Глава пятая. Ультранасилие

Heaven is on earth.

I will do anything for you, babe.

Blessed is this union

             Когда в дверь раздается стук, Лина стоит на кухне с бутылкой холодного пива в руках. Она только что проснулась и все, что успела сделать, это сходить в душ. Ее мокрые волосы похожи на водоросли, а в голове, похоже, произошел ядерный взрыв. Любой звук вызывает болезненную реакцию. Цокнув языком, журналистка ставит бутылку на стол и плетется открыть входную дверь, гадая, кого там принесли черти с утра пораньше.       На пороге стоит лейтенант Барнс. На нем чистая желтая рубашка, что означает, вероятнее всего, что он собрался ехать в город. Он также пытался побриться, но кажется, только порезался. Благодаря его ускоренной регенерации шрамы от бритвы уже затягиваются. Лина, с трудом фокусируя взгляд, рассматривает мужчину и задается единственным вопросом: какого черта ему надо. С трудом заставив себя оторвать взгляд от его лица, девушка опирается плечом о дверной косяк.       — Доброе утро, лейтенант Барнс.       — Ты опять напилась вчера.       Это не вопрос. Джеймс хмурится и, черт возьми, принюхивается: Лина понимает это по тому, как расширяются его ноздри. Она цокает языком и хватается за дверную ручку, чтобы просто захлопнуть дверь перед его носом, но Барнс без особого труда останавливает ее, а затем отодвигает журналистку и без разрешения входит в ее дом. Лина чувствует, как в груди закипает ярость. Джеймс осматривает коридор с таким видом, как будто где-то здесь прячутся какие-нибудь киллеры или террористы, проходит в кухню и останавливается, глядя на начатую бутылку пива на кухонном столе. В несколько широких шагов он подходит к бутылке, берет ее и выливает содержимое в раковину, а бутылку выбрасывает в мусорное ведро.       — Какого хрена ты делаешь? — не выдерживает Лина, врываясь следом за ним в комнату. Она подлетает к Барнсу и пихает его, пытаясь остановить, но он обращает на нее внимания не больше, чем на назойливую муху. Покончив с пивом, он просто поворачивается к ней и терпеливо ждет, пока журналистка немного успокоится. Эта его собранность выводит ее из себя еще сильнее. Лина колотит его ладонями, забыв про свой чуть затянувшийся за ночь порез, и, когда видит, что это не производит никакого эффекта, хватается за разделочную доску. Барнс останавливает ее руку за несколько секунд до того, как толстая деревяшка встретилась бы с его строгим лицом.       — Какого черта делаешь ты, Лина? Ты действительно собиралась ударить меня разделочной доской? — спрашивает он, цедя слова. Лина дышит, как загнанный зверь. Ее башка звенит, как церковный колокол.       — Ты не имеешь права врываться в мой дом и хозяйничать тут! — рычит девушка. Ее собственный голос кажется совсем чужим. Барнс отбирает у нее доску и сжимает женские плечи, заставляя журналистку замереть на месте и перестать дергаться. В уголках ее глаз собираются злые слезы.       — Почему ты пьешь? — полностью игнорируя ее слова, спрашивает Джеймс. Лина сжимает зубы и упрямо трясет головой, из-за чего боль и звон в ней только усиливаются. Черт, ей уже не пятнадцать, чтобы напиваться вечером и просыпаться утром, как в рекламе. Но страх перед ночными кошмарами гораздо сильнее страха похмелья. — Хватит, успокойся, Лина. Какой бы ни была причина, алкоголь это не выход.       — Просто отвали от меня! — взвизгивает Лина не своим голосом.       Она беспомощно скулит. Голова раскалывается. Ей хочется, чтобы он просто ушел и больше не возвращался, оставил ее здесь одну. Она сможет справиться, просто ей нужно немного времени, вот и все. Лина зажмуривается, и в голове вспышками мигают образы из прошлого, от которых она так бежит.       — Нет, я не отвалю.       Вот же упрямый идиот. Лина глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться, и открывает глаза, сразу же натыкаясь на голубое пронзительное небо в глазах Барнса. Он смотрит на нее без осуждения, скорее с беспокойством. Убедившись, что девушка больше не пытается ударить его или себя, Джеймс разжимает пальцы и отпускает ее. Она не чувствует этого, но он видит, что на ее предплечьях остаются красные следы от его пальцев, за которые ему хочется врезать себе по морде. Через час они превратятся в синяки. Барнс глубоко вздыхает, возвращая себе самоконтроль. Он разберется с этим позже.       — Почему ты напиваешься? Из-за бессонницы?       — Типа того.       Она все еще отвечает неохотно, но уже хотя бы идет на контакт. Джеймс снова вздыхает, все еще пытаясь заставить свое сердце биться ровнее, а потом достает из кармана джинс куклу.       Лина смотрит на нее так, будто увидела призрака.       — Это что?       — Нашел на чердаке, когда мы вчера наводили там порядок, — пожимает плечами Барнс. — Подумал, что могу ее починить, и вот, починил.       Лина шмыгает носом, но забирает куклу дрожащими пальцами из рук Джеймса. Она смотрит на нее и кажется, погружается куда-то далеко в свои воспоминания, забывая о том, что не одна. Джеймс терпеливо ждет, давая ей возможность побыть в себе. Он давно научился терпению. И недавно, кажется, научился лезть не в свои дела.       — Спасибо, — выдавливает из себя Лина. Слова приходится проталкивать сквозь тугой ком, стискивающий ей горло.       Спустя несколько минут они снова в ванной, но не в той крошечной, что на первом этаже, а в хозяйской, на втором. Она просторнее и светлее, и в ней даже есть окно, выходящее на внутренний двор. Лина сидит на высокой табуретке и безразлично смотрит в зеркало, наблюдая больше не за собой, а за Барнсом, который сушит ей волосы. Из-за того, что он явно не привык обращаться с феном и с длинными волосами, они постоянно разлетаются в стороны и путаются, но Лина не утруждает себя подсказками. Пусть учится на своих ошибках.       Ее голова все еще болит, но тихое гудение фена не слишком мешает. Главное, что Барнс наконец заткнулся. Он не заговаривает даже когда волосы становятся полностью сухими. Лина ждет, что на этом он успокоится, но лейтенант берет расческу и продолжает терзать ее бедные волосы. Слава богам, ему хватает ума начать расчесывать их с кончиков, а не драть колтуны от корней. Лина наблюдает за Джеймсом, и в груди ворочается странное тепло. Он выглядит таким сосредоточенным, и журналистка ловит себя на том, что ей нравится смотреть на Барнса, когда он чем-то увлечен.       — У тебя красивые волосы, — нарушает молчание мужчина.       Сердце Лины бьется о ребра. Она кусает губу, чтобы не ляпнуть ничего, и ее ладони потеют. То, как просто и легко незамысловатый комплимент вырывается у Барнса, задевает что-то глубоко спрятанное внутри Лины. Что-то, о чем она перестала думать.       Боже, какой кошмар. Раньше подобные тривиальные комплименты вызывали в ней только раздражение.       Ее волосы гладкие и красиво поблескивают. Кажется, она тысячу лет не сушила их нормально. Барнс продолжает возиться с ее головой, и вскоре — не с первой попытки, но все же, — ему удается заплести косу.       — Где научился? — спрашивает Лина, завязывая край косы резинкой.       — У одного мальчишки в нашей компании была сестра, которую он вечно с собой таскал, — будто бы неохотно признается Джеймс. Его взгляд слегка мутнеет, но уголки губ вздрагивают в попытке улыбнуться. Он говорит о времени до Второй Мировой войны, нетрудно догадаться. Лина тут же чувствует укол вины за свое любопытство, которое заставило этого мужчину вернуться к непростым воспоминаниям. — Переодевайся, — бурчит он, возвращаясь в реальность, и в ту же секунду чувство вины в Лине снова сменяется раздражением. — У тебя пустой холодильник, поедешь в магазин со мной.       Вишневый «Мустанг», груженный мешками со старыми вещами семьи Беннет, выезжает в сторону города. Барнс включает радио еле слышно, просто чтобы разбавить тишину и дать Лине возможность успокоиться. По пути в универмаг девушка немного приходит в себя. Она смотрит в окно и прокручивает в голове все события сегодняшнего утра, чувствуя, как жар стыда ползет с шеи на грудь. Она замахнулась на Барнса разделочной доской, вот идиотка. А он, вместо того, чтобы прихлопнуть ее на месте, сушил ей волосы и заплетал их в косу. И еще он починил ее детскую игрушку. Девушка прикрывает глаза, но видит перед собой под закрытыми веками только красный свет. Ее слегка тошнит.       Барнс неспешно катит тележку между длинных продуктовых рядов, со знанием дела выбирая то, что ему нужно, и периодически бросает что-то в тележку Лины. Так кроме замороженной еды и снеков в ее продуктовой корзине появляется что-то более полезное. Лина чувствует себя подростком, потому что вообще-то обычно она не ведет себя так и выбирает нормальные товары, из которых можно что-то приготовить, но сегодня у нее действительно нет сил на это.       — Зачем столько видов соли, я просто не понимаю, — ворчит Джеймс, хмуря брови. Он уже минут пять стоит у полки с солью, тщательно изучая каждую баночку. — Это гималайская, эта с сухим чесноком… Где обычная?       Журналистка ждет его, катаясь по отделу со специями туда-сюда на тележке.       — Хотите попробовать сыр?       — Ага, с удовольствием, — Лина останавливается рядом с представительницей какого-то нового бренда сыров. Девушка натянуто улыбается, наблюдая за тем, как мисс Беннет съедает почти все образцы для дегустации.       — Простите нас, — извиняется Барнс перед девушкой после того, как его спутница теряет к сыру интерес и уходит прочь. Не задерживаясь, он быстро находит белую макушку среди других немногочисленных покупателей, бродящих по залу, и катит свою тележку следом за Линой. — Лина, я хочу тебе помочь, — признается он со вздохом, когда они стоят в отделе свежих овощей. — Если я могу что-то сделать для тебя, я сделаю. Ты… ты не сразу мне понравилась, но…       Она его перебивает:       — А ты мне до сих пор не нравишься.       Джеймс смотрит на ее профиль. Глаза опущены. Лина делает вид, что ей очень интересно разглядывать десятки видов салата, пока ее сердце оглушительно бьется о ребра.       Они оба знают, что она соврала.       Они заезжают в пункт приема благотворительной помощи, затем едут домой, больше не обмолвившись ни словом. «Мустанг» останавливается на подъездной дорожке дома Джеймса, и Лина сразу выскакивает наружу, прихватив свои пакеты с продуктами.       — Спасибо. Дальше сама, — бросает она, прежде чем убежать прочь. Дверь оглушительно захлопывается за ней. Барнс качает головой, раздраженно сжимая пальцами руль.       Следующие пару дней Лина делает вид, что у нее все под контролем. Они больше не говорят ни о чем важном. Днем красят веранду, вечером идут на пляж, и все выглядит так, будто ничего особенного и не происходит. Только синяки под глазами у Лины становятся с каждым днем все темнее, и свет в ее окнах не гаснет до самого утра. Барнс смотрит на нее и задается вопросом, спит ли она вообще. Но днем журналистка выглядит вполне нормально, держится бодро. Машет кисточкой, пытается тискать Альпин, которая трется возле них, пока они заняты работой на улице. Кошка все еще настороженно смотрит на девушку, но Джеймс уверен, что его любимая пушистая красавица скоро перестанет ревновать и оттает.       Барнс кажется спокойным внешне, но в его душе ведется важный бой. Он сражается сам с собой, пытаясь решить, стоит ли ему пытаться быть Лине другом. Ему хотелось бы поступить правильно. Помочь этой женщине, если он на самом деле может сделать для нее что-нибудь, кроме мелкого ремонта ее старого дома. Но не может же он возиться с ней, как с ребенком?.. Кроме того, ему все еще не слишком хочется подпускать ее слишком близко.       У нее на предплечьях остались следы от его пальцев. За пару дней они стали бордовыми, и Лина прятала их под футболками с длинными рукавами. Каждый раз, когда Джеймс случайно замечал эти синяки, у него в груди все сжималось от чувства вины. Он не умеет, не знает, как обращаться с такими хрупкими людьми, как его новая знакомая. Лучше бы ему никогда не прикасаться к ней. Он вспоминает, какими мягкими были ее волосы и кожа, и ему хочется оторвать себе руки, которыми он трогал ее. И ту, которая из вибраниума, и ту, с которой он родился.       Что если он принесет в ее жизнь только новую боль?       Лина курит и пьет свой мятный чай, мечтая только о том, чтобы выспаться. Она по привычке со своей веранды наблюдает за домом напротив. Шторы на окнах открыты, поэтому журналистка видит Барнса, который что-то делает на кухне. Девушка глубоко затягивается, пялясь на его широкую спину и чувствуя себя какой-то мерзкой извращенкой. Осталось только прикупить себе бинокль, чтобы не приходилось прищуриваться.       Внезапно от этого странного сталкеринга ее отвлекает кошачье мяуканье. Лина осматривается по сторонам в поисках кошки, но вокруг никакого движения, только ветерок гуляет по двору, играя с травой и листьями деревьев. Проходит еще несколько минут, журналистка допивает чай и закуривает очередную сигарету, когда мяуканье повторяется, на этот раз более настойчиво. Сдавшись, девушка поднимается со своего кресла и с сигаретой в зубах отправляется осмотреть территорию вокруг дома. Она вооружается ржавыми вилами из сарая и, ориентируясь на звук мяуканья, обходит все кусты и раздвигает их в поисках кошки. Но в кустах нет ничего, кроме гнилых листьев и мусора. Лина задумчиво жует фильтр сигареты. Не может же быть такого, чтобы звук был и не имел источника? Сигарета почти заканчивается, когда Лина останавливается возле раскидистого старого дуба и задирает голову вверх.       На одной из крупных толстых веток, словно нарочно прячась в листве, сидит крошечный грязный котенок. Лина бросает окурок на землю и втаптывает его в жухлую траву подошвой своего кроссовка, устало вздыхая. Котенок снова истошно орет, заметив человека. Теперь, когда ему удалось привлечь внимание и получить надежду на спасение, он мяукает почти непрерывно, выводя Лину из себя. Она крутится на месте, размышляя, как ей лучше поступить. Плюнув на все, она бросает вилы на землю и подходит к дереву. Она забиралась на него сотни раз, когда была ребенком, значит, без проблем справится с этим и во взрослом возрасте.       