Глава шестая. Рожденные умереть

Come take a walk on the wild side

Let me kiss you hard in the pouring rain

      Лина привозит с рынка свежие яблоки и несколько ярко-желтых гвоздик. Она ставит их в вазу, найденную на верхней полке кухонного шкафа, и с ними комната выглядит совсем иначе. С яблоками решено сделать бисквит, и Лина несколько волнуется, что ничего у нее не получится. Но, следуя руководству из рецепта, найденного в интернете, пирог удается на славу. Когда желание приготовить что-нибудь удовлетворено, журналистка берется за тряпку и швабру и наводит в доме порядок. В этих незаметных заботах проходит весь день.       Вечером она снимает высохшее белье, аккуратно складывает его и решает, что оставит, а что отдаст на благотворительность. Запасы постельного белья после этого ощутимо редеют, но Лина чувствует только облегчение. Затем она решает снять шторы с окон во всем доме, постирать их тоже и повесить вместо них новые. За этим занятием ее застает лейтенант Барнс и, разумеется, не может не помочь.       — Ты оставила котенку молоко, — говорит он, заканчивая вешать новые шторы в ее спальне. Лина фыркает.       — Я видела его утром, шарахался возле дома.       — Он голодный, ты его кормишь, конечно он ходит вокруг, — пожимает плечами Джеймс, спрыгивая со стула и критически окидывая взглядом результат своей работы. — Тебе стоит все же дать ему имя.       — Я испекла бисквит с яблоками. Будешь? — переводит Лина тему, не желая говорить о коте.       Барнс поворачивается к Лине и улыбается, едва заметно приподняв уголки губ.       Пока они едят, мужчина смотрит на хризантемы, но ничего не говорит. Как и не упоминает ракушку, которую оставил на подоконнике. Лина уверена на сто процентов, что это его рук дело, но раз он сам молчит, то и она тему не поднимает.       На следующий день Джеймс уезжает по делам на пристань, а Лина стирает шторы, которые они сняли. Развешивая их во дворе, она думает, что это вообще-то не лучшая идея, поскольку в воздухе как-то по-особенному душно, а на горизонте, со стороны океана, собираются густые тучи. Наверняка ночью будет сильный дождь и придется перестирывать эти чертовы шторы. Забив на свое предчувствие, Лина заканчивает с этим и возвращается в дом, чтобы заняться тем, чем руки чесались уже пару дней.       В кабинете отца по-прежнему пахнет пылью и книгами, и наверное, этот запах уже никогда отсюда не выветрится. Заварив себе чай, Лина устраивается за столом и принимается за одну полку, которую все это время игнорировала.       Это ее публикации. Все — с первой и до последней. Аккуратно разложенные по папкам газеты, журналы, часто в нескольких экземплярах, и две книги. Лина не может сдержать грустную улыбку, когда листает все эти с любовью и уважением сохраненные артефакты. Один из журналов, в котором была опубликована ее большая статья из Камбоджи, она сразу узнает: она сама прислала его отцу со своими пометками. Это была первая ее действительно большая работа, и Лина очень волновалась, поэтому перечитывала этот текст сотню раз до публикации и еще столько же — после. Она осторожно листает глянцевые страницы, скользя взглядом по строчкам, которые навсегда врезались ей в память. Цепляется за свои пометки, сделанные ручкой на полях в виде редакторских выносок.       Она была слишком критична к себе. Статья замечательная, и конечно, совершенству нет предела, но разве лучшее — не враг хорошего? Иногда лучше сделать хоть что-то, чем не делать вообще ничего. И сейчас мисс Беннет с уверенностью может сказать, что на тот момент она сделала ровно столько, сколько могла. На последнем развороте вложен лист бумаги, который на первый взгляд выглядит чистым. Лина задумчиво хмурится и разворачивает его, натыкаясь на каллиграфический почерк отца.       «Моя дорогая Лина, тебе не стоит быть такой строгой к себе. Это великолепная статья, и я…». Дальше мысль обрывалась. Журналистка поджимает губы, все еще не в силах оторвать взгляд от нескольких слов. Наверное, отец собирался написать отзыв и поддержать ее, но так и не написал. Интересно, что его остановило?       Сложив бумажку так, как было, Лина вкладывает ее обратно в журнал, и берется за довольно увесистую книгу. На форзаце ее размашистая подпись. На первой странице название и посвящение.       «Человеческому».       Лина усмехается. Она могла бы посмеяться над собой, сказать, что склонна к драматизму, но она прекрасно помнит, сколько всего пережила, прежде чем написать эту книгу. Все слова, изложенные на этих страницах, заслуживали именно такого посвящения. Наверное, все, что Лина делала на протяжении своей карьеры, заслуживало такого посвящения.       Она со вздохом закрывает книгу и откладывает обратно на полку. Затем, подумав, все же включает свой ноутбук и открывает новый документ.       Несколько минут Лина смотрит на мигающий курсор на пустой странице, затем закрывает глаза, делая пару глубоких вдохов, и проводит ладонями по лицу. К черту. Она все равно не собирается никому это показывать. Ей просто нужно расписаться, размять пальцы, написать хоть что-то после долгого перерыва. Девушка щелкает суставами и начинает печатать.       Лина стирает первый абзац, начинает снова. Пустое белое пространство, кажется, смотрит на нее с осуждением, и журналистка торопится, чтобы как можно скорее наполнить его буквами и смыслами. Она не пытается упражняться в остроумии или изысканности письма, просто торопливо щелкает пальцами по клавиатуре, не описывая ничего важного, ничего значительного. И вскоре в голове становится тихо. Все прочие мысли стихают, уступая место главному, и простая, легкая история льется самыми правильными словами, которые приходят сами, вспыхивают в голове. Как перезвон серебряных колокольчиков.       Стук капель дождя отрезвляет Лину. Она недоуменно моргает, пытаясь понять, сколько времени она провела в кабинете, сидя перед ноутбуком. В комнате темно, единственный источник света — голубой экран. Еще несколько секунд требуется Лине, чтобы окончательно вернуться в реальность. Она вскакивает и подлетает к окну.       