Часть 22

      — Но вы не можете встречаться! — бурно возразил я.       — Почему? — спокойно спросил Танту. Его лицо в этот момент выражало лёгкое раздражение, но в целом он был спокоен, как и всегда. — Потому что два года назад у вас была интрижка, а теперь ты ей и пары слов сказать не можешь без издёвки?       — Это была не интрижка! — я негромко хлопнул ладонью по столу. — Мы любили друг друга, просто обстоятельства сложились... не в нашу пользу. Ключевое слово — «любили». Но это уже неважно. Проблема заключается в другом.       — В том, что мой лучший друг замутил с моей бывшей?! Да, Танту, это проблема. От тебя я такого точно не ожидал. Да как это вообще может быть?!       — Легко и просто. Я уже объяснял: нам хорошо вместе. Однако проблема наших с ней отношений совсем не в том, что Амалия твоя бывшая.       — Не в этом?! — вспылил я. Оставаться таким же спокойным, как Танту, мне не удавалось никогда. — В чём тогда? Если не в том, что мой друг подлый предатель, а бывшая та ещё сука, то я не знаю...       — Йост, — друг тихо посмеивался, потирая веки, — ты слишком многое о себе думаешь. Никому нет дела до вашей интрижки столетней давности, даже Амалии. Никто не предавал тебя и никто не желает тебе зла. Просто...       — Просто что?! — взрываюсь я.       — Все живут настоящим и двигаются в будущее. Все, кроме тебя.       — Это неправда, — пожал головой я. — Если бы это было действительно так, то вряд ли бы я вообще дожил до этого разговора. И вообще...       — Тогда объясни мне, почему ты не остался подольше с Джией, которая, между прочим, твоя нынешняя девушка, а поехал в Амстердам следом за Амалией?       — Я ехал не за Амалией, — огрызнулся я. — Мы собирались писать песню на Евро, если ты ещё не забыл.       — Так почему мы ещё не пишем её?       — Суббота же, — пожал плечами я.       — И?       — Ну, выходной вроде как...       — С каких это пор тебя останавливает день недели? — скептично спрашивал друг. — Ты меня и ночью поднять можешь, если к тебе пришла идея.       Танту подошёл к столу, где по-прежнему оставалось ещё два целых бокала. Притянув к себе ближе один из них, он немного налил вина и поднёс его ко рту.       — Подожди-ка, — так и не выпив, он поставил бокал обратно на стол, обеими ладонями упираясь в деревянную столешницу. — Мы могли начать работу ещё в Италии. Почему не начали?! Зачем было ехать сюда?       — Я думал, мы устроили отпуск, — пожал плечами я.       — Отпуск, говоришь? — Его брови сошлись к переносице, взглядом он гипнотизировал бокал с вином, затем серьёзно посмотрел на меня: — С каких пор ты устраиваешь отпуск от любимого дела?       Вот ведь доебался... Зачем я всё это устроил? Да я и сам не знаю. Действительно, можно было остаться со своей любимой вдвоём, а не игнорировать её звонки; давно стоило начать работу над песней, а не прикрываться отпусками и выходными. Меня, в сущности, никогда не волновало, когда и в какой момент заниматься любимым делом. Для меня оно как воздух: необходимо и оживляюще. Только в последнее время ощущение, будто моё горло крепко сжато, и доступ к кислороду перекрыт. А самое дурацкое – это не чья-то чужая рука мешала дышать, а моя собственная. Как удавка на шее самоубийцы.       — Можешь не признаваться мне в том, что чувствуешь, я пойму, — скрестил руки на груди продюсер, — но признайся самому себе. Вот увидишь, станет легче.       Я знал, к чему ведёт Танту. Он же, в свою очередь, точно знал, что я понимаю, о каком именно признании идёт речь.       — Какая теперь разница, — вздохнул я, — больше в признаниях нет смысла даже самому себе.       — Ты уверен в этом?       — Абсолютно.       Впервые за весь разговор я смог посмотреть другу в глаза.       — Я рад, что Амалия идёт дальше, я тоже буду. И я рад, что теперь рядом с ней именно ты. Мешать вам я не стану. А разговор...       