Дуб имел прекрасную форму для того, чтобы лазить по нему, так что не удивительно, что маленькая мисс Беннет не могла удержаться перед этим соблазном. Мать на нее все время орала за это — боялась, что дочь сорвется с одной из толстых веток. Лина хмыкает себе под нос и начинает карабкаться. Тело все прекрасно помнит, но теперь ей приходится делать скидку на свои вытянувшиеся конечности. Спустя всего пару минут девушка достигает ветки, на которой сидит котенок. Вблизи он оказывается крупнее, чем казалось с земли. Это даже не малыш, а скорее подросток. Его шерстка черная, но он весь в какой-то грязи, делающей его похожим на комок пыли.       — Эй, иди сюда, придурок, — зовет его Лина, протягивая руку. Котенок, к ее удивлению, тут же бросается навстречу и доверчиво тычется мордочкой в женскую ладонь. Журналистка невольно улыбается и успокаивающе поглаживает котенка по голове. — Не бойся, балбес. Я тебя спасу.       — Что ты делаешь?       Лина едва не сваливается с ветки, на которой сидит, когда слышит снизу знакомый голос. Барнс стоит под деревом, уперев одну руку в бок а вторую приложив ко лбу на манер козырька, и смотрит наверх, хмурясь.       — А ты не видишь? — огрызается она. Грубость вырывается изо рта прежде, чем Лина успевает ее осмыслить, поскольку лейтенант застал ее в расплох и напугал.       — Какого черта ты полезла туда? — ворчит Джеймс. — Нужно было позвать меня.       — Зачем? Я в состоянии залезть на дерево и снять кошку, — фыркает Лина уже более миролюбиво, усаживая виновника спасательной операции себе на грудь. Найденыш тут же вцепляется в ткань ее футболки, и девушке требуется несколько секунд, чтобы устроить кота поудобнее.       — А слезать ты как планируешь?       Вместо ответа мисс Беннет просто начинает спускаться тем же путем, которым и забралась наверх. Только теперь ей приходится двигаться осторожнее и медленнее, чтобы не сорваться, поскольку одна из ее рук занята кошкой, а еще ее страшно отвлекает Джеймс, не сводящий с нее взгляда. Спустя несколько напряженных минут взмокшая от таких физических упражнений Лина спрыгивает на землю. Барнс смотрит на нее, нахмурив свои брови, и выглядит, честно говоря, как грозовая туча, готовая вот-вот разразиться самой страшной грозой за последние тысячу лет.       — Что? — непонимающе моргая, бормочет Лина, интуитивно отступая на шаг назад.       — Что это?       Барнс делает шаг ей навстречу. Кот, зашипев, спрыгивает на землю и уносится куда-то за дом, но Лина на него уже и не смотрит. Не стоило ожидать благодарности, в самом же деле. Журналистка успевает только взвизгнуть возмущенно, прежде чем Джеймс хватается пальцами своей металлической руки за край ее объемной футболки и задирает ее к груди, так высоко, что видно край старого кружевного бюстгальтера. Не то, что Лина хотела бы ему демонстрировать.       — Ты охренел?! — рычит она, взбрыкнув, как дикая кошка. Честное слово, если бы он не держал ее, она бы убежала быстрее, чем спасенный котенок.       — Что это?! — рявкает в ответ мужчина, продолжая держать ткань так крепко, что когда Лина дергается, та трещит. Еще секунда требуется журналистке, чтобы осознать, что привлекло внимание Джеймса, и она чувствует, как ее сердце падает в желудок. Она шмыгает носом и шипит нехотя:       — Отпусти меня. Пойдем в дом. Я покажу.       Во дворе повисает какая-то почти жуткая тишина. Полдень звенит, как натянутые струны, пока Лина и Джеймс молча идут к дому. Дверь за ними захлопывается оглушающим выстрелом. Журналистка старается дышать медленно и глубоко, чтобы успокоиться. Он увидел. Видимо, когда она прыгала с дерева, футболка приподнялась, и он успел заметить. Лине хочется выпить воды, а лучше — коньяку, чтобы хоть немного унять бешеный пульс, но лучше уже расставить все точки над «и», а потом… потом можно будет и напиться.       Она опускает взгляд в пол, собирая остатки своего мужества, и затем снова поднимает свою футболку, уже самостоятельно.       Джеймс чувствует себя так, будто его ударили по башке чем-то тяжелым. Этого не может быть, но глаза его совершенно точно не подводят. У Лины на боку характерный шрам от пули.       Слепое. Задето ребро. Вероятно, оно и спасло ее от смерти.       Он бы никогда не спутал такие шрамы ни с чем другим.       Журналистка глубоко вздыхает и слегка стягивает резинку своих спортивных штанов вниз. На ее животе еще один круглый шрам и несколько швов. Барнсу кажется, что комната начинает вращаться, постепенно набирая скорость. Он смотрит на эти круглые шрамы, которых просто не должно быть на белой нежной женской коже. Откуда?.. Она же просто журналистка. Шестеренки в его голове крутятся, он пытается найти этому какое-то объяснение, но оно не находится. Пуля в живот. Барнс видел, как люди умирали от таких ран. Жизнь вытекала из них за секунды. Иногда они, еще живые, пытались собрать свои внутренности, разбросанные по земле, и запихнуть обратно в себя.       Джеймс моргает, прогоняя эти страшные картины.       — Это Палестина, — говорит Лина, пальцем указывая на шрамы на животе. — Я думала, что сдохну, но мне повезло, что рядом оказался хороший врач. Благодаря ему я, возможно, когда-нибудь все же смогу иметь детей, — она поправляет штаны, пряча уродливые следы, и касается шрама под ребрами. — Сомали. Пуля застряла в ребре. Оказывается, у меня очень крепкие кости. Это спасло меня, поскольку если бы эта тварь задела внутренние органы, я бы сдохла прежде, чем добралась бы до ближайшей больницы.       Ее голос звучит будто откуда-то издалека. Тихий, как шелест листьев, которые ласкает ветер, как шум океанского прибоя. Ей трудно говорить. Ей хочется спрятать эти шрамы, как будто если о них никто не знает, то и сама Лина может забыть о них и не чувствовать боль. Но теперь она не может остановиться, слова льются из нее, как будто ком, который так часто сдавливал ей горло, наконец размяк, и теперь ее тошнит словами.       — Еще один на бедре. Штаны снимать не буду, прости, не готова пока демонстрировать тебе свои трусики, — выплевывает она ядовито. — Мне прилетело осколочное в Ираке. А это Камбоджа. Сорвалась со скалы. Кости у меня крепкие, я уже сказала, — Лина поворачивается спиной и снова поднимает футболку, демонстрируя спину, которая выглядит так, словно когда-то давно ее терзал огромный зверь. Рваные раны, которые хреново зашили, навсегда остались на ней уродливыми кривыми шрамами. Барнса передергивает, когда он представляет, как эти раны выглядели, когда были свежими. Лоскуты кожи и столько крови, что она водопадом льется вниз, к ногам. — Это самые крупные. У меня много шрамов, и за каждым из них какая-то дерьмовая история. Я… я думала, ты знаешь, что я была военным журналистом.       — Военным журналистом? — эхом повторяет Джеймс, с трудом воспринимая ее слова. В его голове все становится на свои места. Все странности мисс Беннет, которые он принимал за особенности тяжелого характера, оказывается, имеют причины. И тот факт, что она пришла в его группу поддержки, тоже не просто совпадение. Она попадала под программу помощи военным репортерам, вот в чем дело. А он, вместо того, чтобы помочь ей, просто забил, испугавшись.       Как он мог подумать, что эта женщина, похожая на фарфоровую куклу, может быть, черт побери, военным журналистом?! Ему это никогда даже в голову не приходило, тем более после того, как он увидел ее старое фото. Вот о чем она говорила, когда рассказывала, что ей все время приходилось доказывать другим что-то. Потому что ни один человек в здравом уме не позволил бы этой прекрасной женщине оказаться в горячей точке.       Джеймсу хочется спрятать ее подальше, но он быстро давит в себе это желание. Это никак не поможет, уже поздно. Все это уже произошло с ней, и, если она пошла на это, значит, она могла это пережить. И она пережила. Она стоит перед ним, не сломленная, упрямая, живая. Да, она чувствует боль, ее мучают воспоминания, как и его, но…       Ее сломало не это. Ее сломала смерть отца и одиночество. Джеймсу хочется залезть Лине в голову и понять, что заставляет ее съедать себя. Дело ведь не в этих ранах.       — Не надо меня жалеть, я знала, куда еду, каждый раз, когда отправлялась в командировку, — вздыхает девушка, устало опускаясь на диван, как будто в этот момент абсолютно все силы покидают ее. — Я мечтала об этом с юности. И… ну, я получила Пулитцера за серию репортажей о Сомалийских пиратах. Можешь почитать в интернете. То еще… чтиво, — она горько усмехается.       Джеймс чувствует, что должен что-то сказать, но никак не может подобрать слов. Несколько секунд он просто стоит, как изваяние, посреди комнаты, и собирается с мыслями. Он чувствует себя таким идиотом.       Как он мог, зная таких женщин, как Пенни и Наташа, быть уверенным, что красивая женщина не может быть сильной? Не может иметь сложной, удивительной судьбы, не может быть героем?.. У Лины не было суперсил, но одна суперспособность у нее все же была. Она посещала места, куда далеко не каждый мужчина был готов ехать, и писала обо всем, что там происходит. Джеймс и правда конченый идиот. В его груди закипает злость, и сердце сжимается от сочувствия. Ему больше не хочется спрятать ее. Ему хочется обнять и утешить, а потом встряхнуть, заставить ее сделать ту красивую укладку, надеть самое красивое платье и поехать с ней в любой уголок Вселенной, как бы опасно там не было.       Барнс стягивает свою футболку, и Лина смотрит на него непонимающе. Ее глаза становятся похожими на два темных блестящих блюдца.       — Эй, ты зачем раздеваешься? — она вжимается в диван, совершенно не зная, как на такое реагировать. Эта комната что, проклята? Почему лейтенант с какой-то завидной регулярностью демонстрирует здесь свой торс? Пока Лина гадает, Джеймс подходит к дивану и опускается перед ней на одно колено. У Лины покалывает кончики пальцев от чувства дежа-вю, но в этот раз все ощущается совсем иначе.       — Посмотри, — просто говорит Барнс, опуская голову.       Все его тело покрыто шрамами от ножевых и огнестрела. Какие-то совсем старые, их почти не видно. Другие свежие. В прошлый раз, когда она смотрела на него без футболки, ее внимание было обращено к другому, и журналистка просто не заметила всех этих многочисленных следов, покрывающих кожу Джеймса. Она рассматривает каждый, и в конце концов ее взгляд останавливается на том месте, где металлическая рука врезается в живую плоть.       — Тебе снятся кошмары о твоих командировках? — спрашивает мужчина тихо. Лина поджимает губы и кивает. Барнс отводит глаза, но девушка замечает, как в них мелькает глубокое понимание.       — Мне… мне снится, что они приходят ко мне. Они приходят и злятся, — шепчет она. — За то, что я написала. Но чаще — за то, о чем умолчала. Что не пропустила бы никакая цензура. Есть вещи, о которых просто нельзя говорить. Знаешь, сколько раз меня обвиняли в том, что я все делаю не так? Людям просто не нравилось знать обо всех ужасах а и мерзостях, которые они не могли бы представить себе в самых кошмарных снах, а это реальность. Что было бы со мной, если бы я писала обо всем? Меня бы просто… меня бы просто отстранили от работы, и я потеряла бы шанс на то, чтобы говорить хоть о чем-то, — ее горячий шепот повисает в воздухе тяжестью. У Джеймса по коже бегут мурашки, когда он слушает Лину. Он не понимает тонкостей того, о чем она говорит, но улавливает общую суть, и, что главное, чувствует ее внутренний конфликт. Оказывается, не обязательно быть супергероем, чтобы сталкиваться с подобными моральными выборами.       Всегда виновен за то, что не предотвратил. Нет права на ошибку, нет права на то, чтобы сделать свою работу не идеально. И все равно — как бы не старался — кто-то все равно пострадает. Не такая уж и большая разница между тем, чтобы быть героем и журналистом. И те, и другие либо спасают, либо калечат; делают выбор каждый день, имеют дело с политикой, хотят того или нет. Джеймс снова вспоминает Эдди и то, каким кислым он выглядит после каждой пресс-конференции или деловой встречи, на которой ему приходится защищать правоту «ЩИТа и МЕЧа», в то время как на самом деле большую часть времени они сами не уверены в том, что все делают правильно. Невозможно же абсолютно всегда и абсолютно во всем быть правым.       Он был бы так счастлив, если бы у них не нашлось бы этой общей боли. Лина тихо хнычет. Барнс смотрит на ее колени, давая ей возможность самой справиться со слезами, которые градом льются из глаз.       — Прошлое держит так крепко, что мне кажется, я не могу дышать. Как будто мне стискивает грудь, — говорит она еле слышно, задыхаясь в собственной беззвучной истерике. — Поэтому я напиваюсь. Чтобы мне стало легче, чтобы я могла заснуть и не видеть снов. Не думать о том, что я не сделала, не думать о папе, ни о чем, сука, не думать.       — Мне кажется, это немного слишком.       Лина приподнимается на локтях, чтобы посмотреть на пол перед своей кроватью, где Барнс расстелил матрас и устраивался поудобнее, взбивая кулаком подушку. Покончив с подушкой, мужчина поворачивается к ней:       — А мне кажется, в самый раз. Тебе нужно взять себя в руки и перестать бояться. Я знаю, как это сложно, — говорит он спокойно. — Я знаю это как никто другой. И я также знаю, что сбежать от этого не получится.       Цокнув языком и закатив глаза, Лина плюхается обратно на подушку. Джеймс гасит свет и ложится на свою импровизированную кровать, и почти сразу к нему под бок приходит Альпин, которую он не захотел оставлять ночевать в пустом коттедже одну. Кошка мурлычет, наслаждаясь теплом своего хозяина, и этот звук успокаивает Лину. Она пялится в потолок, будучи совершенно не в состоянии заснуть, когда на полу ее комнаты лежит лейтенант со своей кошкой. В тишине она даже может различить его размеренное, глубокое дыхание. Как же это все странно.       