На улице ливень льет сплошной стеной. Шторы, сохнущие во дворе, повисли на веревках грустными мокрыми полотнами, по которым стекает вода. Лина раздраженно скрипит зубами и выскакивает во двор.       Она становится насквозь мокрой сразу же, как только спускается с крыльца. Кроссовки вязнут в грязном болоте, в которое двор превратился из-за дождя. Не обращая внимания на стекающую по лицу воду, Лина снимает шторы. Их приходится сворачивать сразу, чтобы ткань не испачкалась еще сильнее о мокрую землю. Волоча тяжелые шторы на крыльцо, Лина мысленно проклинает непогоду, шторы и саму себя. Видела же, что собирается дождь. Нужно было снять шторы сразу, как только тот начался… Чего уж теперь сокрушаться.       Девушка оставляет шторы прямо на деревянном настиле веранды. Все равно их нужно перестирывать, а сейчас они слишком мокрые, чтобы заносить их даже в коридор. Скрипя зубами от досады, Лина начинает выжимать тяжелую от воды ткань, но с нее самой льет так, что и ее бы не помешало выжать. Спустя, наверное, добрых полчаса, со штор больше не капает. Довольная собой, Лина плетется к двери. Она снимает мокрые кроссовки у входа, чтобы не тащить грязь внутрь, и толкает дверь.       Та не поддается.       Журналистка хмурится, дергает ручку, толкает дверь сильнее, но результат все тот же.       — Сраная развалюха, — шипит она себе под нос. Взгляд цепляется за гвоздь, на котором раньше висел ключ, и Лине хочется дать себе хорошенькую оплеуху. Надо было оставлять его здесь, но разве же она знала, что ее чертова дверь, оказывается, имеет свойство захлопываться, да еще и в такой неподходящий момент.       Мисс Беннет раздраженно бьет дверь ладонью, но та только дребезжит, будто издевательски хихикая.       — Ладно, — фыркает Лина. Ее начинает потряхивать то ли от злости, то ли от холода. Она натягивает кроссовки обратно, глубоко вздыхает, прежде чем шагнуть с крыльца, и снова ступает под стену дождя.       Окна на кухне закрыты, и снаружи их никак не открыть. Скрепя зубами, Лина обходит дом вокруг, но все остальные окна тоже заперты, как и дверь, ведущая в дом со стороны заднего двора. Лина задирает голову, глядя на открытое окно на втором этаже. Судя по тому, как льет дождь, на полу возле кровати уже наверняка образовалась приличная лужа.       — Тупое говно.       Девушка возвращается на веранду и садится в кресло, чтобы покурить, немного успокоиться и решить, что делать. Ситуация действительно «тупое говно», лучше и не скажешь. На ней только джинсы и футболка, одежда и обувь промокли насквозь, и ее на самом деле потряхивает от холода и нервов. На улице свежо, как осенью, как будто этот дождь забрал все солнечное тепло и остудил нагретый летом остров. Телефон остался в доме, дверь захлопнулась, окна закрыты — внутрь ей не попасть.       Остается только дождаться, пока дождь кончится, и принести лестницу, по которой Барнс залезал на крышу. Ее длины хватит, чтобы Лина смогла залезть в окно своей спальни. Сейчас она этого сделать не сможет: слишком высок риск сломать себе шею.       Лина выкуривает две сигареты подряд и немного успокаивается. Проходит, наверное, около получаса, и к тому времени на улице начинает темнеть, и это совсем не из-за туч, которые заволокли все небо. Журналистка начинает всерьез замерзать. Она задумчиво ходит по веранде, меряя ее шагами, и высовывается из-под навеса, чтобы оценить масштабы катастрофы и прикинуть, когда ливень кончится.       Ее ослепляет молния, и Лина подпрыгивает на месте, когда все вокруг сотрясается от оглушительного раската грома.       — Твою мать!       Не то чтобы она боялась грозы — конечно нет, ей же не пять. Просто это было действительно неожиданно. После первого раската дождь, кажется, начинает лить еще сильнее. Лина раздраженно скрипит зубами, плюхаясь обратно в ротанговое кресло, которое уже промокло от ее одежды. Девушка еще несколько минут размышляет над тем, как ей поступить, и шмыгает носом. Она заболеет, это ясно так же хорошо, как и то, что дождь не закончится ни в ближайший час, ни в ближайшие два часа.       В окнах дома напротив горит теплый желтый свет. Лейтенант у себя дома, сидит со своей кошкой, наверное, смотрит телевизор или читает что-нибудь, гладит Альпин и даже не догадывается, что корабль его соседки потерпел крушение. Лина чувствует себя Розой, которая дрейфует посреди ледяного океана. Она, конечно, выживет, но ощущения все равно паршивые. Примерно в этот момент Лина вспоминает, как в детстве болела пневмонией. Два месяца в лежке. Ей делали жутко болезненные уколы в задницу и она кашляла так, что задыхалась. О, Лина запомнила этот опыт на всю жизнь, и последнее, чего бы ей хотелось, это повторять его из-за такой глупости.       Небеса снова дрожат от громовых раскатов, сверкают молнии, озаряя двор зловещим электрическим светом, в котором деревья и кусты выглядят уродливыми жуткими монстрами. Собрав все мужество в кулак и засунув гордость поглубже, Лина спускается с крыльца и пересекает двор, стараясь не шагать слишком быстро, чтобы не поскользнуться на мокрой дорожке. К тому моменту, как она добирается до крыльца коттеджа Барнса, ее снова можно выжимать. Девушка заносит руку, чтобы постучать, но дверь распахивается прямо перед ее носом.       — Лина? Что случилось, почему ты не дома? — Джеймс вопросительно смотрит на нее, и черт, Лина готова руку на отсечение дать — в его голубых глазах плещется беспокойство. Из комнаты к двери с громким мяуканьем бросается встревоженная Альпин.       — Да блять, — выплевывает Лина то, что вертится у нее на языке. Барнс отступает на шаг назад, позволяя ей войти внутрь, и, как только за ее спиной захлопывается дверь, девушка с облегчением чувствует волну тепла. — Я постирала шторы, повесила их во дворе и забыла про них. Пошел дождь, я побежала снять их, а дверь захлопнулась. Я хотела залезть в дом через окно, но открыто только на втором этаже, а карабкаться по лестнице в дождь хреновая идея.       — Определенно хреновая, — соглашается Джеймс. — Правильно сделала, что прибежала ко мне.       Лина решает умолчать о том, что пошла к лейтенанту далеко не сразу.       — Иди в ванную, я найду что-нибудь, во что ты можешь переодеться.       У Лины нет ни сил, ни желания спорить с Барнсом, особенно когда он использует этот свой командирский голос, поэтому она плетется по коридору к ванной комнате, оставляя за собой мокрую дорожку, как улитка. Джеймс только вздыхает, обменивается взглядами с Альпин и, пожав плечами, идет к комоду, в котором разложил свои немногочисленные вещи. Но прежде чем выбрать что-нибудь из скудного ассортимента своих футболок, Барнс достает чистое полотенце и стучит в дверь ванной.       — Что? — раздается из-за двери испуганно-раздраженный голос журналистки. Джеймс вздыхает:       — Чистое полотенце.       Дверь приоткрывается, и из маленькой щелочки показывается тонкая рука Лины. Она быстро забирает полотенце и снова захлопывает дверь. Оставшись наедине с собой, девушка первым делом избавляется от мокрой насквозь одежды и выжимает джинсы и футболку в раковину, прежде чем пристроить их на сушилке. Мокрые кроссовки она просто ставит на пол, даже не надеясь на то, что они высохнут. Теперь, когда мокрая тяжелая ткань джинс не липнет к ногам, Лина уже чувствует себя намного лучше. Она включает горячую воду и ныряет в душевую кабинку, чувствуя, что ее снова начинает мелко колотить.       Ни о какой неловкости и речи нет. Лина потеряла ее, наверное, в свою же первую командировку, когда ей пришлось жить в одной палатке с другими журналистами, среди которых были как женщины, так и мужчины. Из-за того, что их группа была небольшой, в палатке не было даже условного разделения хотя бы в виде простыней: просто мужчины облюбовали один край помещения, а женщины — другой. Весь быт делили пополам, значительные и не очень ранения, полученные во время работы, тоже обрабатывали все вместе. У Лины там было всего две задачи: выжить и сделать свою работу. Прятаться по углам, чтобы сменить футболку, ей быстро надоело, поэтому чувство стыда за то, что кто-то случайно увидел кусок ее голой кожи, очень скоро притупилось.       Не то чтобы это сделало ее какой-то бесстыдницей, конечно же нет. И Лина радовалась, если в командировке у нее было личное пространство, как и любой нормальный человек. Но на чувство неловкости не оставалось ни сил, ни времени.       Поэтому сейчас она довольно спокойно плескалась в душе в доме лейтенанта. Тесное помещение быстро заполнилось густым душным паром, но Лина все стояла под струями горячей воды, отогреваясь. Когда ее коже вернулся нормальный цвет в зубы окончательно перестали стучать, она закуталась в полотенце и прибралась после себя, вытерев всю влагу с пола и стен. В дверь снова раздался стук.       — Я тут принес кое-чт…       Барнс замолкает на полуслове. На мгновение его глаза расширяются и он пялится на Лину, но быстро берет себя в руки и отводит взгляд в пол. Она усмехается про себя, успев заметить его реакцию.       — Спасибо, лейтенант, — благодарит Лина, забирая сверток одежды и снова закрывая дверь в ванную. Она торопливо натягивает предложенную футболку, принимается за волосы, тщательно промакивая их полотенцем, и размышляет, что делать с нижним бельем. Не то чтобы у нее где-то были припрятаны запасные абсолютно сухие трусы. Журналистка вешает полотенце на сушилку рядом со своей одеждой и задумчиво смотрит на мокрое белье. Как бельмо на глазу.       Куда его деть, черт возьми? И другой вопрос на повестке дня: что надеть на себя?       Можно было бы, конечно, натянуть мокрые трусы обратно, обеспечив себе тем самым, как минимум, цистит. Лина задумчиво постукивает пальцами по раковине и косится на спортивные штаны, которые ей принес Барнс. И вот теперь запоздалое смущение догоняет ее и обрушивается удушливой волной. Грудь и шею покрывают красные пятна, которые медленно ползут на лицо. Единственным вариантом видится сидеть в ванной до тех пор, пока ее нижнее белье не высохнет.       В дверь снова стучат, и Лина подпрыгивает на месте, вздрагивая всем телом.       — Да?       — У тебя там все в порядке? Я заварил чай. Тебе нужно выпить его, пока он не остыл, если ты действительно не хочешь заболеть, — голос Джеймса из-за двери звучит приглушенно. Лина судорожно пытается найти какой-нибудь выход. Нет, сидеть в ванной это не вариант. Это как минимум невежливо, как максимум глупо.       Через минуту дверь в ванную распахивается и вместе с облаком пара в коридоре появляется мисс Беннет. Джеймс выглядывает из гостиной, дабы обозначить свое присутствие, и с удовлетворением отмечает про себя, что его незваная гостья надела одежду, которую он ей предложил. Футболка даже сидела на девушке вполне сносно, как если бы она была оверсайз. Зато свободные спортивные штаны висят на Лине, как парашюты.       — Согрелась? — спрашивает мужчина участливо, когда Лина на негнущихся ногах заходит в гостиную. Она садится на розовый диван, держа спину так прямо, будто проглотила жердь, и кивает. Барнс пододвигает к ней стоящую на кофейном столике большую дымящуюся кружку, из которой пахнет травами и медом. — Пей чай. Я сейчас вернусь, нужно протереть пол в коридоре.       Лина делает глоток чая, стараясь успокоиться, и греет руки о кружку. Альпин устраивается на ковре и начинает вылизывать свою и без того идеальную шерсть, и журналистка наблюдает за кошкой, когда вспоминает, что видела швабру в ванной.       