, — твёрдо заявила Элимир. — Тисс… — она запнулась на мгновение, подбирая слова, — Тисс понравилась бы маме, правда? Лаимир замерла. На секунду её улыбка дрогнула, но она быстро взяла себя в руки. — Правда, — сказала она тихо. — Очень понравилась бы. Она крепче сжала руку сестры и снова посмотрела на танцующих. Тисс и Фоэльх кружились всё медленнее, будто не хотели, чтобы музыка заканчивалась. Но музыка стихла. Фоэльх остановился, не отпуская талию Тисс, и зал взорвался аплодисментами — громче, чем когда-либо. Тисс поклонилась — грациозно, с лёгким румянцем на щеках — и позволила Фоэльху увести её обратно за стол. Они сели на свои места, и Тисс с облегчением выдохнула. — Ты великолепно танцуешь, — сказал Фоэльх, склоняясь к её уху. — Ты тоже сносно, — ответила она, не глядя на него, но уголки её губ поползли вверх. Только они успели взять бокалы, как перед столом возник Ша'арнез. Летун был в парадном камзоле, и выглядел непривычно торжественно. — Ваше Императорское Величество, — он слегка поклонился Фоэльху, затем повернулся к Тисс. — И Ваше Величество. Позвольте выразить восхищение вашему танцу, и поздравить вас с этим днём. — Спасибо, — Тисс улыбнулась, чувствуя подвох. — И ещё, — летун сделал шаг в сторону и слегка поклонился уже в другом направлении. — Прошу дозволения пригласить принцессу Лаимир на танец. Тисс увидела, как Лаимир, стоявшая неподалёку, вдруг стала очень внимательно изучать узор на полу. Фоэльх прищурился. Перевёл взгляд с Ша'арнеза на дочь, потом снова на летуна. — А ну-ка оба, — сказал он спокойным, но не терпящим возражений тоном. — Сюда. Лаимир вздохнула, поправила платье и подошла. Ша'арнез встал рядом — на расстоянии, но Тисс заметила, как его пальцы почти незаметно дрогнули. Он волновался. Фоэльх смотрел на них пару долгих секунд. Каждой мышцей лица выражая неодобрение. — Объяснитесь, — коротко бросил он. Лаимир подняла голову. Выпрямилась. Посмотрела отцу прямо в глаза. — Да, — сказала она твёрдо. — Мне небезразличен лорд Ша'арнез. В зале, там, где гости делали вид, что не подслушивают, кто-то поперхнулся вином. Фоэльх вздохнул. Долгий, тяжелый вздох эльфа, который только что понял, что его маленькая девочка выросла. — Из матриархата? — спросил он, и в голосе прозвучало что-то среднее между обречённостью и насмешкой. — Серьёзно? Лаимир вспыхнула. — Отец! — воскликнула она, забыв о протоколе. — Пожалуйста! Фоэльх помолчал. Посмотрел на Ша'арнеза, который стоял молча, не оправдываясь, просто глядя в ответ спокойным, честным взглядом. — У меня сегодня слишком хорошее настроение для нравоучений, — сказал он наконец. — Но завтра мы точно поговорим. Император махнул рукой. — Танцуйте. Лаимир просияла. Ша'арнез поклонился — на этот раз глубже, искреннее — и галантно протянул принцессе руку. Они отошли в сторону зала, и уже через секунду кружились в танце, глядя друг на друга так, будто никого вокруг не существует. Фоэльх проводил их взглядом, покачал головой и повернулся к Тисс. — Ты знала? — спросил он. Тисс сделала глоток вина, поставила бокал и посмотрела на мужа с самым невинным выражением, на которое была способна. — Да, — сказала она. Фоэльх закатил глаза. Медленно, выразительно — так, что это было смешно и страшно одновременно. — Конечно, — пробормотал он. — Конечно, знала. Все знают. Один я… — он не договорил. Тисс тихо рассмеялась, и вдруг почувствовала, как его пальцы сжали её руку — требовательно, нетерпеливо. — Хватит пира, — сказал он негромко, но так, что сомнений не оставалось. — Мы уходим. Тисс не успела возразить, он поднялся, потянул её за собой, и она, сбивчиво извинившись перед ближайшими гостями, позволила увести себя прочь из зала, из шума, из тысяч свечей и белых роз — туда, где никого не было, кроме них. Свадебный пир продолжился без Императора и Императрицы.