Из приоткрытого окна доносятся запахи мокрой земли. Вечером прошел короткий, но сильный дождь, и теперь в округе стояла такая невероятная, блаженная тишина: не пели птицы и насекомые, напуганные стихией, не шумело вдалеке море, и жители сидели дома, проводя время со своими семьями. Воздух казался по-особенному чистым и свежим, и дышалось будто бы легче. Дом тихонько поскрипывал, как огромный, разбуженный ливнем медведь. Лина пялилась в потолок, глаза ее постепенно привыкали к темноте, и вскоре непроглядный черный мрак стал воздушным и синим, словно дутым стеклом. Журналистка представила, как в заросшем саду распускаются уцелевшие ночные цветы, выбираются на мокрые листья гусеницы и жучки. Зажигают свои маячки светлячки, а цикады заводят свою песню. Эта картина, нарисованная ее воображением, была не так уж и далека от реальности.       Реальный мир тоже жил, дышал и упивался влажной тишиной ночи. Ветви деревьев и неаккуратные кустарники укрывали старый дом, и он будто бы выдохнул, расслабившись. Теперь, когда никто не смотрел на него с неодобрением, он мог тихонько поскрипывать, рассказывая свою длинную, интересную историю ночным насекомым и травинкам.       — Ты знаешь, где твои родственники? — нарушает тишину Лина. Она специально говорит шепотом, поскольку какая-то ее часть надеется, что Барнс уже заснул и не станет с ней разговаривать. Но его дыхание все такое же поверхностное, и за вопросом журналистки следует его рваный вздох.       — Нет, — отвечает он. — Честно говоря, я даже не знаю, есть ли они у меня. Не знаю, когда умерли мои родители и были ли у них вообще еще дети. Когда я уходил на фронт, я был их единственным ребенком.       — Ну, вполне вероятно, что они могли завести еще одного ребенка, — после небольшой паузы предполагает Лина.       — Могли, — соглашается Джеймс. Его голос звучит чуть приглушенно. — Но если бы у меня были родственники, думаю, они бы уже попытались связаться со мной, будь у них такое желание.       — Они могут не знать о том, что ты их семья.       — Даже если так, думаешь, им так уж хочется, чтобы я внезапно объявился в их жизни? — его обычно спокойный голос кажется слегка раздраженным, и Лина чувствует укол совести за свое желание поспорить. Ей на самом деле кажется несправедливым тот факт, что гипотетические родственники Барнса не пытались связаться с ним. Она знала много историй, когда солдаты пропадали без вести, и их родные никогда не теряли надежды. Джеймс вздыхает. — Слишком много воды утекло. Не думаю, что меня на самом деле связывает что-то с моей биологической семьей. Кроме того, теперь у меня есть семья, которая сама выбрала меня. Разве не должен я быть благодарен за это?       Лина сдается, закатывает глаза и снова смотрит на потолок, на котором лунный свет чертит голубые квадраты. По ним то и дело пробегает рябь тени легких штор, которые колышет ветерок. На некоторое время журналистка залипает на это зрелище, борясь с противным чувством зависти, от которого зудит в желудке и сжимается горло. Барнс этого заслуживал. Он был самым смелым и добрым человеком, которого она когда-либо встречала, и он определенно был достоин того, чтобы его любили. Не за что-то, не потому, что кровные узы, а вот просто так. Девушка задумчиво кусает губы.       Ей было бы очень любопытно хоть раз увидеть, как Джеймс общается со своей названой семьей. О чем они говорят, как проводят свободное время? Они шутят друг над другом или боятся задеть чьи-нибудь чувства? Указывают ли они друг другу на ошибки?.. Она снова вспоминает судебное заседание, которое транслировалось в прямом эфире всех центральных телеканалов. Очень громкий был процесс, но Лину тогда впечатлила не только работа ее коллег и бросающаяся в глаза предвзятость суда, но и поведение Тони Старка и его будущей жены. То, как они с Пенни, тогда еще Паркер, смотрели друг на друга, говорило больше любых слов.       У Лины никогда такого не было. Она чувствует, что ей становится прохладнее, и переворачивается на бок, укутываясь в одеяло плотнее. Теперь журналистка видит Альпин. Та свернулась калачиком поверх тонкого одеяла, и на ее белой шерстке ярко выделяется темная ладонь Барнса. Он неспешно, медитативно гладит кошку, пропуская ее длинную шерсть сквозь пальцы, и Лина засматривается на это зрелище. У Джеймса далеко не изящные кисти. Вернее, кисть. Она выглядит так, будто какой-то не самый умелый мастер вырубил ее из мрамора и бросил затею на середине, не удосужившись обработать грубый камень как следует. Впрочем, и так ничего. Во всяком случае, эти руки так много всего умели. Лина вспоминает, как Барнс вешал люстру, чинил крыльцо, таскал пакеты с продуктами; держал книгу, резал овощи или мясо, заплетал ей волосы. В животе что-то сжимается, и Лина кладет ладонь себе на солнечное сплетение, как будто этот жест может остановить чувства, цветущие глубоко внутри. Так глубоко, куда не доберется ни одна пуля.       Она кусает губу так сильно, что чувствует металлический привкус на языке. Ей так не хочется признавать, что Барнс вызывает в ней какие-то эмоции. Но мозг явно работает против самой Лины, подбрасывая картины того, как Джеймс редко касался ее. Воображение смакует эти сюжеты в подробностях, и вот журналистка уже представляет, что этот мужчина касается ее немного увереннее. Его теплая, живая ладонь опускается ей на талию, и он притягивает ее к себе, и холодный металл обжигает щеку, слегка отрезвляя, но на самом деле только еще сильнее…       — Что насчет твоей семьи? У тебя, похоже, натянутые отношения с матерью.       Да черт бы его побрал!       Лина вздрагивает, когда голос Барнса возвращает ее в реальность, как пощечина. Она чувствует, как пылает лицо и шея от стыда, и радуется, что Джеймс ни при каких обстоятельствах не сможет увидеть этого сейчас. Девушка некоторое время молчит, собираясь с мыслями и пытаясь унять свое несущееся голопом сердце.       — Они с отцом развелись почти сразу после того, как я поступила в колледж, — говорит она и мысленно хвалит себя за то, как равнодушно звучит ее голос. — Она уехала в Калифорнию и вышла замуж за другого мужчину. Не сразу, конечно, но довольно скоро. Некоторое время мы с ней вообще не общались, но после смерти папы я жила у нее какое-то время.       — Она хочет, чтобы ты переехала к ней?       — Думаю, она не то чтобы на самом деле хочет этого, — задумчиво отвечает Лина. — Наверное, она просто хочет заткнуть свою совесть. Не хочет чувствовать себя так, будто бросила меня. Кроме того, ей очень хочется, чтобы у меня была нормальная работа и вообще, знаешь, ну… чтобы у меня все было, как у нормальных людей, — девушка вздыхает. — Она хочет, чтобы я работала пресс-секретарем в фирме ее мужа, а он занимается системами безопасности. Можешь представить себе что-то более скучное?       — Да уж, особенного для военного журналиста, который ездил по горячим точкам, — мрачно усмехается Джеймс. — Вы когда-нибудь были с ней близки?       — Папа больше разделял мои увлечения, — не задумываясь, сразу говорит журналистка. Это чистая правда. Ее мать всегда была более приземленным человеком, чем отец. Пока тот работал над новой книгой, она следила за домом и дочерью. В какой-то степени, возможно, Лина чувствует свою вину за то, что не проявляла никакого интереса к тому, что нравилось маме. У нее не получалось ухаживать за садом или вышивать, она не любила учиться готовить или смотреть бразильские сериалы. Их с матерью интересы всегда были как две параллельные прямые, и мама была в ужасе, когда Лина поехала в свою первую командировку.       В еще большем ужасе она была, когда ее дочь получила свое первое ранение.       Альпин хрустит позвоночником, выгибаясь и потягиваясь, а потом растягивается во весь рост и сонно моргает.       — Я все думаю, — не унимается Барнс. — Как вообще так получилось, что тебе позволили находиться в зоне боевых действий?       — В смысле как? — хмурится Лина. — Я была лучшей на своем курсе. Потом я прошла определенную подготовку. Всех, кто собирался стать военными репортерами, отправляли на военные сборы. Нас учили всему, чему учат новобранцев в армию, только мы эти знания никогда не применяли. Когда ты журналист, ты не можешь схватить автомат и броситься в бой. Ты не можешь оказать первую помощь солдату, который истекает кровью. Ты не должен вмешиваться, только наблюдать.       — Да я не об этом, — Джеймс ворочается, но Лина его не видит, только слышит шелест постельного белья и пыхтение мужчины. — Я имею в виду… Ну, ведь есть же люди, которые решают, кого из журналистов куда отправить?       — К чему ты клонишь?       — Лина, я клоню к тому, что только конченый дебил не подумает о том, что такой красивой женщине не место там, где люди умирают.       Лина молчит. В памяти медленно проплывают воспоминания о ее командировках, обо всех ужасах, с которыми ей пришлось столкнуться. И среди всего этого кошмара проклевываются светлые картины. Улыбки, шутки, добрые слова. Закат в пустыне, которым она любовалась вместе с молодым командиром крупнейшей шайки пиратов на Сомали. Он ни слова не говорил по-английски, она ни черта не понимала на его диалекте, но перед красотой природы они были равны. Каждый раз, когда Лина появлялась в месте, охваченном страхом, болью и яростью, это место бурлило еще сильнее.       Столько же раз, сколько кто-нибудь приставал к ней или направлял на нее дуло, столько же раз кто-то защищал ее и оберегал. Слабой и лишней ее считали только первые.       — Я была своего рода маркером.       — Чего? — не врубается Барнс. Лина вздыхает и поясняет:       — Когда хороший человек видит красоту, она пробуждает в нем только хорошее. Когда красоту видит гнилой человек, он хочет ее уничтожить.       Лине становится душно от всех этих воспоминаний. Они окрашены множеством цветов и оттенков. Девушка вытаскивает руку из-под одеяла и свешивает ее с кровати, тут же чувствуя, как кожи касается прохладный, свежий и чистый воздух. Дом тихо поскрипывает, убаюкивая, с улицы доносится аромат ночных цветов и влажной земли. Здесь нет боли, страха, крови. Это колыбель спокойствия. Лина дышит глубоко и медленно, и грудь сжимается. Раньше она часто вспоминала добрые и забавные истории из командировок, но потом все словно заволокло смогом, сквозь который ни один луч пробиться не мог. Все хорошее исчезло.       Ее руки едва уловимо касается чужое тепло. Журналистка вздрагивает, но замирает. Кончики пальцев покалывает. Барнс, еле касаясь, скользит вдоль ее пальцев к ладони, а затем аккуратно и медленно обводит пальцем борозды линий, которыми изрезана тонкая женская ладонь. Лина, кажется, перестает дышать. Она не видит, но чувствует, и от этого прикосновения у нее внутри все звенит, как будто в ее животе и груди внезапно появились тысячи крошечных серебряных колокольчиков.       — У тебя удивительная судьба, — говорит Джеймс тихо, и Лина усмехается: он звучит, как какая-нибудь старая гадалка-цыганка, когда гладит линии на ее ладони. — И тебе надо с этим смириться.       Журналистка несколько раз моргает, чувствуя, как ком в горле развязывается. Теперь она может сделать глубокий вдох.       Теперь она может…       Лина находит где-то в глубине себя храбрость для того, чтобы поймать пальцы Джеймса и сжать их своими. Колокольчики сходят с ума, трезвоня так громко, что у девушки звенит в башке, но в районе солнечного сплетения растекается тепло.       Если все же существует Всевышний, кто-то, кто имеет великий замысел, кто руководит всеми живыми людьми, кто направляет их невидимой рукой; если есть кто-то больший, чем человек, то сегодня он сжалился над Линой.       Ветер нещадно треплет волосы Лины, выбившиеся из-под косынки, но она не обращает на это никакого внимания. Насвистывая себе под нос какую-то песню, которую случайно услышала по радио в магазине, она едет на велосипеде вдоль линии побережья. Белый песок искрится на солнце, лодочки мирно покачиваются на волнах в бухте, их белые паруса слепят глаза, но Лина все равно то и дело поглядывает в сторону океана, не в силах удержаться. День такой красивый.       Сегодня она выспалась. Когда журналистка проснулась, Барнса в ее доме уже не было, а его импровизированная постель оказалась свернута в рулет и отодвинута к стене. Позавтракав рыбными палочками и салатом, мисс Беннет оседлала своего железного коня и поехала в магазин. Нужно было купить порошок и кондиционер для белья, чтобы перестирать все, что залежалось в шкафах и ящиках — а это задача на преодоление. Но сегодня у Лины было вполне достаточно энергии, чтобы вернуться к делам. Она сворачивает на тенистую улицу, ведущую к ее дому, и пышные соцветия гортензий слегка качаются на ветру, приветствуя свою соседку.       У дома Лина все равно не справляется с парковкой и заваливается в высокую траву. Чертыхнувшись себе под нос, девушка поднимает велик и слетевшую с ручки холщовую сумку, с которой ездила за покупками. На крыльце обнаруживается внушительный пластиковый пакет, и Лина, не особо беспокоясь о безопасности, сует в него свой нос.       Глаза ее тут же зажигаются восторгом. Молодая картошка, мелкая, как томаты черри, пахнет землей так приятно, что кружится голова.       — Лора заезжала, но тебя не было дома. Я предложил оставить у меня, но она сказала, что просто поставит на крыльце, — Барнс появляется из-за угла дома совершенно внезапно, и Лина едва ли не подпрыгивает на месте. — Прости, не хотел напугать, — тут же смущенно поджимает губы мужчина.       — А ты что тут делаешь? — выпаливает девушка, запоздало подумав, что прозвучало как-то грубо. Но Джеймс не обижается:       — Да я… я поливал цветы и услышал мяуканье. Тот котяра вернулся.       — Чего?       Лина хмурится. Оставив свою сумку с покупками рядом с картошкой, она идет следом за Барнсом на задний двор. Черный котенок, которого она спасла с дерева, сидит возле сарая и пялиться на людей огромными янтарными глазами. Он все такой же грязный и трясется то ли от страха, то ли от ярости. Лина не сдерживает усмешки. Они с лейтенантом переглядываются.       — Думаю, он голоден.       — Я как раз молока купила.       Джеймс присаживается на корточки и протягивает живую ладонь к котенку, и тот сразу же кидается к мужчине. Уже через минуту они втроем заходят в дом.       — Эй, не тащи его в дом! — возмущается журналистка, выталкивая мужчину с котенком на руках на веранду. — Еще чего не хватало. Ты посмотри на него, он грязный как черт! И не известно, чем болеет, — продолжает ворчать она, разыскивая подходящее блюдце. Когда выходит на веранду с блюдцем молока в руках, Барнс сидит на ступеньках и внимательно осматривает котенка.       Они молча наблюдают за тем, как котенок жадно пьет молоко, едва ли не захлебываясь. Его усы, нос и вся нижняя часть морды становится белой.       — Это мальчик, — нарушает молчание Джеймс. — Как ты его назовешь?       — Я не собираюсь его никак называть, поскольку не собираюсь его оставлять, — отрезает Лина, пожимая плечами. Нарочно не глядя на котенка, она достает из кармана джинс сигареты и закуривает.       — Понятно, — хмыкает лейтенант.       Расправившись с молоком, котенок убегает куда-то за дом. Лина только вздыхает, провожая его взглядом, и наконец поднимает сумку, чтобы занести ее в дом. Барнс, ни слова не говоря, берет довольно тяжелый пакет с картошкой и заходит следом.       — Ну, эм, — мнется он, оставляя картошку на полу рядом с холодильником. — Я сегодня свободен. Если тебе нужна какая-нибудь помощь…       — Я собиралась заняться стиркой, — расставив немногочисленные продукты на полки холодильника, пожимает плечами девушка. — Но если ты хочешь помочь, я, знаешь ли, возражать не стану.       Ей почему-то стыдно посмотреть на Джеймса. От одной мысли о том, чтобы встретиться с ним взглядами, у нее холодеют руки и ноги, а кончики пальцев покалывает, когда она вспоминает, как прошлой ночью держала Барнса за руку. Черт. Лина подавляет желание вытереть вспотевшую ладонь о джинсы. Надо успокоиться, взять чувства под контроль и сосредоточиться на делах.       Старая стиральная машинка, стоящая в ванной на втором этаже, работает беспрерывно, запуская одну стирку за другой. Джеймс очень заботливо пристраивает во дворе и на веранде бельевые веревки и помогает Лине развешивать постельное белье, скатерти и шторы. Лина думает о том, что ей стоит еще раз съездить в пункт приема благотворительной помощи и сдать туда добрую половину всего этого тряпья, потому что ей на всю жизнь вперед столько не нужно. Мама любит красивый текстиль и годами копила красивые простыни и тюль, но Лина не то чтобы собиралась менять шторы каждый сезон.       Пока стиральная машинка работает, Лина и Джеймс сложа руки не сидят. Сдвигают всю мебель в главной комнате в центр и накрывают ее пленкой. Барнс помогает подготовить желтую краску, которую они выбирали вместе, и вот уже журналистка бодро орудует малярным валиком, закрашивая стены цветом солнца. Даже когда покончено только с одной стеной, в комнате уже становится светлее, теплее и уютнее. Лина смотрит на это с гордостью. Это было правильное решение, которое пойдет на пользу не только дому, но и его хозяйке.       Джеймс тем временем приводит в порядок мебель, устроив себе столярную мастерскую прямо на веранде дома. Подкручивает ножки стульев, обновляет лак, заменяет проржавевшие механизмы. Альпин, которую выпустили погулять, носится в высокой траве за белыми бабочками и периодически совершает нападения на сохнущее белье. У Барнса на веранде играет радио, и звуки музыки доносятся в дом через открытые окна. Лина улыбается, когда слышит, что мужчина подпевает.       — И если ты спрашиваешь, что я чувствую, не говори, что ты настолько слепа, чтобы не видеть: никогда не брошу, никогда не унижу…       Лина посмеивается, но делает вид, что ничего не слышит, продолжая заниматься своим делом.       Вскоре Барнс заканчивает свою часть работы и приходит на кухню. Альпин вьется у него ног, пока мужчина жарит картошку, привезенную миссис Стоун. Лина совершенно не возражает. Божественный аромат картошки настолько силен, что перебивает запах краски.       Они обедают на веранде, приспособив старую табуретку, которую Джеймс привел в порядок, вместо стола. Мышцы немного гудят, но это приятная усталость. Аппетит после физической работы еще сильнее, чем обычно, а простая домашняя еда кажется в сто миллионов раз лучше, чем блюда из самого дорогого ресторана. Картошка идеально прожаренная снаружи и мягкая, нежная внутри, и незамысловатый салат — лучшее, что только можно было придумать, чтобы дополнить молодой картофель. Лине кажется, что она сама готова мурлыкать от удовольствия сильнее, чем Альпин.       Она смотрит на то, как раскачиваются и надуваются разноцветные простыни на ветру, и кончики пальцев покалывает. На округу постепенно опускается теплый и тихий вечер, мягкие сумерки уже клубятся, выбираясь из теней. Когда с едой покончено, Джеймс и Лина возвращаются в дом, чтобы закончить с покраской стен. В четыре руки работа идет быстрее, но им все равно очень скоро приходится включить свет. В заросшем саду начинают петь цикады.       — У тебя капля краски на щеке.       — Где? — Лина наугад трет ребром ладони лицо, но Барнс только закатывает глаза и возмущенно пыхтит. Взяв смоченную оливковым маслом тряпку, он подходит к журналистке.       — Дай, — его металлические пальцы касаются ее подбородка так осторожно и бережно, что это кажется нереальным. Лина замирает, уставившись на мужчину во все глаза, и выглядит, наверное, как олень в свете фар. Она чувствует тепло на своем лице и запах оливкового масла, пока Джеймс аккуратно оттирает пятно желтой краски с ее физиономии. Ох. Ну прямо почти как она представляла. Внимательный взгляд голубых глаз скользит от щеки к ее глазам а затем вниз. Черт. Вниз, на губы. — Не торопись. Немного осталось. А если будешь разбрызгивать краску повсюду, мы больше времени потратим на то, чтобы оттереть пятна, — ворчит мужчина, отступая на шаг назад.       Сердце Лины колотится, как ошалелое. Колокольчики звенят так громко, что закладывает уши. Она смотрит на то, как Барнс небрежно бросает тряпку обратно на накрытый пленкой стол и возвращается к своему участку стены, насвистывая себе под нос мотив песенки, играющей из переносной колонки. Она точно видела, что он смотрел на ее губы. Да, это длилось всего долю секунды, но это было!       Лине хочется топнуть ногой от досады, которая жжением растекается в горле. Для него это наверняка ничего не значит. Барнс возится с ней, как с невменяемой, он не будет пялиться на ее губы. Журналистка сжимает зубы, чтобы не завыть от этой несправедливости, и мысленно прокручивает все моменты, в которые она вела себя как идиотка, а Джеймс терпеливо был рядом, успокаивая ее и помогая. Ей хочется залезть к нему в голову и узнать, что он о ней думает. Считает ли ее слабой или незрелой? Но она ведь не такая.       