Джеймс старается не смотреть на ярко-розовые хлопковые женские трусы с вырезанным сердечком на заднице, но они сами собой притягивают взгляд. Успокойся, болван. Как будто никогда не видел женское белье. Видел. Барнс, как и собирался, протирает шваброй полы в коридоре. Нарочно делает это медленее, чем мог бы, давая себе дополнительное время на то, чтобы успокоиться. Но потом ему приходится снова зайти в ванную и поставить швабру на место, и взгляд снова сам собой цепляется за розовые трусы.       Он возвращается в гостиную с совершенно непроницаемым выражением лица и садится на диван рядом с Линой. Наверное, стоило сесть немного дальше, но теперь будет ужасно неловко, если он отодвинется. Барнс чувствует себя так, будто играет жутко сложную партию в шахматы — а с ними у него всегда дела были плохи. Гораздо лучше ему давался бильярд. Джеймс пытается отвлечься, вспоминая, как отец учил его загонять шары в лузы, и как потом, когда он уже поступил на службу в армию, вместе с сослуживцами в выходные они веселились в барах и тоже играли в бильярд. Лина прочищает горло и ерзает, пытаясь сесть поудобнее. Глаза Барнса ему совершенно не подчиняются. Едва заметив краем глаза движение сбоку, он уже не в силах отлепить взгляд от женских бедер, скрытых плотной серой тканью. Его спортивные брюки висят на ней, как мешок, и нет ничего более антисексуального.       Но он, черт побери, знает, что под этими штанами нет ничего.       Он изо всех сил старается делать вид, что все нормально, и пытается заставить себя так думать. Она все сделала правильно, выбрав свое здоровье и комфорт. И на самом деле, Барнс больше бы переживал, если бы знал, что Лина сидит тут в мокром белье. Но это не значит, что он не переживает сейчас. Он сглатывает тугой ком в горле и неловко ерзает на диване, стараясь принять как можно более непринужденную позу.       — Ну, эм, как тебе чай?       Ему кажется, что собственный голос звучит совершенно по-идиотски и Лина наверняка слышит в нем истеричные ноты.       Лина ничего не слышит. У нее звенит в ушах, и она мечтает казаться такой же равнодушной и собранной, как Джеймс.       — Изумительный, — отвечает она. Они разговаривают, как два английских аристократа в плохо написанной пьесе.       — Может, ты хочешь есть? — не унимается Барнс, используя все свое гостеприимство только чтобы разрядить обстановку. Лина отрицательно качает головой. Единственная, кто не чувствует никакого напряжения, это Альпин, которая скрупулезно умывается, не пропуская ни одной своей волосинки. Журналистка вспоминает, как Джеймс рассказывал, что Альпин подобрали на улице. И как только уличная кошка может иметь такие повадки?..       Несколько минут они сидят в молчании. Дождь стучит по крыше и окнам, гром грохочет все сильнее и сильнее. Стихия бушует с невероятной силой, и Лине кажется, что они с Барнсом просто спрятались в маленьком уютном коконе, куда не может пробраться непогода. Словно в мире вообще не осталось ничего, кроме воды и ветра, но здесь сухо, тепло и спокойно. Журналистка допивает свой чай и ставит кружку обратно на журнальный столик, все еще ощущая эту парализующую неловкость в воздухе. Теперь, когда она окончательно согрелась, а ее волосы даже начали пушиться, подсыхая, она снова чувствует, как в груди скребется стыд. Не стоило, наверное, вести себя так эгоистично. Ничего бы с ней не случилось, если бы она провела ночь на веранде.       Лина снова вспоминает, как болела пневмонией, и ее передергивает. Нет, уж лучше она в глазах Барнса будет какой-то навязчивой и грубой, чем еще раз переживет нечто подобное. Кроме того, не похоже, что он был занят чем-то важным, от чего она его отвлекла. Так что ничего такого в ее появлении нет.       — Прости, что вот так ворвалась, — все же говорит она тихо. — И спасибо, что пустил. За чай и вообще за все, — выдавливает из себя Лина, тщательно подбирая слова, чтобы не упомянуть тот факт, что ее вещи вместе с нижним бельем все еще сушатся в ванной.       — Не за что, — отзывается Барнс. Он прочищает горло и снова ерзает на месте, будучи не в состоянии чувствовать себя так, словно все мышцы в его теле внезапно стали деревянными. Нельзя и дальше сидеть в тишине, нужно поговорить или предложить посмотреть что-нибудь… Но ни одной подходящей идеи не находится в его глупой голове. — Посмотрим телевизор?       Девушка молча кивает. По телеку показывают вечернее шоу со звездами: они сидят за большим круглым столом в красивой студии и предаются каким-то воспоминаниям вместе с довольно обаятельной и располагающей ведущей. Джеймс не переключает программу, когда среди приглашенных гостей шоу узнает Гвен. Ее лицо буквально светится, волосы аккуратно уложены и на ней блузка сложного оттенка, идеально подходящего к ее глазам. Барнс с ней не общался особенно близко после довольно неловкого двойного свидания, но она была лучшей подругой Пенни, поэтому они часто пересекались на общих праздниках и уикендах. Гвен при личном общении и на экране производила одинаковое впечатление женщины, которая совершенно не боится быть собой, и наверное поэтому за ней было так интересно наблюдать и поэтому она быстро завоевала любовь людей, когда стала актрисой.       Звезды в студии обсуждают фильм, который вышел перед Рождеством — дебютная для Гвен Стейси картина, и поэтому сейчас на шоу ей уделяют особое внимание.       — Ты знаком с миссис Стейси? — спрашивает Лина, не отрывая взгляд от экрана, где Гвен и еще один актер играют в бир-понг, а остальные гости шоу и зрители их активно поддерживают.       — Ага, — потирая шею, кивает Джеймс. — Но не сказал бы, что бы прям друзья.       — Мне она нравится. Она кажется клевой. И как актриса очень хорошая, — решает поделиться своим мнением журналистка. — Думаю, она имеет все шансы стать одной из самых молодых актрис, получивших Оскар. И с мистером Сон они хорошая пара. Я была впечатлена, когда на взлете карьеры миссис Стейси объявила, что выходит замуж.       Барнс мрачно усмехается. Со стороны отношения Гвен и Тэена действительно выглядели словно со страниц глянцевых журналов: оба молодые и талантливые, успешные, глубоко любящие друг друга. И только узкий круг лиц были в курсе того, что Тэен был одним из сообщников Мандарина.       