Я вздохнул. Больно признавать, но чувства к Амалии остались. Тяжело принять то, что она теперь с другим, особенно когда этот другой – твой хороший друг, который видел вас вместе счастливыми. Но виноват в произошедшем вовсе не Танту, способный на принятие изменений в жизни, и не Амалия, которая просто пытается помириться со своим прошлым и жить дальше, и вовсе не Джиа, совершенно случайно оказавшаяся заложницей ситуации. А я. И самое ужасное – эти чувства, наверное, не проходили никогда, только притупились со временем, стали чуть тише. Именно их затишье позволило мне подумать, что я могу быть счастлив с другими. Разве не в этом смысл? Когда одни люди уходят, всегда на смену им приходят другие. Это так же естественно, как смена сезонов: ты не можешь бороться с холодом и метелью, летящей прямо к тебе в глаза, не можешь потушить палящее летнее солнце, что так слепит в полдень. Ты просто принимаешь правила и пытаешься жить, в конце концов, приспосабливаясь. Сколько бы людей в моей жизни ни было, сколько бы сезонов и лиц ни сменялось, мне никогда не было так тяжело, как в этот осенний день, когда девушка, казавшаяся мне когда-то родственной душой, отдалялась, как тёплые майские дни, когда чувствуешь, как твоя жизнь только-только начинается. Самое страшное в такие моменты, что теперь запах весенних цветов и неотвратимый приход весны станет для тебя кошмаром, преследующим ежегодно. Так будет и с Амалией – навечно рядом, никогда не моя.       — А что если я скажу, что соврал тебе? — ухмылка появилась на лице друга, бокал вновь был в его руке. После моего неоднозначного и озадаченного взгляда он вздохнул, так и не коснувшись губами тонкого стекла, и продолжил: — Ты правда думаешь, что я стал бы встречаться с девушкой, которую любит мой друг?       Моя челюсть отвисла. Наконец, содержимое бокала в руках друга бесследно исчезло, и с каким-то торжественным лязгом он поставил его на стол.       — Какого же ты херового обо мне мнения, дружище! — с усмешкой сказал Танту.       — Так я... А ты... А она?       Продюсер протянул мне полупустую бутылку вина.       — Выпей. Бокалы нам больше ни к чему.       Сделав глоток из узкого горлышка, я чуть закашлялся, всё ещё не до конца понимая смысла его слов.       — Дыши. Мы не встречаемся. Я просто хотел, чтобы ты наконец понял, как она важна тебе.       Ещё один глоток терпкого напитка, и снова кашель.       — Ну ты и... — я поморщился. Вино — не самый мой любимый напиток.       — Да-да, я тоже бываю мудаком, — похлопал меня по спине Танту, — не удавись, а то так ты до разговора с Амалией не доживёшь. Кстати, о ней...       Он отошёл к столешнице, где всё это время его телефон разрывался от уведомлений. Хмуро посмотрев на экран, он ответил:       — Она скоро придёт обратно. И она всё ещё расстроена.       — То есть, сегодня мы уже не поговорим, — заключил я.       — Именно, — не отрываясь от экрана, ответил друг.       — Танту, — грустно протянул я, опуская подбородок на край столешницы, — что мне делать? Я ужасно виноват перед ней...       — Как одна безобидная шутка мощно повлияла на тебя, — удивлённо кивнул головой мужчина и убрал в карман свой телефон. — Для начала, нужно убрать осколки. Приступай.       — Почему я-то?! — я поспешил возразить другу.       — А нет, перехвалил. Ты всё ещё ничего не понимаешь.       Веник быстро оказался в моих руках.       — Ты расстроил Амалию, она опрокинула бокал, а потом ещё и прошлась по его осколкам. Ей больно, и она подавлена, а ты даже не понимаешь, почему именно тебе следует убрать стекло.       — Кажется, ты говоришь вовсе не про разбитый бокал.       — Так и есть. Давай, нам следует уйти раньше, чем придёт она.       