Вернее, раньше она никогда не была такой.       Скрипя зубами от злости, девушка с особой агрессией орудует кисточкой, закрашивая угол комнаты, и всеми силами старается игнорировать присутствие Джеймса. Лина никогда не считала себя слабой. Она всегда билась до последнего, стояла на своем, добивалась, чего хотела, будь то высшие награды, подтверждающие ее мастерство и профессионализм, или чье-то сердце. Она бежала так быстро и упорно, но в какой-то момент споткнулась, а на то, чтобы подняться, сил не осталось.       Но если бы — гипотетически — ей захотелось завоевать сердце лейтенанта Барнса? Тогда она смогла бы найти в себе на это силы? Лина размышляет об этом, но что-то внутри противится. Она знает, что могла бы, но она не хочет. Джеймс оказался тем человеком, кто проявил к ней доброту, кто подставил плечо, протянул руку, просто был рядом и молча помогал. Он не пытался залезть ей в душу, но внимательно слушал, когда она сама делилась чем-то.       Он просто был лучше всех, кого она когда-либо встречала, и он также знал о ней больше, чем кто-либо. Нужно ли вообще ей было, чтобы Барнс влюблялся в нее?       Он спас ее. Когда готовил для нее, когда помогал по дому, когда разговаривал с ней, заплетал ей волосы; когда они гуляли вместе, сидели на веранде; когда он остался с ней на ночь, чтобы ей не было страшно засыпать, когда не остался в стороне и запретил ей пить, вмешавшись в ее жизнь. Никому другому Лина бы просто не позволила этого. Но доброта Джеймса настолько обезоруживала, что Лина просто не могла сопротивляться. Он был суперсолдатом, он был убийцей, он был Зимним Солдатом и был Белым Волком, но главное его оружие было гораздо эффективнее.       Они закончили довольно поздно. За окном уже совсем стемнело. Вдвоем они убрали пленку с мебели и расставили все, как было. Оставалось только дождаться, пока краска на стенах полностью высохнет, и тогда можно повесить шторы на окна и, может быть, поставить в вазу цветы или что-то вроде того. Сегодня в доме появилось что-то по-настоящему живое и теплое, что-то, чего здесь не было уже много лет.       — Не хочешь выпить чаю перед сном? — спрашивает Лина, когда Джеймс уже собирается уходить. Он останавливается в широком проеме, ведущем в коридор, и поворачивается к девушке. Альпин у него на руках смотрит на журналистку без привычной неприязни.       — Чаю? Я… — лейтенант моргает несколько раз и опускает глаза, а затем пожимает плечами: — Ну… да, давай выпьем чаю. Я только отнесу Альпин. Думаю, ее утомила наша компания.       Пока Джеймс ходит к себе, Лина заваривает чай и выносит его на веранду. Дожидаясь Барнса, она размышляет над тем, не был ли его комментарий намеком на то, что он сам тоже уже устал от компании журналистки. К тому моменту, как мужчина возвращается, она уже разливает чай по чашкам и закуривает, успев себя здорово накрутить.       — Что же я буду делать без этого чая, когда мой отпуск закончится? — хмыкает себе под нос Джеймс, делая первый глоток.       — Думаю, твой друг Эдди сможет как-нибудь это компенсировать.       — Тоже верно.       Он соглашается, и Лина чувствует укол в груди. Ей хотелось бы, чтобы он возразил, чтобы подтвердил особенность Лины и ее чая для себя. Она заставляет свой внутренний голос заткнуться и не разгонять эти мысли. Не стоит думать о том, что она может стать для Барнса кем-то особенным. У него есть близкие люди, есть семья, есть те, кого он любит и кто любит его.       Лина как бродячая кошка. Человек, который накормил ее один раз, будет для нее самым прекрасным человеком всю жизнь, а он забудет о ней уже на следующий день.       Они пьют чай и смотрят на сохнущее белье. Лина нервно курит, мысленно перебирая темы для разговора. Но, к ее удивлению, Джеймс начинает диалог сам.       Он рассказывает какие-то смешные и нелепые случаи с работы, и слушать о них действительно интересно и захватывающе. Разве могут быть скучными истории человека, который работает в «ЩИТе и МЕЧе»? Лина сама не замечает, как втягивается в разговор и начинает делиться уже своими историями. Джеймс слушает ее внимательно, в голос смеется именно там, где нужно, и постоянно качает головой. Так незаметно заканчивается первый чайник чая а за ним и второй.       И постепенно Лина забывает о своих переживаниях, наслаждаясь моментом. Раньше она всегда жила так. Брала от каждой секунды максимум эмоций, поскольку не знала, наступит ли следующий миг. Теперь ее будущее было чуть менее туманно.       А радость почему-то ощущалась как никогда приятно.       К утру мисс Беннет решила, что будет благодарна. Богам, судьбе, самой себе, случаю, всей вселенной за то, что в ее жизни появился Джеймс Барнс. За то, что он подарил ей силы на то, чтобы жить дальше. Лина умылась и уложила волосы, а затем, порывшись в своей сумке, нашла помаду. Немного на веки, немного на щеки, немного на губы — и вот из зеркала на нее снова смотрит молодая, красивая женщина, которая готова положить к своим ногам целый мир.       Лина снова любила себя и свою жизнь. Это не родилось в ней в одночасье, это росло постепенно, зрело из маленького зернышка, которое она зарыла глубоко-глубоко внутри и которому просто было нужно немного тепла и доброты. Ей захотелось поехать в город, на ярмарку, купить фруктов и может, цветов. Покататься по округе, наслаждаясь соленым ветром, криками чаек, нежными гортензиями и аккуратными домами соседей, и не чувствовать зависть к их тихой, счастливой жизни.       Ее боль теперь звенела тысячами колокольчиков. Лина спустилась на кухню, чтобы сварить себе кофе, и ее губы сами собой растянулись в улыбке, когда она увидела наполненную солнцем и светом комнату. Обновленный цвет стен будто зажигал что-то в груди. Кончики пальцев покалывало, пока журналистка варила кофе, мурлыча себе под нос одну из песен, которую вчера слушал Барнс. Впервые за несколько лет она была по-настоящему уверена, что справится, что рано или поздно все заканчивается — и хорошее, и плохое. Все, что остается, это просто жить.       Девушка с кружкой кофе в руках подошла к открытому окну, выглядывая на улицу. По дороге мимо проехал какой-то долговязый мальчишка на скейте, и Лина проводила его взглядом, щурясь от солнца. Она оперлась о подоконник ладонью и тут же испуганно одернула руку.       — Тьфу, сука, — зашипела она, глядя на ракушку, лежащую на подоконнике. Вчера ее здесь не было.       Поднеся ракушку к лицу, девушка прищуривается, рассматривая ее поближе. Она будто из мультика, такая яркая и перламутровая, обласканная океаном, еще хранящая его запах. Это половинка раковины какого-то моллюска. Глянцевая, иссиня-черная с одной стороны, и жемчужно-белая с другой, вся в бензиновых переливах такой красоты, которую может создать только природа.       Лина задумчиво кусает губы и поднимает глаза на коттедж напротив. Нетрудно догадаться, откуда на подоконнике взялась ракушка.       Колокольчики тихонько, робко звенят, и Лине кажется, что ее щекочут изнутри.