Не Джеймсу его судить. Он, как никто другой, знал, насколько важен второй шанс. И если бы не был в курсе истории знакомства Гвен и ее теперь уже мужа, едва бы поверил в это. Тэен производил впечатление мужчины, которого в жизни интересуют только музыка и Гвен. Все, что связывало его с Мандарином, теперь было стерто.       Барнсу порой тоже хотелось бы стереть все, что было с ним до их встречи со Стивом спустя много лет, но он каждый раз прятал эти малодушные мысли поглубже. Это мрачная, болезненная часть его биографии, которая все же является ее частью. Зимний Солдат навсегда часть Джеймса Барнса, с этим ничего нельзя поделать, и Джеймс давно научился дружить с не самой приятной частью себя. Он гордился собой. Гордился тем, как смог переступить через все дерьмо, окружавшее его долгие годы, и начать жизнь заново. Теперь у него было все, о чем он мог только мечтать, будучи мальчишкой.       Мирное небо над головой, друзья, ставшие семьей, любимая работа. Ответственность и доверие, которое он не мог не оправдать. Джеймс неосознанно расправляет плечи, когда думает об этом, и ему тотчас становится стыдно за свои мысли о мисс Беннет.       Сейчас он лейтенант армии США, он член совета «ЩИТа и МЕЧа», он Белый Волк, кавалер ордена Объединенной организации населения Млечного пути и еще бла-бла-бла — длинный список регалий и заслуг. Последнее, что должен делать такой человек, являющийся помимо прочего еще и исключительным джентльменом, это думать о трусах девушки, которую он опекает.       — Да, она действительно клевая, — соглашается Джеймс, решив, что лучше продолжить разговор о Гвен, чем мысленно казнить себя. — И они с Тэеном чудесная пара. Планируют свадебное торжество в конце лета в Австралии.       — Далековато, — присвистывает Лина. Барнс пожимает плечами:       — Думаю, ради лучшей подруги миссис Старк злоупотребит служебным положением и выделит парочку сверхзвуковых самолетов.       Журналистка усмехается. Она прижимает колени к груди, обнимая их руками, и опускает взгляд. Шоу прерывается на рекламу. Ее голос звучит совсем тихо, заглушаемый болтовней телевизора и шумом дождя:       — Ты бывал когда-нибудь на свадьбах?       — Да, — без запинки признается Джеймс. Он задумывается на секунду, припоминая: — Незадолго до того, как я вернулся в Нью-Йорк, меня пригласили на свадьбу миссис Поттс и мистера Хогана. Потом я был гостем на свадьбе Питера и Джессики. Ты наверное слышала о ней, она редактор «Дейли Бьюгл Нью-Йорк», — Лина понятливо кивает и поджимает губы. — И весной я был свидетелем на свадьбе Пенни и Тони.       Он хмурится и задумчиво чешет подбородок. Многовато свадеб, особенно если приплюсовать к ним роспись Уэйда и Мэй, которую они никак не отмечали. В их большой компании, пожалуй, только они с Эдди оставались холостяками без отношений.       — А ты?       — Только на своей, — кисло усмехается Лина. Рекламный блок заканчивается, на экране снова появляется студия вечернего шоу, зрители в студии аплодируют, а гости возобновляют прерванную беседу. По их тону ясно, что время передачи подходит к концу. — Хотя свадьбой это с большой натяжкой можно назвать. Я была слишком молода, мне казалось, что все эти пышные торжества с банкетами, белым платьем и клятвами это ерунда и настоящей любви все это оформление не нужно. Мы просто расписались и поужинали.       — Черт, это самая грустная свадьба, о которой я когда-либо слышал, — качает головой Джеймс. — Особенно учитывая, что потом вы еще и развелись.       Лина нервно смеется, и Джеймс заражается этим неловким весельем. Шоу, которое они смотрят, тем временем заканчивается — его закрывает живое выступление каста фильма с исполнением главного саундтрека. Актеры сначала стараются, а потом начинают дурачиться и кидать друг в друга конфетти, падающее на них с потолка. Журналистка с интересом наблюдает за этим, постепенно расслабляясь и успокаиваясь. Ей даже кажется, что она вполне может задремать, разморенная горячим душем и чаем и убаюканная бормотанием телевизора. После титров шоу сразу начинается заставка известной киностудии, а затем на экране появляется заголовок фильма.       — О нет, давай переключим на что-нибудь другое, — ворчит Лина.       — Почему? Я не видел этот фильм, — Джеймс недоуменно хмурится, уже заинтригованный. Журналистка огрызается:       — Ты почти никакие фильмы не видел.       Барнс поворачивается к ней, на секунду их взгляды скрещиваются, и Лина с воем сдается, откидываясь на спинку дивана. Почему вообще этот здоровый мужик выглядит таким милым и растерянным и почему она не может отказать ему?.. Лина чувствует себя глупо. Она ковыряет ногтем заусенцы на пальцах, краем глаза следя за происходящим на экране. В фильме пока не происходит ничего такого, но у Лины уже дрожь по телу, потому что она прекрасно знает, что будет дальше. Пока она нервно терзает свои пальцы, Барнс даже чуть подается вперед, заинтересованный фильмом.       Девушке хочется закатить глаза.       Пока на экране разворачивается завязка фильма, Лину одолевают смешанные чувства. С одной стороны, ее тело сковывает страх, а к горлу подкатывает тугой ком тошноты. Но с другой Барнс выглядит таким увлеченным всем происходящим с персонажами, что ей не хочется портить ему удовольствие.       — В каком году вышел этот фильм? — спрашивает он, неотрывно следя за сменяющимися кадрами. Лина выдавливает из себя:       — В восьмидесятом.       Дэнни на своем трехколесном велике едет по коридору, ничего не подозревая, и у Лины холодеют руки. Мальчик поворачивает за угол, и журналистка вздрагивает. Абсолютно симметричный кадр только добавляет сюрреализма и ощущения неправильности происходящего, когда в конце коридора появляются две девочки в аккуратных голубых платьях.       — Привет, Дэнни, — говорят девочки. — Приходи поиграть с нами.       