***

Покои окутывал мягкий, золотистый полумрак. Лишь несколько свечей в дальних углах продолжали гореть, их пламя танцевало, отбрасывая длинные, трепещущие тени на стены, словно приглашая в тайный, только для них двоих предназначенный мир. Кто-то позаботился о том, чтобы здесь было тихо, тепло и уютно. Дверь за их спинами закрылась с тихим, интимным стуком, отрезая остальной мир. Фоэльх не позвал слуг, не произнёс ни единого лишнего слова. Он просто взял Тисс за руку — его пальцы были горячими, чуть дрожащими от сдерживаемого нетерпения — и повёл её вверх по широкой лестнице, устланной новым, невероятно мягким ковром. Её босые ступни утопали в густом ворсе с каждым шагом, и это ощущение только усиливало трепет в её теле. Тисс едва успевала дышать. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, он мог услышать его биение. Она потеряла туфли ещё в коридорах — или сбросила их сама, уже не помнила. Всё, что имело значение сейчас — это его рука, ведущая её, и предвкушение того, что ждало наверху. Фоэльх остановился только у огромной кровати, застеленной белоснежным шёлком, усыпанным свежими лепестками белых и алых роз. Их сладкий, головокружительный запах окружал их. Он повернулся к ней лицом, его ладони легли на её плечи — твёрдо, но с невероятной нежностью. В полумраке его глаза казались почти чёрными, полными такого жара, что у Тисс перехватило дыхание. — Я ждал этого, — сказал он тихо, и в его голосе не было привычной власти — только хриплое, с трудом сдерживаемое желание. Он начал раздевать её с благоговейной медлительностью, словно боялся спугнуть этот священный миг. Сначала осторожно снял тику и поставил её на маленький столик у кровати, затем фату — тонкое кружево нежно скользнуло по её плечам и бесшумно упало на пол, словно невинное облачко. Тисс стояла неподвижно, позволяя ему управлять каждым движением, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками от его взгляда и прикосновений. Он расшнуровал ленты на спине — одну за другой. Тяжёлая ткань платья наконец сползла вниз по её телу, лаская кожу, открывая плечи, изгиб талии и бёдер. Тисс сделала маленький шаг вперёд, полностью освобождаясь от него, и осталась лишь в тонкой, почти прозрачной нижней сорочке, с распущенными волосами, которые волнами падали на её спину, и лёгким румянцем, разливающимся по щекам и груди. Фоэльх замер, пожирая её взглядом. Его глаза медленно скользили по каждому изгибу её тела — от шеи к ложбинке между грудей, ниже, к бёдрам, где край сорочки едва прикрывал её. — Ты прекрасна, — выдохнул он. Она хотела ответить, но не успела. Фоэльх мягко, но настойчиво подтолкнул её к кровати. Тисс опустилась на прохладный шёлк, чувствуя, как лепестки роз ласкают её спину, прилипают к коже, их аромат смешивается с запахом её тела. Фоэльх навис над ней, его руки скользнули под тонкую ткань сорочки. Он стянул её вверх, медленно, наслаждаясь каждым открывающимся сантиметром кожи — живот, грудь, где соски уже затвердели от возбуждения и прохладного воздуха. Ткань скинулась в сторону, но чулки — тонкие, белые, с изящными подвязками на бёдрах — он оставил. Почему-то именно это показалось ей самым эротичным, самым интимным моментом. Фоэльх отступил на шаг и начал раздеваться сам, без лишней суеты, но с видимым нетерпением. Камзол полетел на пол, следом рубаха, открывая его широкие плечи, рельефную грудь. Тисс не могла отвести глаз. Она видела его тело множество раз, но сегодня оно казалось другим — более мужественным, более желанным. Его кожа блестела в свете свечей, а когда он стянул штаны, полностью обнажившись, она почувствовала, как жар разливается по низу живота. Он подошел к постели, его тело тут же накрыло её. Тисс закрыла глаза на мгновение, но потом заставила себя открыть их: она хотела видеть его. Хотела запомнить каждую эмоцию на его лице. Фоэльх раздвинул её бёдра своими коленями, его возбуждённая плоть прижалась к ней. Вошёл в неё медленно, очень медленно. Его глаза не отрывались от её. Полные любви и животной страсти, в них отражались огоньки свечей и её собственное отражение — раскрасневшаяся, с приоткрытыми губами. — Люблю тебя, — прошептал он прямо в её губы, впервые произнося эти слова, голос дрожал от эмоций. Сердце Тисс пропустило удар, а потом забилось с новой силой, громче, в унисон с его. Она обхватила его шею руками, притягивая ближе. — Я тоже люблю тебя… — выдохнула она, её голос прервался, когда он начал двигаться — глубоко, заполняя её полностью. Их тела двигались в идеальном ритме, как партнёры, которые знают друг друга наизусть, но сегодня открывают новые грани удовольствия. Её пальцы скользили по его спине, ногтями слегка царапая кожу, оставляя