Я принялся аккуратно сгребать маленькие острые кусочки стекла. Хотелось поскорее избавиться от напоминания об очередной собственной глупой ошибке. На самом деле, от новооткрывшейся правды легче не становилось. Ну вот я поговорю с Амалией, а что будет дальше? Как после этого разговора повернутся наши жизни? Можно бесконечно, до конца своих дней любить человека. Но иногда быть с ним куда больнее, чем быть без него. Да и вообще: почему я решил, что она сможет просто терпеть меня?!       — Ты слишком забегаешь вперёд, — ответил друг, когда я поделился своими размышлениями. — Она дорога тебе, но никто не говорит о любви. Она не возникает на пустом месте, и тем более не возникает после стольких ссор подряд.       Осколков больше не было — всё аккуратно собрано и завёрнуто в бумагу, чтобы не порезаться, пока несёшь их к мусорке.       — Что мне сейчас делать?       Мы стояли в прихожей, поочерёдно передавая друг другу бумажный свёрток и натягивая на ноги кроссовки. У Танту был план, с которым он упорно не делился. Мысленно я ждал, когда входная дверь резко распахнётся и на пороге будет стоять расстроенная Амалия. Тогда я бы обязательно ей всё объяснил и извинился. В самых смелых фантазиях я даже уговаривал её сбежать, и в итоге она соглашалась.       — Я слышал, как ты что-то напеваешь себе под нос, — наконец заговорил продюсер. — Мне нравится.       — Да это так, глупости... — растерялся я.       — Уверен? — бровь его потянулась вверх. — Кстати, Амалия тоже слышала. И ей интересно.       Я усмехнулся.       — Думаю, ей стоит дать немного пространства, прежде чем я заведу разговор о тебе. А ты, — указал он на меня, — тебе нужно отвлечься. Поэтому сейчас мы идём на студию. Посмотрим, что можно сделать из твоего «мычания».       — Это не мычание, — ответил я.       Танту поворачивал ключ в двери.       — У меня даже идея есть.       — Вот и отлично. Пошли.       По-летнему прохладный воздух расслаблял уставшую голову. На город постепенно опускалась ночь, беспокойная и полная веселья. В любой другой день я был бы в самом сердце ночной жизни города. Но сегодня я слишком измотан. Не замечаю, как снова начинаю напевать приевшийся мотив. Он появился из ниоткуда и больше не покидал моё сознание. В нём было что-то, что заставляло возвращаться к нему снова и снова, затмевая собой любые другие идеи. Это пугало и вдохновляло одновременно: либо это нечто гениальное, что будут напевать далеко за пределами Европы, либо это величайший провал, допущенный странным механизмом под названием «мозг». В такие моменты я обычно стараюсь просто получать удовольствие от процесса. Но сегодня мои мысли постоянно возвращались к вещам, не относящимся к музыке. И это откровенно пугало. Накануне самого важного события в моей жизни я думал о вещах, совершенно не связанных с ним. Я постоянно ловил себя на мыслях о предстоящем разговоре, думал, что лучше сказать Амалии при следующей встрече, и никак не мог сконцентрироваться на рабочем процессе. И хотя Танту уверял меня, что сегодня мы просто «экспериментируем со звучанием», чувствовал я себя отвратительно: никогда ещё ничто так сильно не отвлекало от самого любимого дела. Даже наркотики.       Отброшенный на другой конец студии телефон зазвонил, теперь уже отрывая нас обоих от работы. Полминуты мы молча смотрели в тёмный угол, где мерцал экран моего телефона.       — Ответишь? — не отрываясь от монитора, монотонным голосом интересовался Танту.       — Нет, — пытаясь сосредоточиться на звучании, отвечал я, — это неважно.       Тогда Танту настороженно взглянул на меня, поднялся с места и сделал несколько шагов в сторону невысокого стола, мельком глянул на имя контакта, тяжело вздохнул. Я трусливо отвёл взгляд от друга, направляющегося прямо ко мне с моим телефоном.       — Ты не прав. Это важно, — спокойно сказал он, тыча экраном мне в лицо.       Я прекрасно и без этого знал, что звонит мне Джиа. То, что вчера я называл «занят», быстро перерастало в раздражение. Точнее, было им последние сутки. Я просто не признавал этого.       — Потом перезвоню. Возвращаемся к работе.       