За окном раздается особенно сильный раскат грома, вспыхивает яркая молния. На экране появляется двадцать пятый кадр с растерзанными телами детей, и сразу после телевизор гаснет вместе со всем светом в доме.       Джеймс издает тихое «ох», а Лина взвизгивает не своим голосом.       Все происходит за секунду, не более. Альпин срывается с места, напуганная то ли криком гостьи, то ли раскатами грома и отключением электричества, и убегает куда-то вглубь дома, громко стуча лапами по полу. Барнс реагирует так же молниеносно, как его кошка: он сгребает Лину в объятия.       Лина дышит, как напуганный кролик, в ушах еще звенит от собственного крика. Кислорода решительно не хватает, и она не сразу понимает, что причина не в страхе, а в том, что сильные мужские руки слишком крепко прижимают ее к чужой груди. Барнс успокаивающе гладит ее по спине и голове, и держит, как в тисках, не позволяя отстраниться ни на дюйм. Все вокруг погружается в темноту и тишину, в которой звук дыхания кажется просто оглушительным. Девушку по-прежнему потряхивает.       Вот это острые ощущения от просмотра! Полное погружение.       — Прости, — бурчит Джеймс. Лина упирается ладонями ему в грудь, стараясь не отвлекаться на то, насколько каменным и напряженным он кажется, и слегка отстраняется. Ее сердце стучит где-то в горле сильно, как отбойный молоток. Но и сердце Барнса бьется ничуть не спокойнее, журналистка чувствует его под своей ладонью. Она качает головой:       — Ты не виноват. Просто… блять, — ругается она, будучи не в том состоянии, чтобы подбирать слова. — В детстве этот фильм меня очень напугал, с тех пор я терпеть не могу ужастики. А тут еще… гроза эта, и свет выключился, — Лина говорит быстро, проглатывая окончания, и уже не знает, от чего ее трясет больше: от пережитого страха или от близости лейтенанта.       — Альпин тоже испугалась.       — Еще бы, я так заорала.       Он тихо свистяще смеется, и его грудь вздрагивает.       — Я просто никогда раньше не видел подобных фильмов, — оправдывается Джеймс. Его ледяная металлическая рука медленно скользит по спине Лины, вызывая табун мурашек на коже. Ее холод обжигает сквозь тонкую ткань футболки.       — Это классика, — выдавливает из себя девушка. — Кубрик… Он гениальный режиссер. Из-за него этот фильм такой жуткий. Я читала книгу, по которой он снят, когда была подростком, и она не произвела на меня подобного впечатления даже на половину, — зачем-то продолжает она бормотать, пытаясь таким образом отвлечься от того факта, что Барнс все еще держит ее в своих руках и, черт возьми, продолжает гладить осторожно и бережно. И если бы ее саму не трусило так сильно, она бы точно заметила, как подрагивают пальцы Джеймса.       — Я хочу почитать книгу, — глухо отвечает он.       А я не хочу, чтобы ты отпускал меня.       Лина сжимает челюсть, чтобы слова не сорвались с языка. Но они, нетерпеливые, горячие, звонкие, только множатся у нее во рту, и в какой-то момент ей кажется, что если она продолжит молчать, то просто лопнет, и все эти глупости, которые она держит в себе, рассыпятся по всей гостиной, как миллионы крошечных шахматных фигурок.       — Ты чувствуешь что-нибудь своей металлической рукой?       Из всех возможных вариантов она выбрала самый бестактный, но теперь уже поздно.       Ладонь Джеймса на мгновение замирает, переставая гладить спину Лины. А затем прижимается сильнее.       И что-то меняется. Теперь он обнимает ее не чтобы успокоить, а потому что хочет. Колокольчики в груди девушки понимают это раньше, чем она сама, и отзываются на прикосновение одобрительным звоном.       — У нее такая же чувствительность, как и у моей родной руки.       Лина только шумно выдыхает и обмякает, как сдувшийся воздушный шарик. Они сидят в тишине, вслушиваясь в шум дождя и грозы и в дыхание друг друга, и оба боятся пошевелиться, чтобы не нарушить это хрупкое равновесие. Джеймс изо всех сил старается не думать о нижнем белье своей гостьи и о тепле ее тела, о ее тяжелом горячем дыхании, которое ощущается на его коже, как разряды тока. В небе сверкают огромные молнии, а между женщиной и мужчиной в небольшой гостиной — крошечные электрические зигзаги. Его вибраниумовую руку сейчас закоротит, честное слово.       И как бы не хотелось просидеть так до утра, Лина довольно скоро чувствует, как у нее затекает бедро. Она неловко приподнимается, стараясь лишний раз не касаться Барнса, опирается ладонью о диван. Он смотрит прямо на нее, и в темноте его глаза кажутся черными.       — Ты можешь занять мою кровать, — заставляет Джеймс себя говорить. Слова даются с трудом. — Подожди здесь, я только сменю белье.       — Я посплю на диване, — пытается останавить его девушка. Барнс качает головой:       — Еще чего. Почему не на коврике у двери?       Журналистка тихо смеется. Вдвоем они идут в спальню на втором этаже. Лине приходится передвигаться по стене, в то время как Джеймс прекрасно ориентируется в полной темноте. В спальне он находит свой телефон и включает на нем фонарик, оставляя на массивном комоде, чтобы не менять постель в кромешной тьме. Лина останавливается в дверях, не зная, куда себя деть. Она в его одежде и собирается лечь в его кровать. Звучит как завязка какого-то эротического романа, но никакой романтикой тут даже не пахнет. Девушка порывается помочь Барнсу со сменой постельного, но он только бросает на нее предупреждающий взгляд.       Из-за того, что произошло в гостиной, неловкости между ними теперь еще больше. Джеймс бросает все силы на то, чтобы заняться постелью, мысленно проговаривая каждое свое мелкое действие, но это едва ли помогает не думать о Лине. Ему кажется, что его голова сейчас лопнет. Он вспоминает ее, замотанную в полотенце. Как капли воды стекали с мокрых волос. Очерченные, но не слишком острые ключицы, голые плечи. Черт, он едва ли когда-нибудь сможет это забыть. И потом… как она испугалась, а он не придумал ничего лучше, чем просто обнять ее, а она — тоже хороша — прижалась к нему.       