следы страсти. Его губы блуждали по её шее, ключицам, спускаясь к груди. Он брал сосок в рот, нежно посасывая, покусывая, заставляя её выгибаться и стонать. Каждый толчок был наполнен нежностью и растущей жаждой. Когда она уже чувствовала, как внутри всё сжимается, приближаясь к краю, он внезапно замер, тяжело дыша. — Повернись, — попросил он хрипло, в голосе была не команда, а чистая мольба, смешанная с желанием. — Хочу взять тебя так… видеть тебя полностью своей. Тисс открыла глаза и посмотрела на него. Она кивнула, чувствуя, как сердце колотится в горле. Медленно она перевернулась на живот когда он вышел, затем встала на колени, опираясь на локти и руки. Спиной к нему — полностью открытая, уязвимая, но невероятно возбуждённая. Она чувствовала его голодный взгляд, скользящий по изгибу её спины, по ложбинке между лопатками, по округлым ягодицам и ногам, обтянутым белыми чулками. Его ладони легли на её бёдра, скользнули вверх, к талии, погладили рёбра, обхватили грудь, сжимая её в ладонях. Фоэльх наклонился, его губы коснулись её плеча, потом лопаток, позвоночника — горячие, влажные поцелуи, которые оставляли следы огня на коже. Он целовал каждый позвонок, словно поклоняясь ей. Затем она почувствовала, как его член снова прижимается к её входу. Он вошёл одним мощным, но контролируемым движением — глубже, чем раньше, заполняя её до предела. Тисс вцепилась пальцами в простыни, выгибая спину, подаваясь назад навстречу ему. Теперь он не сдерживался. Каждый толчок был жёстче, страстнее, полным жажды обладания. Его бёдра шлёпали о её ягодицы, создавая ритмичный звук. Руки крепко держали её за талию, направляя, притягивая ближе. — Моя, — выдохнул он. — Моя. — Твоя, — прошептала она, не в силах говорить громче. Он ускорился, и она почувствовала, как внутри всё сжимается, как мир начинает плавиться на краях, как слёзы — откуда-то, не пойми откуда — текут по щекам, падая на белый шёлк. Он кончил первым, прижимаясь к ней всем телом, уткнувшись лицом в её волосы. А потом — она, с криком, который утонул в подушке. Они лежали неподвижно, соединённые, тяжело дыша. Фоэльх не выходил из неё, обнимая сзади, его грудь прижималась к её спине, сердце билось бешено, в унисон с её. Его дыхание — тёплое, прерывистое — щекотало шею. — Я люблю тебя, — прошептал он снова, уже тише. Его губы то и дело касались её кожи в ленивых, нежных поцелуях. — Ты плакала, — сказал он, проведя пальцами по её щеке, всё ещё мокрой. — Это хорошие слёзы, — ответила она.  Он перевернул её на спину, заглянул в глаза, улыбнулся. Поцеловал кончики её пальцев, затем ладонь, запястье. Фоэльх натянул одеяло, и укрыл их обоих. Тисс почувствовала, как он притянул её ближе, обвивая руками её талию. Ладонь скользнула по её боку почти невесомо, погладила талию, задержалась на изгибе, потом поднялась выше. — И давно у тебя грудь стала плотнее? — спросил он вдруг. Голос — уставший, расслабленный, но в нём проскользнуло что-то… внимательное. Тисс не сразу поняла, что он сказал. — Что? — переспросила она, поворачивая голову, чтобы увидеть его лицо. Фоэльх усмехнулся в её волосы. Его пальцы продолжали гладить, будто проверяли что-то, что он уже понял, но хотел подтвердить. — Давно у тебя не было лунных дней? — уточнил он. Тисс замолчала. Нахмурилась, припоминая. Последние недели были такими бешеными — подготовка к свадьбе, встречи, переговоры, примерки, бесконечные гости, письма. Она не следила за календарём. Не думала. Но теперь, когда он спросил… — Эм… — протянула она, и в этом коротком звуке было столько растерянности, что Фоэльх не сдержал усмешки — тихой, довольной, мурлыкающей. Он поцеловал её в плечо, прижал крепче, укрывая одеялом выше — до самой шеи, пряча от ночной прохлады. — Идеально, — сказал он. Одно слово. И в нём была безмолвная радость мужчины, который только что понял то, о чём она ещё даже не начала догадываться. Тисс открыла рот, чтобы что-то сказать — спросить, уточнить, возмутиться его самоуверенному тону — но он прижал палец к её губам. — Спи, — велел он мягко. — Завтра будет долгий день. Она хотела возразить. Но усталость накатила разом — такая тяжёлая, сладкая, глубокая, что глаза закрылись сами. Она почувствовала, как одеяло плотнее укутывает её плечи, как его дыхание выравнивается за спиной, как его рука ложится на её живот — поверх одеяла, слишком осторожно. Во тьме покоев догорали последние свечи, и где-то очень далеко, за толстыми стенами дворца, всё ещё гремела музыка, смеялись гости, звенели бокалы. А здесь — здесь начиналось нечто новое. То, что будет длиться не один день и не один год. То, что однажды назовут эпохой. И всё началось с молчания. С одного слова. — Идеально.