Я повернулся обратно к широкому монитору, желая поскорее закончить неприятный разговор. Телефон не прекращал звонить, полностью захватывая мой слух и не давая нормально расслышать музыку. Две совершенно разные мелодии смешивались в моей голове. Танту был прав, предлагая мне отвлечься, однако отвлекающие факторы всё равно догоняли меня. Вспоминая Джию, я невольно вспоминал, как некрасиво поступил, оставив её одну, и как некрасиво поступаю сейчас, когда на физическом уровне чувствую отвращение от одного только экрана, где высвечивается её имя. За этим я невольно вспоминал Амалию, и стыд с новой волной накрывал меня, но снова перед Джией. Потому что я не просто оставил её, а потому что заставил думать, будто я уехал, чтобы работать.       Это же не так. Стоило только признаться. Однако признаться в этом значило признаться в ряде грубых ошибок, а признать ошибки означало принять последствия – осязаемость проблем, которые я создавал так долго. И всё это прямо накануне исполнения одной из моих самых заветных мечт, когда нужна максимальная собранность и трезвая от любых вещей голова.       С каждым гудком я всё больше мечтал исчезнуть. Не в смысле умереть – уехать куда-нибудь, где не ловит мобильный, где он просто соединение металла, стекла и проводов. Я не хотел знать в эту секунду ни Джию, так сильно желавшую услышать меня, ни Амалию, не желающую знать меня вовсе. Что думает Танту об этой ситуации, я догадывался, и мои догадки подтвердились тут же:       — Это твой шанс вернуться в настоящее, — мужчина наклонился к клавиатуре и нажал на паузу. Мелодия, над которой мы работали весь вечер, затихла, оставляя меня наедине с неприятным повторяющимся рингтоном телефона.       Я осторожно принял в руки телефон и ещё пару секунд смотрел в экран. Физически, я мог провести пальцем по экрану, принимая звонок, сделать уставший, но радостный голос, извиниться перед девушкой, рассказать о проблемах и плотном графике и как Танту вместе с Финном заставляют меня трудиться с утра до ночи. А после я бы пошутил и обязательно услышал её милый смех, узнал, что у неё нового, внимательно выслушал её и переспросил подробности. И обязательно бы добавил: «Я скучаю». И так было полгода: честно и искренне, без притворства и лжи. Я представлял, как когда-нибудь (точно не в ближайшие пару лет) мы будем гостить в её родном доме, в кругу её большой семьи. Я буду лучше ради нас, но в первую очередь ради неё. И в один из теплых летних дней под итальянским небом, я бы обязательно спросил у её отца разрешение на помолвку – тихую, только для нас двоих.       Как всё это могло исчезнуть вмиг?       Экран телефона погас. В студии повисла тишина.       – Ты только хуже делаешь, – прервал молчание Танту, – вам нужно поговорить.       – Не сейчас, я же сказал! – опять кричу я.       Друг лишь слегка приподнимает брови и поджимает губы. Понимая, что я перегибаю, говорю тише: – Я не могу…       – А потом тем более не сможешь, – самодовольно усмехнулся Танту, – она заслуживает хотя бы просто услышать тебя. Не говоря уже об остальном.       – О каком остальном? – огрызаюсь.       – Ты сам прекрасно знаешь. Хватит строить из себя дурака. Ты не забыл Амалию. И ты надеешься… Нет, даже не так. Ты хочешь убедиться, что и она не забыла о тебе. Ещё немного, и все это поймут, включая Джию.       Стоило только упомянуть это имя, как все мои образы в голове о счастливой жизни с Джией рушатся. Теперь в каждой секунде, проведенной рядом с ней, я видел Амалию. Каждый день и каждую ночь, где я целую не Джию. Где в порыве страсти, с каждым резким движением внутри, я кричу другое имя. Как волна удовольствия накрывает меня, и я смотрю не в голубые яркие глаза Джии, а в черные, как пустота, глаза Амалии.       