Джеймс думает обо всем сразу. И о том, как она дрожала, промокшая под дождем, и как ее трясло от страха, и о том необычном нежном электричестве, искрящем между ними, и о ее розовых трусах, которые все еще сохнут в ванной. Он думает обо всем сразу, и за все эти проклятые мысли ему хочется хорошенько врезать себе.       — Ну вот, прошу, — разобравшись с наволочками, с гордостью кивает Барнс. Отлично, сейчас они попрощаются и он пойдет в гостиную, где в одиночестве вдоволь истерзает себя за каждую крамольную мысль.       — А ты где будешь спать?       В темной комнате, где единственным источником освещения служит фонарик на телефоне, Лина все еще неловко переминается с ноги на ногу. Их взгляды снова пересекаются, и глаза Барнса такие пронзительные, будто он пытается одним взглядом пригвоздить девушку к стене. Лина слегка наклоняет подбородок вниз, прекрасно зная, что так ее лицо кажется милее, опускает глаза вниз, словно стыдится своего вопроса, а затем сразу снова смотрит на Джеймса осторожно и с томительным ожиданием в глубине темных глаз.       Она делала это сотни тысяч раз. Это всегда срабатывало.       Он смело, почти с вызовом, смотрит на нее в ответ, и она видит в его глазах небо и сталь. И если бы она не знала его, то наверное, испугалась бы.       — Хочешь, чтобы я спал здесь?       Его голос звучит хрипло. Не так, как обычно. Предостерегающе. И хотя Лина уверена в том, что Барнс ее и пальцем не тронет, по ее позвоночнику все равно бегут мурашки.       — Это твой дом.       — Я просто арендую его.       — Мне страшно.       Он вздыхает и выключает фонарик, поддавшись на эту простую манипуляцию. Густая темнота тут же проглатывает спальню, и на несколько секунд Лина теряется в пространстве, плохо представляя себе, где кровать, а где Джеймс.       — Ты не боишься грозы, не боишься войны, но боишься ужастиков, которые могут напугать только ребенка, — раздается его тихий голос ближе, чем Лина ожидала. — Я уже начал думать, что ты какая-то неправильная. И я рад, что узнал о твоих страхах.       Лине хочется сказать, что он знает не только о ее страхах, но и вообще знает о ней гораздо больше, чем кто-либо, но она вовремя прикусывает язык. Глаза быстро привыкают к темноте и она различает внушительный силуэт мужчины. Он стоит в паре шагов от нее и видимо ждет, пока она уляжется. Не желая нервировать его, журналистка ныряет под одеяло. Кровать оказывается гораздо мягче, чем она могла себе представить, а постельное пахнет цветочным кондиционером для белья. Лина с удовольствием утыкается носом в подушку, вдыхая этот приятный запах, и гадает, было бы ей приятнее лечь в постель, в которой уже лежал лейтенант хотя бы раз. Она замирает, ожидая, что матрас вот-вот прогнется под тяжестью Джеймса, но этого не происходит.       Зато она слышит его тихий вздох и то, как еле слышно шуршит его металлическая рука, пока пластины калибруются. Девушка поворачивается на звук и обнаруживает Барнса сидящим на полу возле кровати. Черт, если она двинется вперед еще на пару дюймов а он повернет голову то они столкнуться носами.       В животе все сжимается от этой мысли. Лина застывает, боясь слишком громко вздохнуть.       На втором этаже коттеджа еще сильнее слышно, как дождь лупит по черепице, создавая характерный грохот. Стихия все беснуется, даже не думая успокаиваться. За все время, прошедшее с тех пор, как Лина сюда вернулась, это самый сильный дождь. Настоящая летняя гроза. Утром будет самая замечательная погода из всех возможных: тепло и свежо, и воздух необыкновенно чистый, разряженный. Из-за грозы Лина промокла и оказалась у Барнса, испугалась «Сияния», услышала стук сердца Джеймса и его сбитое дыхание, узнала, что его железная рука такая же чувствительная и такая же нежная. Ей казалось, что из-за переохлаждения под дождем ее сознание слегка помутилось, и наверное, так оно и было. Уверившись в том, что все можно свалить на грозу, Лина чувствует, как ком стыда и тревоги в животе постепенно расслабляется.       Джеймс поворачивается к ней. В темноте его глаза зловеще поблескивают, и Лина перестает дышать, сама того не замечая.       Он смотрит в ее глаза. Затем опускает взгляд на ее губы.       Он так долго верил в то, что кому-то может быть страшно с ним, а не без него.       С Линой он как будто возвращается к самому себе, к тому Джеймсу, которого он знал до падения с поезда. Он не идиот, он прекрасно видит, что эта женщина явно не в порядке, но иногда… Иногда он забывается. В редкие моменты, когда она нуждается в его защите, или когда чисто по-женски манипулирует им, используя свое очарование. Раньше женщины вели себя с ним именно так.       Если бы они встретились в каком-нибудь шумном баре, где он бы пил на спор и играл в бильярд, он бы не подошел к ней, чтобы предложить угостить ее выпивкой. Но если бы она сама бросила бы на него хоть один взгляд, который длился бы более секунды, Джеймс бы обязательно позвал ее на свидание. Ему никогда не нравились такие, как мисс Беннет. Стервозные блондинки, которые точно знают, чего хотят. Он выбирал милых и дерзких девушек, а от таких, как Лина, старался держаться подальше. Роковые красотки были не для него.       Но теперь? Сейчас? Сейчас эта роковая красотка была для него? Если он и дальше будет помогать ей, заставит ее снова стать прежней собой, посмотрит ли она на него, как на мужчину, не из чувства благодарности?.. Ему бы так хотелось знать ответ.       Лина просыпается и первые несколько секунд панически не понимает, где находится. Она садится на кровати, потирая глаза. В голове слегка звенит.       С первого этажа дома доносится бодрая музыка. Журналистка неслышно выскальзывает из спальни и сразу же крадется в ванную. Умывшись и переодевшись обратно в свою уже высохшую одежду, она аккуратно сворачивает одолженные вещи Барнса, берет свои все еще мокрые кроссовки и выходит в коридор.       — Доброе утро, Спящая красавица, — приветствует ее Джеймс из кухни. Попытка уйти незамеченной провалена. А на что она вообще надеялась? Она не шпионка, а журналист.       Он усаживает ее завтракать, не обращая внимания на слабые попытки возразить. Альпин щурится, глядя на гостью, но ведет себя тихо. Джеймс ведет себя, как обычно, мастерски делая вид, что прошлой ночью ничего из ряда вон не случилось. У Лины голова кругом.       Когда с едой покончено, Барнс дает девушке сухие тапки, оставленные хозяевами коттеджа для гостей, и они вдвоем выходят на улицу. Лина оставляет одежду лейтенанта на веранде и курит, пока мужчина пристраивает к окну лестницу. Черт возьми, первая сигарета после стольких часов вынужденного воздержания это в сто миллионов раз лучше, чем секс. Но полностью отдаться процессу не получается. Джеймс очень скоро появляется из-за угла дома, хмурый и недовольный, поскольку полностью проиграл в споре с Линой. Он настаивал на том, что залезть в дом через окно должен он.       — Уверена, что хочешь сделать это сама?       — Я сделаю это сама, а ты будешь уважать мое решение, — ворчит девушка, подходя к лестнице. Та выглядит довольно надежно, но еще надежнее выглядит Барнс, стоящий рядом. Лина резво взбирается по лестнице на скат крыши.       — Осторожно, черепица скользкая после дождя!       — Вот я же без тебя не знаю, умник, — шипит себе под нос Лина. Осторожно ступая, она быстро добирается до окна. Джеймс провожает взглядом ее тонкий силуэт, исчезающий в окне, и, удовлетворенно выдохнув, уносит лестницу на место. Через несколько минут Лина открывает входную дверь.       — Я собираюсь поехать на пристань, у Фрэнка опять что-то с лодкой. Ржавое корыто… — ворчит Барнс и затем выпаливает Лине прямо в лицо: — Хочешь со мной? — Девушка протискивается мимо него и сгребает оставленные на веранде мокрые шторы и вещи лейтенанта.       — Нужно разобраться с этим, — качает головой Лина. — Я… я постираю твои вещи и принесу тебе, хорошо?       Джеймс хмурится, но кивает, а затем уходит.       Погода действительно просто потрясающая, как Лина и ожидала. Трава блестит от влаги, воздух такой свежий и чистый, что хочется дышать и дышать. Журналистка открывает в доме все окна, добросовестно занимается стиркой, снова развешивает шторы во дворе, убедившись, что на небе нет ни одного облачка. Футболку и штаны Джеймса вешает на веранде.       Весь день она старается занять себя чем-нибудь, чтобы не думать о прошлой ночи. Ничего такого не произошло. Не зря говорят, что утро вечера мудренее. Ночь всегда все преувеличивает, а свет помогает увидеть реальное положение дел. Между Линой и Джеймсом совершенно ничего не изменилось, он просто по-соседски помог ей, как настоящий мужчина не оставил в затруднительном положении и не воспользовался им. Они просто посмотрели телевизор. Да, Лину напугал фильм, но что в этом необычного? Совершенно ничего.       Не имея желания возиться с какими-то замысловатыми блюдами, Лина просто закидывает овощи и мясо в духовку. Без особого интереса листает одну из книг из папиной библиотеки, потом еще немного пишет за ноутбуком. Когда Барнс возвращается с пристани, он заглядывает к ней и предлагает поужинать вместе, но журналистка отнекивается, ссылаясь на какие-то свои дела.       Джеймс кажется озадаченным. Лина все еще сгорает от неловкости, хоть и пытается убедить себя в обратном. Герои в ее легком рассказе, который она пишет просто из желания что-то писать, начинают как-то двусмысленно поглядывать друг на друга. Взбесившись, что персонажи начинают жить своей жизнью, девушка захлопывает ноутбук. Ей хочется снова выпить, но она слишком хорошо помнит, как чуть не саданула Барнса разделочной доской, поэтому находит своему рту другое применение и долго курит, лежа в гамаке на веранде.       Хреновое место, поскольку отсюда открывается прекрасный вид на футболку и штаны лейтенанта. Они слегка покачиваются на ветру и уже почти высохли. Лина закатывает глаза и притаскивает в свой гамак начатую книгу. «Граф Монте-Кристо» мало-мальски увлекает ее, особенно когда Лина беспощадно пропускает целые страницы, на которых Дюма растекается какой-нибудь своей великой графоманской мыслью.       Следующим утром Лина просыпается от шума газонокосилки. Мысленно проклиная противного соседа, она спускается вниз и с грозным видом выходит на крыльцо, скрещивая руки на груди, чтобы казаться еще более агрессивной.       Во дворе ее дома обнаруживается Барнс, который неторопливо косит траву. Высохшие шторы сняты с веревок, аккуратно свернуты и лежат в кресле на веранде. Заметив девушку, Джеймс приветственно машет ей рукой. Лина курит, с некоторым ужасом наблюдая за бурной деятельностью, которую этот мужчина развернул на ее участке. Вряд ли она сама добровольно захотела бы стричь газон, от которого осталось одно название. В груди снова расцветает чувство благодарности.       Покурив, окончательно проснувшись и немного успокоившись, Лина только теперь замечает лежащий на веранде небольшой яркий букет. Цветы пахнут дождем и морем, и журналистка догадывается, где Барнс собрал их.       Она ничего не говорит, не желая отвлекать Джеймса. Возвращается в дом и меняет цветы в вазе, а затем садится за стол и, положив устало голову на скатерть, смотрит на пышный букет скромных и нежных цветов. Скатерть приятно холодит щеку, со двора доносится шум газонокосилки, и Лине кажется, что она проснулась героиней какого-то романтического фильма. Она снова вспоминает, как лейтенант гладил ее по спине своей металлической рукой, и у нее кружится голова.       Лина никогда не была романтической героиней. Она всегда была воином, творцом или, в крайнем случае, роковой красоткой. Если она и разбивала сердца, это не значило, что в финале любой истории оставалась счастливой. Но теперь все было как-то по-новому.       И черт возьми, Лина не хотела сопротивляться этому.