Я даже видел это чёртово предложение. Если бы эти два года мы были вместе, какова вероятность, что на пальце Амалии уже сверкал бы бриллиант? По крайней мере, она намного выше, ведь Джие я даже ответить не могу.       Безумие, чистое и невыносимое. Я одновременно ненавидел и любил. Хотелось одновременно вцепиться в тонкую длинную шею бывшей девушки и при этом со всей нежностью коснуться её губ своими. Прижать к стене, больно и неаккуратно толкнув перед этим, но осторожно гладить её по волосам перед сном. Как я могу испытывать одновременно самые приятные и самые отвратительные чувства? Невозможно закрыть глаза и не видеть её. Самые смелые представления о будущем расцветали, если в нём была она. Такое реальное, словно оно ждёт меня в пятнадцати минутах пешком от моего дома. Словно всё уже произошло и она моя. Я открою дверь не в пустую и холодную квартиру, а в дом, где тепло и уютно, куда хочется возвращаться, где меня ждут.       А самое главное: не будь я мудаком, она бы была сейчас там. Пускай без поцелуя перед дверью (хоть мы оба ужасно соскучились), без горячего ужина и смеха, без вечерних объятий перед сном и без этого взгляда, который я помню как сейчас: тёплого, полного любви и уверенности в нас.       Но была бы она. Смущённая таким соседством, по-прежнему милая и добрая, каким бы уёбком я ни был по отношению к ней. Я зарываюсь пальцами в свои волосы, вдыхаю побольше воздуха в лёгкие. Эти образы такие реальные, что сводят с ума.       – Сегодня вряд ли получится поработать, – говорю я, после чего резко срываюсь с места и быстрым шагом направляюсь к выходу.       Я не должен, я не могу. Ветер не приводит меня в реальность, несбыточные мечты не покидают, пока я иду быстрым шагом домой.       Какой же я идиот. Ненавижу её просто за то, что она появилась в моей жизни, когда я только начал жить. Заслуживает ли она эту ненависть? Нет, никогда. Но я продолжаю её ненавидеть – просто за то, что до сих пор люблю.       Дома, не снимая обуви и верхней одежды, я иду к дивану, где лежит подушка, из которой почти выветрился её запах. Из шкафчика на кухне достаю бутылку пряного виски. Хочу не думать о несбыточном хотя бы сегодня.       Танту заверил: он обязательно уговорит Амалию на разговор. Но как передать простыми словами все те чувства, что разрывают изнутри? Если я самому себе не могу объяснить, как я себя чувствую, находясь рядом, даже просто думая о нас, то как я ей объясню? И поймёт ли Амалия?       Конечно, она всегда понимала.       Даже пытаясь забыться, я смутно видел, как наши пальцы крепко переплетаются; мне казалось, я даже чувствовал её тонкие ладони в своих, как аккуратно она опускает свою голову мне на плечо и как вся комната наполняется запахом шоколада и алкоголя. Как бы мне ни сойти с ума, дожидаясь, что мы всё-таки поговорим.       Три дня тянулись вечно: всеми доступными мне способами я старался не возвращаться к моментам, где мы были счастливы когда-то – к тому, как она прижималась ко мне перед тем как уснуть, и как мягко целовала в уголки губ, когда просыпалась. Я больше не мог ждать.       Ноги сами несли меня к соседнему дому. Сердце вырывалось из груди. Амалия готова поговорить. К моменту, когда я стоял в прихожей у друга, я надеялся просто избавиться от всех тех эмоций, что накрывали меня последние дни. А дальше – будь что будет.       – Она в хорошем настроении, – тихо произнёс Танту.       Гостиная его квартиры была в странном беспорядке: мебель отодвинута к стенам, на полу – десятки небольших, размером с открытку, фотографий. Друг подошёл к Амалии и мягко дотронулся до её плеча.       Солнечный свет, сочившийся из окон, как нимб обрамлял гордый профиль девушки. Такой она была не от мира сего, нереальной, мифическим божеством. В руках её – кипа таких же, как и на полу, чёрно-белых фотографий.       Коротко кивнув моему другу, девушка устремила свой пристальный, изучающий взгляд на меня.       И мягко, будто не было никакого расставания, улыбнулась.